Три чашки чая Релин Дэвид

Глава 16

Красная бархатная коробочка

Ни человек, ни другое живое существо не может жить вечно под вечным небом. Самые прекрасные женщины, самые образованные мужчины, даже сам Мохаммед, слышавший голос Аллаха, — все старятся и умирают. Все временно в этом мире. Небо переживает все. Даже страдание.

Бова Джохар, поэт балти, дед Музафара Али

Мортенсон представлял, сколь непростым путем движется посланец Верховного совета аятолл на юго-восток — из Ирана в Афганистан и далее в Пакистан. Он будто видел внутренним взором маленького горного пони, пробирающегося по заминированной долине Шомали и высокогорным перевалам Гиндукуша. В седельной суме гонца лежало постановление Совета. Грег мысленно пытался задержать всадника, насылал перед ним камнепады, оползни и лавины. Надеялся, что путь его займет годы.

Ибо если гонец принесет недобрые вести, Мортенсону навсегда будет заказан путь в Пакистан…

ЕСЛИ ГОНЕЦ ПРИНЕСЕТ НЕДОБРЫЕ ВЕСТИ, МОРТЕНСОНУ НАВСЕГДА БУДЕТ ЗАКАЗАН ПУТЬ В ПАКИСТАН…

На самом деле красная бархатная коробочка с постановлением Верховного совета аятолл была отправлена из Кома в Исламабад почтой. Она благополучно прибыла в Скарду. Там постановление размножили и распространили среди клириков Северного Пакистана для публичного чтения.

Пока Верховный совет рассматривал дело Мортенсона, в Пакистан заслали шпионов, которым было поручено разузнать все об американце, работающем в самом сердце шиитского Пакистана.

«Из многих школ мне сообщали, что к ним приезжали странные люди и расспрашивали о программе обучения, — рассказывает Парви. — Не пропагандируют ли школы христианство? Не распространяют ли западный образ жизни и вседозволенность? Наконец ко мне приехал иранский мулла. Он откровенно спросил, видел ли я, чтобы „этот неверный“ пил спиртное или пытался соблазнить мусульманских женщин. Я честно ответил, что в моем присутствии доктор Грег никогда не пил спиртного, что он женатый человек, который уважает свою жену и детей, что он никогда не пытался обольстить женщин балти. Также я сказал мулле, что он может приехать с инспекцией в любую нашу школу. Я готов обеспечить ему транспорт и возместить все расходы на подобную поездку. „Мы уже были в ваших школах“, — ответил он и очень вежливо поблагодарил за то, что я уделил ему время».

Апрельским утром 1998 года Парви пришел к Мортенсону в отель «Инд» и сообщил, что их обоих вызывают в мечеть.

Грег побрился и надел лучшую рубашку.

Как и многое в шиитском Пакистане, мечеть имама Бара скрыта от глаз посторонних. Она стоит за высокими глинобитными стенами, которые не радуют глаз никакими украшениями. Внешний мир может видеть за ними лишь высокий сине-зеленый минарет с громкоговорителями, с помощью которых муэдзин созывает правоверных на молитву.

Грег и Парви прошли через внутренний двор и ступили под сводчатую арку мечети. Мортенсон отодвинул тяжелый коричневый бархатный занавес и оказался во внутреннем святилище храма. Ни один неверный никогда не переступал этого порога. Грег сосредоточился и переступил порог правой ногой, как того требовал исламский обычай.

МОРТЕНСОН ОТОДВИНУЛ ТЯЖЕЛЫЙ КОРИЧНЕВЫЙ БАРХАТНЫЙ ЗАНАВЕС И ОКАЗАЛСЯ ВО ВНУТРЕННЕМ СВЯТИЛИЩЕ МЕЧЕТИ. НИ ОДИН НЕВЕРНЫЙ НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТУПАЛ ЭТОГО ПОРОГА.

Внутри его ожидали восемь членов Совета мулл в черных тюрбанах. По суровости, с какой поздоровался с ним Сайед Мохаммед Аббас Рисви, можно было предположить худшее. Грег с Парви опустились на роскошные исфаханские[52] ковры. Сайед Аббас предложил членам Совета сесть рядом, потом сел сам и положил перед собой небольшую коробочку из красного бархата.

Он медленно и церемонно снял с коробочки крышку и вынул из нее сверток пергамента, перевязанный красной лентой. Развязал ленту, развернул пергамент и строго посмотрел на Мортенсона.

«Почтенный Сочувствующий Бедным, — начал читать элегантную вязь фарси Сайед Аббас. — Наш Священный Коран учит, что все дети должны получать образование, в том числе наши дочери и сестры. Твой благородный труд соответствует высшим принципам ислама и направлен на помощь бедным и больным. В Священном Коране нет указаний на то, что неверный не может помогать нашим мусульманским братьям и сестрам. Мы приказываем нашим священнослужителям в Пакистане не мешать осуществлению твоих благородных намерений. Посылаем тебе наше разрешение, благословение и молитвы».

Сайед Аббас свернул свиток, положил его в красную бархатную коробочку и с улыбкой протянул Мортенсону. А потом пожал ему руку. Грег обменялся рукопожатиями со всеми членами Совета. От радости у него закружилась голова. «Это означает… — пробормотал он. — Фетва… Значит…»

«Забудь об этом ограниченном, жадном человеке, — улыбаясь, сказал Парви. — Нас благословил верховный муфтий Ирана. С этой минуты ни один шиит не будет мешать твоей работе. Иншалла».

Сайед Аббас приказал подать чай. Теперь, когда официальная часть осталась позади, все немного расслабились. «Я хотел обсудить с тобой еще одно дело, — сказал он. — Мы хотим предложить тебе сотрудничество».

«НАС БЛАГОСЛОВИЛ ВЕРХОВНЫЙ МУФТИЙ ИРАНА. С ЭТОЙ МИНУТЫ НИ ОДИН ШИИТ НЕ БУДЕТ МЕШАТЬ ТВОЕЙ РАБОТЕ. ИНШАЛЛА».

* * *

Той весной известие о постановлении иранского муфтия распространилось по Балтистану быстрее, чем ледниковые реки стекают в долины с вершин Каракорума. Утренние совещания в вестибюле отеля «Инд» стали настолько многолюдными, что двух столов уже не хватало и пришлось перебраться в банкетный зал наверху. Обсуждения становились все более шумными. Пока Грег находился в Скарду, к нему каждый день приезжали гонцы из сотен отдаленных деревень. Все они предлагали новые проекты. Получив одобрение Верховного совета аятолл, Мортенсон мог спокойно работать в Балтистане.

Он стал обедать прямо на кухне отеля. Только здесь было возможно спокойно съесть омлет или овощное карри,[53] не отвечая на вопросы и обращения. Только тут у него не просили возродить добычу полудрагоценных камней или отремонтировать деревенскую мечеть.

Хотя Мортенсон этого еще не понимал, в его жизни начался новый этап. Больше не было времени на то, чтобы общаться с каждым просителем, хотя поначалу он пытался это делать. Он и раньше был занят, но теперь казалось, что в сутках явно не хватает часов шести-семи. Приходилось вычленять из сплошного потока прошений те проекты, которые можно было реально осуществить.

Сайед Аббас, влияние которого в высокогорных долинах было крайне велико, прекрасно понимал потребности каждой общины. Он был согласен с Мортенсоном в том, что только образование поможет бороться с бедностью. Но понимал, что у детей Балтистана есть более насущная проблема. В таких деревнях, как Чунда в долине Шигар, каждый третий младенец не доживает и до года. Антисанитария и отсутствие чистой питьевой воды — вот основные причины детской смертности.

Мортенсон с пониманием отнесся к этим словам.

В НЕКОТОРЫХ ДЕРЕВНЯХ КАЖДЫЙ ТРЕТИЙ МЛАДЕНЕЦ НЕ ДОЖИВАЕТ И ДО ГОДА. АНТИСАНИТАРИЯ И ОТСУТСТВИЕ ЧИСТОЙ ПИТЬЕВОЙ ВОДЫ — ВОТ ОСНОВНЫЕ ПРИЧИНЫ ДЕТСКОЙ СМЕРТНОСТИ.

Прежде чем растение начнет приносить плоды, его нужно тщательно поливать. Дети должны вырасти, прежде чем смогут пойти в школу. Вместе с Сайед Аббасом Рисви Грег отправился к вождю Чунда, Хаджи Ибрагиму, и убедил его предоставить рабочих для обеспечения деревни чистой питьевой водой. Присоединиться к проекту решили и жители четырех соседних деревень. Сотни рабочих по десять часов в день рыли канавы и траншеи. Работу удалось закончить за неделю. По трубам, закупленным Мортенсоном, чистая родниковая вода поступила в пять деревень.

«Я прислушиваюсь к мнению Сайед Аббаса Рисви, — говорит Мортенсон. — Он относится к тому типу священнослужителей, которыми я глубоко восхищаюсь. Умеет превратить сочувствие в действие, не ограничиваясь словами. Он живет в реальном, а не в книжном мире. Благодаря его трудам женщинам Чунды больше не нужно каждый день проходить много километров, чтобы принести в дом чистую воду. Детская смертность в регионе, где проживает две тысячи человек, сократилась наполовину».

ЖЕНЩИНАМ ЧУНДЫ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНО КАЖДЫЙ ДЕНЬ ПРОХОДИТЬ МНОГО КИЛОМЕТРОВ, ЧТОБЫ ПРИНЕСТИ В ДОМ ЧИСТУЮ ВОДУ. ДЕТСКАЯ СМЕРТНОСТЬ В РЕГИОНЕ СОКРАТИЛАСЬ НАПОЛОВИНУ.

Перед отъездом в Пакистан Мортенсон провел заседание совета директоров, на котором было принято решение о строительстве весной и летом 1998 года еще трех школ. Главным для Грега было строительство школы в родной деревне Музафара. За последние годы Музафар серьезно сдал. Сила, которой он поражал всех на Балторо, иссякла. Он стал хуже слышать. Так бывает со многими балти, которые годами работают в условиях высокогорья. Старость подкрадывается коварно и незаметно, как снежный барс.

Халде, родная деревня Музафара, располагалась в плодородной долине Хуше, на берегу реки Шьок — в том месте, где течение замедляется перед впадением в Инд. Это было идеальная пакистанская деревня. Оросительные каналы тянулись по аккуратным полям. Улицы прятались в тени раскидистых абрикосов и шелковичных деревьев.

«Халде напоминала мне Шангри-Ла, — вспоминает Мортенсон. — Сюда я мечтал привезти все свои книги, сбросить ботинки и поселиться на долгое-долгое время». Музафар, когда его трудовая деятельность подошла к концу, хотел спокойно провести в родной деревне свои последние годы: в окружении садов, детей и внуков, подальше от страны вечного льда и снега.

Строительство шло по отработанной схеме. Мортенсон, Парви и Махмал приобрели участок земли между двумя абрикосовыми рощами и с помощью местных жителей за три месяца построили прочную каменную школу на четыре класса. Все расходы составили чуть больше двенадцати тысяч долларов.

Дед Музафара, Бова Джохар, был поэтом. Его имя славилось по всему Балтистану. Музафар же всю жизнь работал простым носильщиком и не занимал в Халде видного положения. Но вот он сумел организовать строительство школы и этим завоевал уважение односельчан. При этом Музафар, как и все, трудился на стройплощадке, справляясь с делами гораздо более тяжелыми, чем были под силу молодым.

Стоя перед построенной школой и глядя, как дети Халде поднимаются на цыпочки, чтобы заглянуть сквозь стеклянные окна в классы, где осенью им предстоит учиться, Музафар обеими руками сжал руку Грега.

«Мои дни на этой земле сочтены, Грег-сахиб, — сказал он. — Я хотел бы еще много лет трудиться вместе с тобой, но Аллах в великой мудрости своей лишил меня сил…»

Мортенсон обнял старого друга, который так часто помогал ему в поисках верного пути. Руки Музафара все еще были сильны. Он так сжал американца, что захватило дух. «Что ты будешь делать?» — спросил Грег.

«Поливать деревья», — просто ответил старый балти.

* * *

Мохаммед Аслам Хан был ребенком в те времена, когда в долине Хуше, в тени ледников Машербрума, еще не было дорог. Прошли годы, он стал подростком, но мало что изменилось в жизни его деревни Хуше. Летом он с другими мальчишками отгонял овец и коз на высокогорные пастбища, а женщины в домах делали кефир и сыр. С пастбищ была видна гора Чого-Ри, «Большая гора», или К2, как ее называли во всем остальном мире. Ее острая вершина выглядывала из-за широкого плеча Машербрума.

Осенью Аслам со своими друзьями водил по кругу вокруг шеста шесть могучих яков, чтобы те своими тяжелыми копытами молотили убранную пшеницу. Долгие зимние дни и ночи он старался держаться как можно ближе к очагу. За самое теплое место в доме приходилось бороться с пятью братьями, тремя сестрами и домашним скотом.

Такова была жизнь. И каждый мальчишка в Хуше знал, что она будет идти именно так. Но отец Аслама, Голова Али, был вождем деревни. Все говорили, что Аслам — самый умный ребенок в семье, и у отца были на него другие планы.

В конце весны, когда погода устоялась, но река Шьок все еще стремительно несла ледниковые воды, Голова Али разбудил сына до рассвета и приказал ему собираться в дорогу. Аслам не понимал, что происходит. Но увидев, как отец собирает его мешок и заворачивает кусок твердого овечьего сыра в чистую тряпицу, заплакал.

Спорить с отцом было немыслимо, но можно было задать вопрос.

«Почему я должен уезжать?» — спросил он сквозь слезы, ища поддержку у матери. В свете масляной лампы мальчик увидел на ее глазах слезы.

«Ты идешь в школу», — ответил отец.

Аслам шел за отцом два дня. Как каждый мальчишка в Хуше, он отлично знал узкие горные тропы, которые вились по голым скалам, словно плющ по каменной стене. Но так далеко от дома он еще не уходил. Где-то внизу виднелась темная земля, освободившаяся от снега. Машербрум остался далеко позади — как и весь знакомый мир.

«ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН УЕЗЖАТЬ?» — СПРОСИЛ ОН СКВОЗЬ СЛЕЗЫ, ИЩА ПОДДЕРЖКУ У МАТЕРИ. «ТЫ ИДЕШЬ В ШКОЛУ», — ОТВЕТИЛ ОТЕЦ.

Когда тропа привела к берегу Шьока, Голова Али повесил сыну на шею кожаный мешочек с двумя золотыми монетами. «Когда, иншалла, ты попадешь в город Хаплу, найдешь там школу. Отдашь сахибу — директору школы эти монеты в уплату за твое образование».

«Когда же я вернусь домой?» — спросил Аслам, пытаясь сдержать дрожь в голосе.

«Ты сам узнаешь», — ответил отец. Голова Али надул шесть козьих пузырей, связал их в плот. Так балти переправляются через глубокие реки, которые невозможно преодолеть вброд.

«Теперь держись крепче», — сказал отец.

Аслам не умел плавать.

«Когда отец столкнул плот в воду, я не совладал с собой и закричал. Он был сильным и гордым мужчиной. Но, отплывая, я видел слезы в его глазах».

Плот унес Аслама далеко от отца. Теперь он мог плакать открыто — никто не видел этого. Река стремительно неслась вперед, и мальчика охватил настоящий ужас. Это длилось десять минут, а может быть, два часа. Постепенно течение замедлилось, а река стала шире. Аслам увидел людей на дальнем берегу и стал грести к ним.

«Незнакомый старик выловил меня из воды и завернул в теплое одеяло из шерсти яка, — вспоминает Аслам. — Я все еще дрожал и плакал. Он спросил меня, почему я оказался в реке, и я передал ему слова отца».

«Не бойся, — сказал старик. — Ты смелый мальчик, раз забрался так далеко от дома. Когда-нибудь ты вернешься, и все будут относиться к тебе с уважением». Он дал ему пару смятых рупий и вывел на дорогу к Хаплу.

История Аслама стала известна по всей долине Хуше. Он шел по дороге в город, и каждый встречный давал ему немного денег на учебу. «Люди были так добры, что я воспрял духом, — вспоминает Аслам. — Очень скоро добрался до государственной школы в Хаплу и стал учиться изо всех сил».

Хаплу оказался самым большим городом, в каком когда-либо бывал Аслам. Ученики в школе встретили его негостеприимно. Они дразнили новичка за то, что он так бедно одет. «У меня была обувь из шкуры яка и шерстяная одежда, а все школьники ходили в красивой форме», — вспоминает Аслам. Учителя пожалели мальчика, собрали деньги и купили ему белую рубашку, коричневый свитер и черные брюки, чтобы он был одет так же, как другие мальчики. Аслам носил форму каждый день, а по ночам чистил ее в меру сил. После первого года обучения он отправился домой в долину Хуше. Новая форма произвела на односельчан глубокое впечатление. Старик, встретивший мальчика в дороге, не ошибся в своих предсказаниях.

«Я вошел в деревню, — вспоминает Аслам, — в чистой и красивой форме. Все смотрели и говорили, что я изменился. Все уважали меня. Я понял, что должен оправдать эту честь».

В 1976 году, когда Аслам окончил десятый класс школы в Хаплу, ему предложили должность в администрации Северных территорий. Но он решил вернуться домой и после смерти отца стал вождем Хуше. «Я видел, как тяжело живут люди в долинах, и решил, что мой долг — бороться за улучшение жизни в родной деревне», — рассказывает Аслам.

Аслам обратился к чиновникам. Ему удалось убедить администрацию в необходимости построить дорогу к деревне Хуше. Потом он задумал добиться выделения средств на небольшую школу для двадцати пяти мальчиков, которая расположилась бы в пустующей ферме. Но ему было трудно уговорить жителей деревни отправить своих детей учиться: по мнению взрослых, дети должны были помогать им на полях. Школа так и не была построена.

«Я ВИДЕЛ, КАК ТЯЖЕЛО ЖИВУТ ЛЮДИ В ДОЛИНАХ, И РЕШИЛ, ЧТО МОЙ ДОЛГ — БОРОТЬСЯ ЗА УЛУЧШЕНИЕ ЖИЗНИ В РОДНОЙ ДЕРЕВНЕ», — РАССКАЗЫВАЕТ АСЛАМ.

Когда дети Аслама подросли, он понял, что для того, чтобы дать им образование, ему необходима помощь. «Аллах благословил меня девять раз, — рассказывает Аслам. — У меня было пять мальчиков и четыре девочки. Самой умной среди них была Шакила. Ей было негде учиться, и она была слишком мала, чтобы отправить ее из дома. Хотя за годы через нашу деревню прошли тысячи альпинистов, ни один из них не захотел помочь детям. До меня доходили слухи о большом американце, который строит школы для мальчиков и девочек по всему Балтистану. Я решил разыскать его».

Весной 1997 года Аслам два дня ехал на джипе в Скарду. Он добрался до отеля «Инд» и спросил Мортенсона, но ему сказали, что американец уехал в долину Бралду и может пробыть там несколько недель. «Я оставил письмо с приглашением в мою деревню, — рассказывает Аслам, — но он мне не ответил». Наступил июнь 1998 года. Водитель джипа сообщил ему, что американец находится рядом, в деревне Хане.

«ДО МЕНЯ ДОХОДИЛИ СЛУХИ О БОЛЬШОМ АМЕРИКАНЦЕ, КОТОРЫЙ СТРОИТ ШКОЛЫ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ И ДЕВОЧЕК ПО ВСЕМУ БАЛТИСТАНУ. Я РЕШИЛ РАЗЫСКАТЬ ЕГО».

«Той весной я вернулся в Хане, — рассказывает Мортенсон, — чтобы созвать джиргу, то есть общий сход. Я хотел, чтобы люди сместили Джанджунгпу, который к тому времени стал вождем Хане, а я смог бы наконец-то построить в деревне школу». Но Джанджунгпа не собирался отказываться от титула вождя и от замысла построить альпинистскую школу. Он вызвал полицию, сообщив о подозрительном чужаке в пограничном районе. «Он сказал, что я шпионю в пользу злейшего врага Пакистана — Индии», — улыбается Грег.

Пока Мортенсон пререкался с полицейским, требовавшим от него документы, в деревню приехал Аслам. «Я сказал американцу: „Я — вождь деревни Хуше. Я пытался встретиться с вами в прошлом году, — вспоминает Аслам. — Приезжайте к нам вечером выпить чая“». Мортенсон с радостью воспользовался поводом, чтобы уехать из Хане. Он пребывал в твердом убеждении, что эта деревня проклята.

Аслам был новатором во всех отношениях. Стены своего дома он расписал ярким геометрическим узором. Дом показался Мортенсону несколько смахивающим на африканский, но он сразу почувствовал себя в нем уютно. Они пили чай на крыше, и Грег слушал историю своего нового друга. Когда восходящее солнце окрасило ледяные вершины Машербрума в розовый цвет и настало время завтрака, Мортенсон согласился передать средства, выделенные советом директоров на школу в Хане, деревне Хуше.

«Я ДУМАЛ, МНЕ ПРИДЕТСЯ УНИЖЕННО УМОЛЯТЬ АМЕРИКАНЦА. НО ОН РАЗГОВАРИВАЛ СО МНОЙ, КАК БРАТ. ГРЕГ — ОЧЕНЬ ДОБРЫЙ, МЯГКОСЕРДЕЧНЫЙ И ВЕЖЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК», — ВСПОМИНАЕТ АСЛАМ.

«Я разыскивал его по всему Балтистану и с удивлением узнал, что доктор Грег совсем рядом, — вспоминает Аслам. — Я думал, мне придется униженно умолять американца. Но он разговаривал со мной, как брат. Грег — очень добрый, мягкосердечный и вежливый человек. Впервые встретившись с ним, я буквально в него влюбился. Его полюбили все мои дети и все семьи Хуше».

Школа, которую жители деревни Хуше построили летом 1998 года с помощью Института Центральной Азии, пожалуй, оказалась самой красивой в Северном Пакистане. Мортенсон во всем советовался с вождем, доверяя вкусу Аслама. Здание украшено алыми деревянными наличниками на оконных и дверных проемах, резной окантовкой крыши. Вдоль ограды школьного двора растут огромные подсолнухи. Летом они поднимаются выше самого высокого ученика. Из окон школы открывается вид на величественный гребень Машербрума — неудивительно, что местные дети ставят перед собой высокие цели.

* * *

Старшая дочь Аслама, Шакила, рассказывает нам о школе в Хуше, которая открылась, когда ей было восемь лет. Сегодня девушка учится в государственной женской высшей школе в Хаплу и живет в доме, снятом для нее отцом. Миловидная Шакила сидит на круглом шерстяном ковре рядом с отцом и улыбается из-под кремовой узорчатой шали.

«Сначала, когда я только начала ходить в школу, многие жители нашей деревни считали, что девочке не пристало учиться, — говорит Шакила. — Они говорили, что я все равно буду работать в поле, как все женщины, так к чему же забивать голову всякими книжными глупостями? Но я знала, как высоко мой отец ценит образование, поэтому не слушала их и упорно училась».

«Я старался дать образование всем своим детям, — говорит Аслам, кивая на старших братьев Шакилы, которые уже стали студентами и теперь живут в Хаплу, присматривая за сестрой. — Но эта девочка обратила на себя мое внимание еще в раннем детстве».

Смущаясь, Шакила прикрывает лицо шалью. «Я вовсе не особенная, — говорит она. — Но школу в Хуше окончила с хорошими оценками».

Учиться в Хаплу оказалось труднее. Она показывает отцу оценки за экзамен по физике. Ей стыдно, что она набрала всего 82 балла. «Учиться трудно, но я стараюсь, — говорит она. — В Хуше я была лучшей ученицей. Зато здесь всегда найдется старший ученик или учитель, который может помочь».

После того как была построена дорога, путь Шакилы к высшему образованию в Хаплу не был таким опасным, как у ее отца к начальной школе. Но и ей пришлось преодолевать серьезные трудности. «Шакила — первая девочка в долине Хуше, которая получит высшее образование, — с гордостью говорит Аслам. — И теперь все девочки берут с нее пример».

Услышав похвалу отца, Шакила снова закрывает лицо шалью. «Отношение к обучению детей у жителей Хуше начинает меняться, — говорит она. — Когда я возвращаюсь в деревню, то вижу, что все девочки учатся. Их матери говорят мне: „Шакила, мы ошибались. Ты правильно сделала, что прочитала эти книги и решилась уехать так далеко от дома. Ты — гордость нашей деревни“».

КОГДА Я ВОЗВРАЩАЮСЬ В ДЕРЕВНЮ, ТО ВИЖУ, ЧТО ВСЕ ДЕВОЧКИ УЧАТСЯ. ИХ МАТЕРИ ГОВОРЯТ МНЕ: «ШАКИЛА, МЫ ОШИБАЛИСЬ. ТЫ ПРАВИЛЬНО СДЕЛАЛА, ЧТО РЕШИЛАСЬ УЕХАТЬ ТАК ДАЛЕКО ОТ ДОМА. ТЫ — ГОРДОСТЬ НАШЕЙ ДЕРЕВНИ».

«Мне бы хотелось стать доктором, — говорит Шакила, — и работать там, где можно быть полезной. Теперь я знаю, что мир очень велик, а я видела только малую его часть».

Успехи Шакилы в учебе вдохновили не только женщин долины Хуше, но и ее старших братьев. Восемнадцатилетний Якуб в течение года учился в университете Лахора, но провалил шесть из восьми экзаменов. Перевелся в колледж в Хаплу. Теперь он серьезнее относится к учебе, хочет стать правительственным чиновником. «У меня нет выбора, — говорит Якуб, поправляя бейсболку с золотой звездой. — Сестра для меня пример. Она упорно учится, так что и я тоже должен это делать».

Шакила набрала 100 баллов за экзамен по урду. Аслам с нежностью гладит страницу зачетки с оценкой, как золотой самородок, найденный на дне реки Шьок. «За это я благодарю всемилостивого Аллаха, — говорит Аслам, — и господина Грега Мортенсона».

В Северном Пакистане тысячи людей говорили то же самое летом и осенью 1998 года…

* * *

Вернувшись в Пешавар, Грег объехал лагеря беженцев. Сотни тысяч людей бежали из Афганистана от безжалостного режима талибов. Их нужно было кормить, где-то селить и учить. Конечно, в таких условиях о строительстве школ не могло быть и речи. Но в лагере Шамшату, юго-западнее Пешавара, Мортенсон организовал своеобразные курсы. Восемьдесят учителей проводили уроки для четырех тысяч афганских учеников. Грег согласился выплачивать учителям зарплату, пока беженцы остаются в Пакистане.

Поскольку в Северном Пакистане распространены глазные заболевания, Мортенсон пригласил американского специалиста по катаракте — доктора Джеффа Табина. Тот бесплатно сделал операции шестидесяти пожилым пациентам в Скарду и Гилгите. Единственного офтальмолога Балтистана, доктора Нияза Али, Грег отправил в современную глазную больницу в Непале. После курса переподготовки тот смог выполнять операции самостоятельно, а доктор Табин вернулся в Америку.

ПОСКОЛЬКУ В СЕВЕРНОМ ПАКИСТАНЕ РАСПРОСТРАНЕНЫ ГЛАЗНЫЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ, МОРТЕНСОН ПРИГЛАСИЛ АМЕРИКАНСКОГО СПЕЦИАЛИСТА ПО КАТАРАКТЕ — ДОКТОРА ДЖЕФФА ТАБИНА.

Мортенсон решил: школы его Института должны давать детям начальное образование, до пятого класса; кроме того, надо обратить особое внимание на обучение девочек.

«Если обучать мальчиков, они уезжают работать в города, — объясняет он. — А девочки остаются дома, начинают играть видную роль в жизни деревни и сохраняют все, чему их научили. Если хочешь изменить культуру, нужно улучшать санитарно-гигиенические условия и бороться с детской смертностью. А для этого необходимо давать образование девочкам».

Мортенсон объезжал деревни на своем зеленом «лендкрузере», встречался со старейшинами и уговаривал их подписать обязательство ежегодно увеличивать количество девочек в каждой школе на 10 процентов, если они хотят и дальше получать поддержку Института.

«Даже если девочки будут учиться только до пятого класса, — говорит Грег, — в Пакистане все изменится». Совет директоров Института Центральной Азии разделяет эту точку зрения.

Жена Джорджа Маккауна, Карен, которая основала начальную школу в Сан-Франциско, вошла в совет директоров ИЦА. Новым его членом также стал Абдул Джаббар. Этот пакистанский профессор преподает в городском колледже Сан-Франциско. Теперь в совете стали работать профессиональные преподаватели.

Сегодня Институт руководит работой десятков пакистанских школ. Джулия Бергман вместе с двумя преподавателями городского колледжа, Джой Дьюригелло и Бобом Ирвином, организовала в Скарду летние курсы подготовки учителей. Педагоги имеют доступ к специально организованной библиотеке. Школы Института работают по той же программе, что и любая государственная школа в Пакистане. Здесь нет уроков «сравнительных культур», так популярных на Западе. В программе нет ничего, что консервативные религиозные лидеры могли бы расценить как «антиисламские» предметы. Но в то же время в этих школах нет места для пропаганды фундаменталистского ислама, чему учат во многих пакистанских медресе.

«Я не хочу, чтобы пакистанские дети мыслили как американцы, — говорит Мортенсон. — Я просто хочу дать им сбалансированное неэкстремистское образование. Эта идея лежит в основе всего, что мы делаем».

«Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ПАКИСТАНСКИЕ ДЕТИ МЫСЛИЛИ КАК АМЕРИКАНЦЫ, — ГОВОРИТ МОРТЕНСОН. — Я ПРОСТО ХОЧУ ДАТЬ ИМ СБАЛАНСИРОВАННОЕ НЕЭКСТРЕМИСТСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ».

Каждый успешно осуществленный проект укрепляет репутацию Мортенсона в Северном Пакистане. Его фотографии висят на стенах домов и на лобовых стеклах джипов. Ислам запрещает поклоняться «ложным идолам», и в Пакистане нет такого пантеона богов, как в индуистских странах. Но, как и в Индии, некоторые общественные деятели там завоевывают глубокое уважение и почтение, фактически переходя в ранг святых.

Таким светским святым стал крикетист Имран Хан. А сейчас по суровым ущельям и скалистым долинам Балтистана распространяется легенда о «замечательном неверном» — докторе Греге.

Глава 17

Вишневые деревья на песке

Думаю, вы согласитесь со мной, что сегодня самое опасное место в мире — это полуостров Индостан и пограничная линия в Кашмире.

Президент Билл Клинтон, перед отъездом из Вашингтона в дипломатический миротворческий визит в Индию и Пакистан

Фатима и Амина жили в деревне Бролмо в долине Гултори. В тот день они работали в поле. Неожиданно раздался выстрел индийской артиллерийской батареи, которая расположилась всего в двенадцати километрах от деревни. Фатима увидела, как снаряд несется к ним по безоблачному синему небу. Потом раздался взрыв…

Фатима предпочитает не вспоминать о том, что было, когда посреди работающих в поле людей разорвался 155-миллиметровый снаряд. Иные воспоминания подобны камням, которые раскладывают среди углей, чтобы выпекать на них хлеб: они слишком горячи, чтобы к ним прикасаться. На поле валялись тела и фрагменты тел, а взрывы все гремели и гремели, сливаясь в непрерывную канонаду.

На индийских картах район, в котором стоит деревня Бролмо, обозначен как «оккупированный Пакистаном Кашмир»…

Амина схватила Фатиму за руку, и девочки вместе с односельчанами со всех ног бросились к горным пещерам, где можно было укрыться от беспощадного обстрела. Но им казалось, что бегут они слишком медленно.

НА ПОЛЕ ВАЛЯЛИСЬ ТЕЛА И ФРАГМЕНТЫ ТЕЛ, А ВЗРЫВЫ ВСЕ ГРЕМЕЛИ И ГРЕМЕЛИ, СЛИВАЯСЬ В НЕПРЕРЫВНУЮ КАНОНАДУ.

Они укрылись в спасительной темноте пещеры. Фатима не может или не хочет говорить о том, почему Амина вернулась под обстрел. Скорее всего, ее старшая сестра бросилась за другими детьми. Снаряд разорвался прямо у входа в пещеру, Фатима потеряла сознание. С этого момента жизнь сестер изменилась раз и навсегда…

* * *

27 мая 1999 года Мортенсон сидел в офисе, оборудованном в подвале его дома в Монтане, и изучал информацию о вспышке вооруженного конфликта между Индией и Пакистаном в Кашмире.

С момента разделения Британской Индии по религиозному признаку на два государства[54] (исламское большинство населения бывшей английской колонии проживает в Пакистане, индуистское — в Индии) Кашмир оставался взрывоопасным регионом. Его раздел не был закреплен официальными соглашениями о границах, и это стало причиной многолетнего ожесточенного спора между двумя странами. Для пакистанцев Кашмир — символ религиозных гонений, которым мусульмане подвергались в Британской Индии. Для индийцев — жемчужина, вырвать которую из индийского венца не позволено никому, — особенно участникам Фронта освобождения Джамму и Кашмира, которых в Индии считают террористами.

РАЗДЕЛ КАШМИРА НЕ БЫЛ ЗАКРЕПЛЕН ОФИЦИАЛЬНЫМИ СОГЛАШЕНИЯМИ О ГРАНИЦАХ, И ЭТО СТАЛО ПРИЧИНОЙ МНОГОЛЕТНЕГО ОЖЕСТОЧЕННОГО СПОРА МЕЖДУ ИНДИЕЙ И ПАКИСТАНОМ.

В 1971 году, после нескольких десятилетий непрерывных вооруженных стычек, страны договорились о «линии контроля». Эту линию провели по территории настолько гористой и безжизненной, что она, казалось бы, исключала возможность военного вторжения для обеих сторон конфликта. Но перестрелки на ней продолжались.

«Я узнал о постоянных многолетних перестрелках с человеческими жертвами, и это меня потрясло, — вспоминает Мортенсон. — Индийская и пакистанская армии построили наблюдательные пункты и разместили артиллерийские батареи прямо на ледниках. Сразу после утреннего чая индийцы выпускали из огромных шведских пушек пару снарядов в сторону пакистанских постов. Пакистанская армия отвечала несколькими выстрелами после завершения утренней молитвы. Особых проблем не возникало. В сентябре, когда становилось холодно, наблюдательные пункты сворачивались до весны».

Но в апреле 1999 года, когда потеплело раньше, чем обычно, вооруженный конфликт вспыхнул с неожиданной силой. По всей видимости, премьер-министр Пакистана Наваз Шариф решил испытать боеспособность Индии. (Годом раньше Пакистан поразил весь мир, проведя пять успешных испытаний ядерного оружия. Установление вооруженного паритета с более мощным соседом спровоцировало всплеск национальной гордости.) Около восьмисот тяжело вооруженных исламских боевиков пересекли «линию контроля» в Гултори и заняли позиции на территории индийского Кашмира (штат Джамму и Кашмир). Как утверждает Индия, во вторжении принимали участие не только моджахеддины, но и переодетые в гражданское солдаты северной легкой пехотной бригады — элитного военного подразделения, созданного для защиты северных территорий Пакистана.

Пакистанцам удалось захватить индийские позиции настолько незаметно, что раскрыли их только через месяц, когда разведка индийской армии обнаружила, что высоты в районе города Каргил заняты пакистанской армией.

Премьер-министр Индии Атал Бихари Ваджпайи обвинил Шарифа в военном вторжении на территорию Индии. Тот ответил, что речь идет о «борцах за свободу», которые действуют без поддержки со стороны пакистанской армии. Просто эти люди решили присоединиться к борьбе мусульман Кашмира за освобождение от индийских агрессоров. Однако обнаруженные на убитых солдатах северной легкой пехотной бригады документы говорили об ином.

26 мая 1999 года Ваджпайи отдал индийской авиации приказ атаковать позиции пакистанцев. Это произошло впервые за последние двадцать лет. Индийские бомбардировщики «МиГ» и истребители «Мираж» вступили в бой. Укрывшиеся в горах моджахеддины, используя американские ракеты «стингер», полученные в Афганистане, в первые же дни конфликта сбили «МиГ» и вертолет «Ми-17».

Это военное столкновение вошло в историю под названием «Каргилского конфликта».

Необъявленные войны, подобные «действиям по наведению порядка» (так в первые годы официально называли военные действия США во Вьетнаме), часто недооценивают, поскольку их названия звучат довольно сглаженно. Слово «конфликт» не передает объема и масштаба индийских бомбардировок; потери индийских войск составляют сотни погибших солдат. По информации Индии, под перекрестным огнем в зоне конфликта погибли тысячи гражданских лиц. Индийская армия ежедневно выпускала по позициям противника по пять тысяч артиллерийских снарядов, мин и ракет.

Хотя Индия продолжает это отрицать, но гражданские источники утверждают, что очень часто стрельба с ее стороны открывалась без оснований — по деревням, которые находились рядом с «линией контроля». По данным организации GlobalSecurity.org, весной и летом 1999 года по территории Пакистана было выпущено более 250 тысяч индийских снарядов, бомб и ракет. Такой высокой плотности огня не было на планете со времен Второй мировой войны.

В одной из обстреливаемых деревень жила Фатима Батул…

Мортенсон, чувствуя себя совершенно беспомощным, практически переселился в свой подвальный офис, откуда постоянно звонил знакомым из пакистанской армии. Услышанное лишало его сна. Тысячи беженцев из зоны конфликта пешком переходили высокогорные перевалы и оказывались в Скарду — изможденные, больные, страдающие. Этим людям нужна была помощь, которой в Балтистане не мог оказать никто.

ТЫСЯЧИ БЕЖЕНЦЕВ ИЗ ЗОНЫ КОНФЛИКТА ПЕШКОМ ПЕРЕХОДИЛИ ВЫСОКОГОРНЫЕ ПЕРЕВАЛЫ И ОКАЗЫВАЛИСЬ В СКАРДУ — ИЗМОЖДЕННЫЕ, БОЛЬНЫЕ, СТРАДАЮЩИЕ. ПОМОЩЬ ИМ НЕ МОГ ОКАЗАТЬ НИКТО.

Грег забронировал билет на авиарейс в Исламабад.

* * *

«Это красивейшее место на планете», — думал Мортенсон, проезжая в «лендкрузере» по плато Деосай на пути в Балтистан. По равнинам плато были разбросаны пятна ярко-фиолетового люпина — словно мазки кисти смелого художника. Грег забрался так далеко от людей, что встречал целые стада непуганых горных козлов. Дикие животные с полным безразличием наблюдали за продвижением его автомобиля. На западе можно было видеть Рупальскую стену Нанга Парбата, одну из самых крупных скал на земле…

* * *

В Исламабаде Мортенсона встречали Хусейн, Апо и Фейсал. Апо убедил его отправиться в Скарду по почти непроходимым дорогам плато Деосай, поскольку Каракорумское шоссе было забито конвоями, доставлявшими в зону военных действий боеприпасы и амуницию, а оттуда — тела мучеников-шахидов.

КАРАКОРУМСКОЕ ШОССЕ БЫЛО ЗАБИТО КОНВОЯМИ, ДОСТАВЛЯВШИМИ В ЗОНУ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ БОЕПРИПАСЫ И АМУНИЦИЮ, А ОТТУДА — ТЕЛА МУЧЕНИКОВ-ШАХИДОВ.

На плато Грегу ничто не угрожало, поскольку высокогорные перевалы, ведущие сюда из Индии, все еще были покрыты снегом. Но оказалось, что и здесь снуют многочисленные пикапы «тойота» с бородатыми талибами в черных тюрбанах. Те, кто направлялся на северо-восток, при встрече приветственно размахивали автоматами и гранатометами. Раненые, двигавшиеся на юго-запад, с гордостью демонстрировали свои повязки.

Следом за ранеными ехали четыре конвоя с вооруженными боевиками. Громкими сигналами они согнали «лендкрузер» Грега с дороги.

«Апо! — крикнул Мортенсон, пытаясь перекричать работавший двигатель. — Ты когда-нибудь видел так много талибов?»

«Кабульцы всегда сюда приезжали, — ответил Апо и осуждающе покачал головой. Ему не нравились те, кто развязал в Балтистане кампанию насилия. — Но их никогда не было так много. Наверное, они очень спешат стать мучениками».

Когда они прибыли в Скарду, стало ясно, что это — прифронтовой город. Огромные грузовики стояли плотными рядами. В них грузили гробы, накрытые пакистанскими флагами. В небе кружили зеленые вертолеты. Мортенсон еще никогда не видел, чтобы их было так много. Пастухи-гожары, пакистанские цыгане, перегоняли облезлых коз прямо через город, пробираясь между военными машинами. Скот направлялся к границе с Индией — пакистанской армии нужно было продовольствие.

КОГДА ОНИ ПРИБЫЛИ В СКАРДУ, СТАЛО ЯСНО, ЧТО ЭТО — ПРИФРОНТОВОЙ ГОРОД.

Возле отеля «Инд» были припаркованы два черных пикапа «тойота» со светло-голубыми номерами Объединенных Арабских Эмиратов. Машины стояли очень неудобно, водители джипов не могли проехать, но почему-то даже не гудели. В вестибюле Мортенсон встретил управляющего Гуляма и его брата Назира. Они обнялись. За одним из больших столов пили чай двое бородатых мужчин. Их одежда была покрыта пылью.

«Более крупный мужчина посмотрел на нас и сказал: „Чай!“, знаком подозвав меня, — вспоминает Мортенсон. — Роста он был немалого. Я это запомнил, потому что всегда был самым высоким в Балтистане. У него были… как это?.. настоящие брыли. И огромный живот. Я знал, что такой грузный человек не мог пройти через высокогорный перевал, поэтому понял, что передо мной не простой боевик, а более важная персона, большой командир».

Отвернувшись от бородачей, Гулям сделал Мортенсону предостерегающий знак.

«Понимаю», — кивнул Грег и направился к столу. Он пожал руки мужчинам. У спутника «командира» была длинная клочковатая борода почти до пояса. Руки загорели так, что казалось: они вырезаны из темного дерева. Мортенсон встал у стола и заметил, что оба его собеседника придерживают ногами хорошо смазанные автоматы «АК-47».

МОРТЕНСОН ЗАМЕТИЛ, ЧТО ОБА ЕГО СОБЕСЕДНИКА ПРИДЕРЖИВАЮТ НОГАМИ ХОРОШО СМАЗАННЫЕ АВТОМАТЫ «АК-47».

«Ре khayr raghie, — сказал первый на языке пушту. — Добро пожаловать».

«Khayr ose», — почтительно ответил Мортенсон. После восьмидневного пребывания в Вазиристане он неплохо выучил пушту.

«Kenastel! — приказал командир. — Садись!».

Мортенсон сел, а затем перешел на урду, чтобы случайно не допустить какого-нибудь промаха. Голова Грега была замотана черно-белым клетчатым платком, как у Ясира Арафата. Платок защищал от вездесущей пыли, но боевики восприняли его как сигнал политической поддержки. И предложили Грегу чаю.

«Командир представился как Гуль Мохаммед, — вспоминает Мортенсон. — Он спросил, американец ли я. Думаю, что врать не имело смысла: они все равно узнали бы правду». Мортенсон почти незаметно кивнул Фейсал Байгу, который стоял в паре метров от стола. Телохранитель отошел и сел рядом с Апо и Парви.

«Билл Клинтон — о'кей!» — сказал Гуль Мохаммед на английском, выразительно поднимая большой палец. Клинтону не удалось установить мир между Израилем и Палестиной, но в 1994 году он, пусть и с опозданием, все же послал американские войска в Боснию, чтобы остановить истребление мусульман сербами-христианами. Такого моджахеддины, вроде Гуля, никогда не забывают.

Мохаммед одобрительно положил руку на плечо американца. Мортенсон почувствовал запах его тела и жареной баранины. «Ты солдат», — сказал араб.

«Я был солдатом, — ответил Грег. — Много лет назад. Теперь я строю школы для детей».

«Ты знаешь подполковника Сэмюэля Смита из Форт-Ворта в Техасе? — спросил второй боевик. — Он тоже американский солдат. Мы с ним навели шороху в Спин-Болдаке![55]». При этих словах моджахеддин громко топнул своим тяжелым армейским ботинком.

МОХАММЕД ОДОБРИТЕЛЬНО ПОЛОЖИЛ РУКУ НА ПЛЕЧО АМЕРИКАНЦА. МОРТЕНСОН ПОЧУВСТВОВАЛ ЗАПАХ ЕГО ТЕЛА И ЖАРЕНОЙ БАРАНИНЫ. «ТЫ СОЛДАТ», — СКАЗАЛ АРАБ.

«Мне жаль, — ответил Мортенсон, — но я не знаю подполковника Смита. Америка велика».

«Большая и сильная страна. В Афганистане Аллах был на нашей стороне, — ухмыляясь, сказал Гуль. — И американские „стингеры“ тоже».

Мортенсон спросил, не с фронта ли они. Гуль Мохаммед с воодушевлением стал рассказывать, что он там видел. Поведал, что моджахеддины смело сражались, но индийские самолеты жестоко расстреляли тех, кто защищал позиции в горах. Индийские пилоты научились сбрасывать бомбы с таких высот, что достать их ракетами уже не удавалось. «Да и пушки них неслабые, — сказал Гуль. — Швеция — мирная страна, но продает суровое оружие».

Боевики стали расспрашивать Мортенсона о его работе. Узнав, что он дал возможность учиться четырем тысячам детей афганских беженцев-суннитов в Пешаваре и детям шиитов Балтистана, одобрительно покачали головами. Гуль сказал, что он жил в долине Дариле — в том самом месте, где моджахеддины блокировали мост, когда Грег впервые ехал в Корфе по Каракорумскому шоссе на арендованном грузовике. «В нашей долине очень нужны школы, — сказал Гуль. — Почему бы тебе не отправиться с нами и не построить их там, штук десять или двадцать? Даже для девочек… Без проблем».

«В НАШЕЙ ДОЛИНЕ ОЧЕНЬ НУЖНЫ ШКОЛЫ, — СКАЗАЛ ГУЛЬ. — ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ НЕ ОТПРАВИТЬСЯ С НАМИ И НЕ ПОСТРОИТЬ ИХ ТАМ, ШТУК ДЕСЯТЬ ИЛИ ДВАДЦАТЬ? ДАЖЕ ДЛЯ ДЕВОЧЕК…»

Мортенсон объяснил, что у его организации очень ограниченный бюджет и все проекты должны быть сначала одобрены советом директоров. Представив себе, как он стал бы рассказывать о подобной просьбе, с трудом подавил улыбку. Но все же пообещал обсудить этот вопрос на следующем заседании совета.

К девяти вечера, сколь напряженной ни была обстановка в вестибюле отеля «Инд», Мортенсон почувствовал, что у него слипаются глаза. За время поездки по плато Деосай он почти не спал. Боевики со свойственным пуштунам гостеприимством спросили, не хочет ли он заночевать с ними. Но Гулям и Назир, как всегда, приготовили для американца маленькую тихую комнату поодаль от остальных номеров. Грег объяснил пуштунам, что у него уже есть ночлег, поклонился, приложив руку к сердцу, и отправился спать.

И тут из кухни выглянуло тощее рыжее привидение с вытаращенными голубыми глазами и потянуло его за рукав. Это был здешний поваренок и носильщик Ага Ахмед. Он давно выглядывал в вестибюль через щелку в двери и с напряжением наблюдал за беседой Грега с боевиками.

«Доктор Грик! — яростно зашептал он, испуганно оглядываясь. — Это был Талибан!»

«Я знаю», — с улыбкой ответил Мортенсон и пошел к себе.

* * *

Утром Сайед Аббас позвонил Мортенсону. Грег еще не слышал, чтобы пакистанец был так встревожен. Обычно тот вел себя со спокойным достоинством и говорил так же размеренно, как и перебирал бусины своих четок. Но тем утром слова лились из него со скоростью горного потока. Война — это настоящая катастрофа для жителей долины Гултори, говорил он. Никто не знает, сколько крестьян было убито или ранено индийскими бомбами и снарядами. В Скарду уже прибыло две тысячи беженцев, еще тысячи в страхе попрятались по пещерам, выжидая удобного момента, чтобы бежать из родных мест.

Сайед Аббас сказал, что он уже обращался в администрацию Северных территорий и к Верховному комиссару ООН по делам беженцев, но… Местные власти заявили, что у них нет средств на то, чтобы бороться с таким масштабным кризисом. Из ООН ответили, что не будут помогать семьям из Гултори, поскольку они не являются международными беженцами — они не пересекали границ между государствами.

«Что нужно людям?» — спросил Грег.

«Все, — ответил Аббас. — Но в первую очередь вода».

В СКАРДУ УЖЕ ПРИБЫЛО ДВЕ ТЫСЯЧИ БЕЖЕНЦЕВ, ЕЩЕ ТЫСЯЧИ В СТРАХЕ ПОПРЯТАЛИСЬ ПО ПЕЩЕРАМ, ВЫЖИДАЯ УДОБНОГО МОМЕНТА, ЧТОБЫ БЕЖАТЬ ИЗ РОДНЫХ МЕСТ.

Сайед Аббас отвез Мортенсона, Апо и Парви в новый палаточный лагерь, расположенный западнее Скарду. Выгоревшие на солнце пластиковые палатки установили в песчаных дюнах возле аэродрома. Машина съехала с шоссе. Грег и его спутники вышли из нее и направились к лагерю беженцев. Над ними с оглушительным ревом пронеслись французские истребители «Мираж» пакистанской армии. Вокруг аэродрома в укреплениях, обложенных мешками с песком, были установлены орудия противовоздушной обороны, направленные в небо в сторону границы с Индией.