Остров Проклятых Лихэйн Деннис

И тут он захохотал. Последний раз он так смеялся, когда Долорес была еще жива. Отголоски смеха, сталкиваясь друг с другом и возвращаясь к нему, смешивались с новыми взрывами, обтекали стены и выплескивались наружу, в океан.

— А ураган вы тоже подстроили? — Он хлопнул по столу от избытка чувств. — Интересно, доктор, как вам это удалось?

— Подстроить ураган невозможно, — ответил Коули.

— Да уж, — сказал Тедди. — Даже у вас не получится. — И еще раз со смехом хлопнул по столу.

Главврач посмотрел на его руку, потом ему в глаза.

— Но существует такая вещь, как метеопрогноз, Эндрю. С поправкой на особенности островной жизни.

Тедди покачал головой. Прилипшая к губам улыбка, из которой ушло тепло, вероятно, выглядела глупой и беспомощной.

— Вы, ребята, не из тех, кто сдает позиции.

— Ураган был составной частью вашей фантазии, — сказал Коули. — Нам пришлось его дожидаться.

— Все вранье, — парировал Тедди.

— Вранье? Тогда объясните, откуда мы знаем анаграммы. Объясните, каким образом дети на фотографиях и в ваших снах — одни и те же. Ведь если бы это были дети Рейчел Соландо, то вы их не могли видеть. Объясните мне, Эндрю, происхождение фразы, которую я произнес при вашем появлении: «Малыш, ты почему весь мокрый?» Считаете, что я читаю мысли?

— Нет, — сказал Тедди. — Считаю, что я был мокрый.

На момент показалось, что Коули сейчас взорвется. Но он сделал глубокий вдох, сложил руки и положил их на стол.

— Ваш пистолет был наполнен водой. Ваши шифры, Эндрю, говорят сами за себя. Вы сами с собой играете в игры. Взять хотя бы ваши записи в дневнике. Например, последнюю. Взгляните. Три строчки. Девять букв. Для вас расшифровать это — пара пустяков. Взгляните.

Тедди опустил взгляд на страницу.

13(M)-21(U)-25(Y)-18(R)-1(A)-5(E)-8(H)-15(0)-9(I)

— У нас нет на это времени, — вмешался Лестер Шин. — Поймите, все изменилось. Я о психиатрии. Тут идет своя война, и мы ее проигрываем.

M-U-Y-R-A-E-H-O-I

— Вот как? И кто же эти «мы»? — рассеянно спросил Тедди.

— Те, кто считают, что путь к сознанию лежит не через втыкание пестика для колки льда в мозг или лошадиные дозы опасных медикаментов, а через честное сведение счетов с человеческим «я».

— Честное сведение счетов с человеческим «я», — повторил Тедди. — Ух ты, здорово.

Три строчки, сказал Коули. Вероятно, по три буквы в строке.

— Послушайте, — сказал Шин. — Если мы с вами потерпим неудачу, это будет наше глобальное поражение. В данный момент власть находится в руках хирургов, но это ненадолго. Штурвал перехватят фармацевты, вот только медицина от этого менее варварской не станет. Разве что на поверхности. То же зомбирование с помощью мощных препаратов, которое происходит сейчас, продолжится под более приемлемой публичной вывеской. Здесь же, в этой клинике, Эндрю, все упирается в вас.

— Меня зовут Тедди. Тедди Дэниелс.

Первая строка, подумал Тедди, это, вероятно, «you».

— Нэринг уже запланировал операционное исследование на базе вашего дела, Эндрю.

Тедди оторвался от страницы.

Коули подтвердил эту информацию кивком.

— Нам дали на все про все четыре дня. Если мы потерпим неудачу, вас ждет операция.

— Какая?

Коули посмотрел на Шина, но тот был занят изучением сигареты.

— Какая? — повторил свой вопрос Тедди.

Коули уже хотел ответить, но Шин его опередил.

— Трансорбитальная лоботомия, — произнес он усталым голосом.

Тедди сморгнул, опустил взгляд на страницу и отыскал в шифре второе слово: «are».

— Как Нойса, — отозвался он. — Сейчас вы мне скажете, что его здесь тоже нет.

— Он здесь, — возразил Коули. — Многое из того, что вы рассказывали о нем доктору Шину, правда. Но домой, в Бостон, он не возвращался. И в тюрьме вы с ним не встречались. Он в этой клинике с августа пятидесятого. В какой-то момент, видя положительную динамику, его перевели из корпуса С в корпус А. Где вы его и избили.

Тедди оторвался от шифра.

— Я — что?

— Вы его избили. Две недели назад. До полусмерти.

— За что?

Коули глянул на Шина.

— За то, что он назвал вас Лэддисом, — сказал Шин.

— Неправда. Я видел его вчера, и он…

— Да?

— Он ни разу не назвал меня Лэддисом, уж точно.

— Нет? — Коули перевернул страничку тетради. — У меня есть распечатки ваших разговоров. Магнитофонная запись лежит в офисе, так что обойдемся распечатками. Посмотрим, знаком ли вам этот текст. — Он поправил очки и склонился над страницей. — Цитирую… «Все дело в тебе, Лэддис. С самого начала. А я сбоку припека. Одно звено в цепочке».

Тедди помотал головой.

— Он не называл меня Лэддисом. Вы сместили акценты. Он говорил, что дело в вас… то есть во мне… и в Лэддисе.

Коули засмеялся:

— Ну вы и жук.

Тедди улыбнулся:

— То же самое я думаю про вас.

Коули снова обратился к распечатке:

— Как насчет этого? Помните, как вы спросили Нойса, что у него с лицом?

— Конечно. Я спросил, кто его так отделал?

— Ваши доподлинные слова: «Кто это сделал?» Правильно?

Тедди кивнул.

— На что Нойс ответил — я цитирую — «ты».

— Да, но…

Коули разглядывал его, как энтомолог насекомое под увеличительным стеклом.

— Да?

— Он выражался…

— Я вас слушаю.

Тедди никак не мог подыскать правильные слова, чтобы выстроить их в цепочку, в такой подвижной состав.

— Он хотел сказать… — Тедди говорил медленно, подбирая слова, — то, что я не сумел помешать его возвращению в эту клинику… косвенным образом… привело к его избиению. Он не утверждал, что я его избил.

— Он сказал: «Это сделал ты».

Тедди пожал плечами:

— Пусть так, но мы с вами расходимся в интерпретации его слов.

Коули перевернул страницу.

— А как насчет этого пассажа? Нойс говорит: «Они знали. Неужели непонятно? Все, что у тебя на уме. Весь твой план. Это их игра. Отлично разыгранная пьеса. Все это придумано для тебя».

Тедди привалился к спинке стула.

— Столько пациентов, столько людей, с которыми якобы я прожил вместе почти два года, и никто не сказал мне ни слова о том, что я целых четыре дня участвую в этом маскараде?

Коули закрыл тетрадь.

— Они к этому привыкли. Вы уже год как разгуливаете с этой пластиковой бляхой. Сначала я подумал, что это будет хороший тест: дать ее вам и посмотреть, как вы себя поведете. Но что вы с ней так далеко зайдете, я и представить себе не мог. Откройте свой бумажник и скажите мне: она пластиковая?

— Дайте мне сначала разгадать шифр.

— Вы уже почти разгадали. Остались три буквы. Вам помочь, Эндрю?

— Тедди.

Коули покачал головой:

— Эндрю. Эндрю Лэддис.

— Тедди.

Коули наблюдал за тем, как он расставляет буквы на странице.

— О чем тут говорится?

Тедди засмеялся.

— Скажите нам.

Он мотнул головой.

— Поделитесь с нами, прошу вас.

— Вы это подстроили. Вы всюду расставили зашифрованные послания. Вы придумали Рейчел Соландо, использовав имя моей жены. Все это ваших рук дело.

— О чем идет речь в последнем шифре? — медленно, с расстановкой спросил Коули.

Тедди перевернул тетрадь, чтобы они оба могли прочесть:

YOU

ARE

HIM^[19]

— Довольны? — спросил Тедди.

Коули встал. Он выглядел обессиленным. Дошедшим до ручки. Когда он заговорил, в его голосе была опустошенность, которой Тедди прежде в нем не замечал.

— Мы надеялись. Мы надеялись, что нам удастся вас спасти. Мы поставили на кон свою репутацию. А сейчас пойдут разговоры о том, что мы позволили больному реально разыграть свой величайший бред, взамен же получили несколько травмированных охранников и сожженную машину. К профессиональным насмешкам я отношусь спокойно. — Он присел на подоконник и выглянул в квадратное оконце. — Может, я перерос это заведение. Или оно меня переросло. Но недалек тот день, пристав, когда медицина вытравит из человека все человеческое. Вы меня понимаете?

Тедди немного помолчал.

— Не совсем.

— Неудивительно. — Коули сложил руки на груди. В комнате на какое-то время воцарилась тишина, если не считать звуков бриза и океанского прибоя. — Вы солдат с отличиями, хорошо натренированный в рукопашном бою. За время, проведенное здесь, вы покалечили восьмерых охранников, не считая сегодняшних двоих, четырех пациентов и пятерых санитаров. Мы с доктором Шином боролись за вас долго и упорно. Но большинство персонала и вся верхушка пенитенциарной системы требуют от нас результата, в противном случае вас сделают абсолютно недееспособным.

Он слез с подоконника, снова подошел к столу и, опершись на него руками, подался вперед, держа Тедди под прицелом своих пасмурно-печальных глаз.

— Это была наша последняя попытка, Эндрю. Если вы не признаете, что вы тот, кто вы есть, и сделали то, что сделали, если вы не предпримете усилий, чтобы приплыть к берегу здравого смысла, то не в нашей власти будет вас спасти.

Он протянул ему руку.

— Ну что? — сказал он охрипшим голосом. — Эндрю. Пожалуйста. Помогите мне спасти вас.

Тедди принял эту руку и ответил крепким, недвусмысленным рукопожатием и таким же недвусмысленным взглядом. А еще улыбкой.

— Хватит называть меня Эндрю.

24

Его отвели в корпус С в наручниках.

Там его препроводили в полуподвальный этаж, где больные провожали его криками из камер. Они обещали его избить. Изнасиловать. Один поклялся, что разделает его, как свиноматку, и будет смаковать по кусочку.

В камере его с двух сторон караулили охранники, пока медсестра делала ему в плечо укол.

От ее волос пахло земляничным мылом. Когда она наклонилась, он ощутил ее дыхание и сразу ее узнал.

— Вы выдавали себя за Рейчел, — сказал он.

— Держите его, — попросила медсестра.

Охранники вцепились ему в плечи и вытянули руки по швам.

— Это были вы. Только с крашеными волосами. Вы — Рейчел.

— Не дергайтесь, — сказала она и вонзила иглу.

Он перехватил ее взгляд.

— Вы отличная актриса. Нет, я правда вам поверил. Все эти слова про вашего погибшего Джима. Очень убедительно, Рейчел.

Она отвела взгляд.

— Меня зовут Эмили, — сказала она и вытащила иглу. — А теперь поспите.

— Ну пожалуйста, — позвал он ее, когда она пошла к выходу.

Она обернулась уже в дверях.

— Это же были вы.

Она призналась — нет, не кивком, а глазами, неуловимым движением ресниц и одарила его улыбкой, такой безрадостной, что ему захотелось поцеловать ее волосы.

— Спокойной ночи, — сказала она.

Он не почувствовал, как охранники сняли с него наручники, не слышал, как они ушли. Звуки из соседних камер сошли на нет, воздух затвердел, превратившись в янтарь, а сам он лежал навзничь на влажной туче, и ноги-руки стали губками.

Он погрузился в сон.

Во сне они с Долорес жили в доме на берегу озера.

Им пришлось уехать из города.

Город дышал убогостью и насилием.

К тому же она спалила их квартиру в Баттонвуде.

Чтобы избавиться от призраков.

Ему снилось, что их любовь — это сталь, которой не страшны ни огонь, ни дождь, ни удары молота.

Ему снилось, что Долорес безумна.

Как-то маленькая Рейчел, когда он был уже пьяненький, но не настолько, чтобы не суметь прочитать ей сказку на ночь, перебила его:

— Папа?

— Что, солнышко? — спросил он.

— Мама иногда на меня странно смотрит.

— Странно — это как?

— Просто странно.

— Тебе становится смешно?

Она покачала головой.

— Нет?

— Нет, — подтвердила она.

— И как же она тогда на тебя смотрит?

— Как будто я ее сильно расстроила.

Он поправил одеяло, поцеловал ее на прощание, потерся носом о ее шею и заверил, что она никого не расстроила. Просто не может расстроить. Ни сейчас, ни в будущем.

Другая ночь. Он собирается лечь в постель, а Долорес, уже лежащая в кровати, потирает шрамы на запястьях и говорит ему:

— Когда ты уходишь в другое место, одна твоя половина остается там.

Он снимает часы и кладет их на тумбочку.

— Какое другое место, детка?

— А вторая половина… — она прикусывает губу, и вид у нее такой, словно она сейчас начнет бить себя по лицу кулаками, — лучше бы она совсем не возвращалась.

Она считала местного мясника шпионом. Говорила, что он ей улыбается, пока с ножа капает кровь, и что он знает русский.

Она говорила, что иногда чувствует, как этот нож вонзается ей в грудь.

Однажды маленький Тедди, когда они смотрели бейсбольную игру в Фенвей-парке, сказал ему:

— Я хотел бы жить здесь.

— Мы здесь и так живем.

— Нет, в парке.

— А чем тебе не нравится наш дом?

— Слишком много воды.

Тедди отхлебнул из фляжки и задумался. Его старший сын для своего возраста был высокий и сильный, но он часто пускал слезу и пугался по пустякам. Вот они, нынешние подростки, избалованные и изнеженные в эпоху экономического бума. Была бы жива моя мать, подумал Тедди, она бы научила внуков быть твердыми и сильными. Этот мир на них плевать хотел. Он никому ничего не дает. Только забирает.

Конечно, подобные уроки должен преподать отец, но без матери они не будут до конца усвоены.

Долорес же забивала им головы всякими снами и фантазиями, слишком часто водила их в кино, в цирк и на ярмарки.

Он отхлебнул еще из фляжки и сказал сыну:

— Слишком много воды. Еще что?

— Ничего, сэр.

Он спрашивал ее:

— Что не так? Чего я не делаю? Что я тебе недодаю? Как мне сделать тебя счастливой?

На что она отвечала:

— Я счастлива.

— Неправда. Скажи, что я должен сделать, и я это сделаю.

— Я в порядке.

— То ты вся кипишь, а то порхаешь, как бабочка.

— Что из двух тебя не устраивает?

— Это пугает детей и меня тоже. Ты не в порядке.

— Ничего подобного.

— Постоянно хандришь.

— Нет, — возражала она. — Это ты хандришь.

Он поговорил со священником, и тот пару раз к ним зашел. Поговорил с ее сестрами, и старшая, Далила, приехала к ним как-то на недельку из Виргинии. На какое-то время это помогло.

Они оба избегали разговоров о докторах. Доктор нужен психам, а она не псих. Просто напряжена и несчастна.

В тот вечер на тротуаре возле клуба «Кокосовая роща» он заглянул в такси через открытое окно, и они оказались лицом к лицу.

И он тогда подумал:

Я тебя знаю. Я знаю тебя сто лет и только ждал, когда ты, наконец, появишься. Долгие годы.

Я знал тебя еще в утробе матери.

Вот так, не больше и не меньше.

Он не рвался уложить ее в постель, как любой отбывающий на фронт солдат, так как точно знал, что вернется домой. Не для того же боги так выстроили звезды и помогли ему встретить свою вторую половину, чтобы тут же у него отнять.

Он просунул голову в окно машины и сказал ей:

— Не волнуйся, я вернусь.

Она тронула пальцем его лицо и сказала:

— Ты уж постарайся.

Ему снилось, что он вернулся в их дом у озера.

Две недели он преследовал одного типа — от доков в Южном Бостоне до Талсы, с десятком остановок в промежутке, постоянно отставая на полшага, пока не столкнулся с ним нос к носу, выйдя из мужского туалета на заправочной.

В одиннадцать утра он вошел в дом, радуясь тому, что сегодня рабочий день, мальчики в школе, а значит, он может сразу рухнуть на постель и отлежаться, сейчас же он ощущал усталость в каждой косточке. Он налил себе двойного скотча и громко позвал Долорес. Она была на заднем дворе и вошла со словами:

— Там мало оставалось.

Он повернулся к ней со стаканом в руке.

— Ты о чем, милая?

И тут он увидел, что она совершенно мокрая, как будто только что вышла из-под душа в своем старом темном платье с выцветшими узорами. Она была босиком, вода капала с волос, стекала с подола.

— Детка, ты почему вся мокрая? — спросил он.

— Там мало оставалось, — повторила она, ставя бутылку на рабочий столик. — Я не уснула.

С этими словами она снова вышла во двор.

Тедди видел, как она, петляя и покачиваясь, направляется к беседке. Он поставил выпивку на столик и взял в руки бутылку. Это была настойка опия, прописанная ей врачом после больницы. Уезжая в командировку, он отмерял нужную дозу, переливал во флакончик и оставлял для нее в аптечке. Бутылку же запирал на ключ в подвале.

Страницы: «« « ... 1718192021222324 » »»