Молот ведьм Образцов Константин
— А, к Белле, к блондинке, — сообразила она и заорала через весь коридор — Белла! Белла!
В ответ на ее зов хлопнула дверь в глубине и зазвучала тяжелая поступь. Белла была тут как тут. Она вышла, покачиваясь на каблуках, с трудом выдерживавших вес огромного, грузного тела; белые икры были покрыты синеватыми сеточками вздувшихся вен, дешевое синтетическое кружево лиловой комбинации растянулось на груди и животе, складки на котором соперничали с грудью размером. Копна пергидрольных, осветленных волос топорщилась, словно на веки залитая лаком. Она посмотрела на меня, растянула в улыбке широкий, тонкогубый рот, измазанный красной помадой, и я увидел ее зубы. Это стало последней каплей.
— Извините, мне кажется, вышло некоторое недоразумение, — забормотал я, отступая к двери. — Я, к сожалению, не могу остаться, простите…
Распорядительница сердито цыкнула золотым зубом, сделала раздраженный жест рукой, рывком крутанула колесико замка на входной двери и широко ее распахнула. Я не оборачиваясь, выскочил за порог и быстро, сдерживаясь, чтобы не перейти на галоп, стал спускаться вниз. Лестница была узкой, свет тусклым, я почти бежал, и на первом этаже чуть не врезался в группу из четырех азиатов; двое из них были в синих строительных робах, а один в жилетке с оранжевыми полосами. Наверное, все они шли к Белле.
Я вышел на улицу, жадно вдыхая промозглый туман как горный воздух. Постоял, приходя в себя, и решил, что больше звонить по номерам с уличных объявлений не буду. Пошив под заказ платья в стиле Агнессы Сорель слабо сочетался с возможностью пребывания искомой Беллы в подобного рода притоне. Но тогда как ее найти?
В прежние времена, всего четверть века назад, мне пришлось бы туго. Нужно было бы ходить по барам отелей или ресторанам с сомнительной репутацией, высматривать, выжидать, а то и попасть в поле зрения сотрудников правоохранительных органов. Позор, письма на работу, товарищеский суд. К счастью, эти мрачные времена давно позади и сейчас каждый может насладиться плодами свободы и цивилизации. К одному из ключевых достижений последней я и обратился для продолжения своих поисков — к интернету.
В детстве я очень любил читать фантастические романы о далеком будущем, космических приключениях и полетах в другие галактики. Там были звездолеты с гравитационными двигателями, флаеры — не рекламные листовки со скидками на доставку пиццы, а такие летающие машины для передвижения, а еще удивительные гаджеты: радиофон, например — совершенно невероятный предмет для детских лет того поколения, которое до сих пор говорит «положить трубку». Или видеофон: разговариваешь с собеседником и при этом видишь его. Я понимал, что если до появления радиофонов у меня есть кое-какие шансы дожить, то беспроводные видеофоны увидят разве что мои внуки. Да и то в старости. Если бы мне тогда сказали, что через сорок лет у меня в кармане будет лежать предмет, который одновременно и радио- и видеофон, а еще фотоаппарат, кинокамера, радиоприемник, телевизор, книга, записная книжка, калькулятор, и что с помощью этого прибора можно общаться с любым, даже незнакомым человеком в любой точке мира, читать книги из самых обширных библиотек, знакомиться с самыми разными достижениями науки и искусства, я бы задал всего два вопроса: когда я смогу полететь с экскурсией на другие планеты и как давно наступил коммунизм. Предположить, что эти невероятные достижения будут использоваться для просмотра порнографии и поисков находящихся поблизости проституток, я бы не смог. Главным образом потому, что слова «звездолет», «бластер» и «видеофон» я знал, а слово «порнография» было тогда незнакомым. Зато теперь я знаком с ним более, чем хорошо. За панибрата, можно сказать.
В общем, я открыл страницу поисковой системы и задумался над формулировкой. Хотелось эвфемизма. Писать запрос вроде «проститутки СПб» было почему-то стыдно, как будто спрашиваешь дорогу к ближайшему борделю у ближайших прохожих. Но делать нечего: я плюнул на иносказания и написал «проститутка Белла СПб».
Результат превзошел ожидания. Поисковик выдал впечатляющие четыреста тысяч результатов, а страница запестрела ссылками, выглядящими как приглашение заразить компьютер каким-нибудь вирусом. Я решил ограничиться изучением только той информации, которая оказалась на первой странице, и осторожно стал нажимать на адреса сайтов с названиями одно зазывнее другого. Собственно Беллы нашлись в количестве всего девяти, из которых, если верить фотографиям и информациям в анкетах, трое были брюнетками, две уже миновали пору второй молодости и бодро приближались к порогу третьей, одна оказалась и вовсе трансвеститом, вывесившим с фотографии на всеобщее обозрение свое основное и весьма впечатляющее достоинство, а из трех блондинок у одной оказалось лицо, подозрительно похожее на известную голливудскую актрису. Телефонные номера двух оставшихся я записал, а потом стал изучать открывшиеся мне информационные ресурсы, как, верно, мореплаватели в эпоху великих географических открытий со смесью любопытства и отвращения исследовали языческие обычаи и нравы диких туземных племен. В отличие от уличных объявлений, тут преобладали простые, привычные имена: Светы, Наташи, Татьяны и Машеньки предлагали в ассортименте минет в презервативе и без оного, анальный секс, ануслинг, окончание в рот, а также услуги госпожи, рабыни, футфетиш, трамплинг и черт знает, что еще. От фотографий, текстов с обилием восклицательных знаков, и цветов — преимущественно розового и лилового — сводило глазные нервы. Я подумал, что мое допущение про тождественность ведьминской клички и проститутского прозвища Белладонны могло быть ошибочным, выбрал один из сайтов с приставкой «СПб» в названии и погрузился в более детальные изыскания.
Общее количество объявлений превышало шесть сотен: по тридцать штук на более, чем двадцати страницах. Функционал сайта любезно предлагал различные виды фильтров, которыми я и воспользовался, определив возраст в промежутке от 20 до 30 лет и рост от 160 до 170 сантиметров. Выбор сократился, но ненамного. Я принялся листать страницы, выбирая анкеты только блондинок, и в итоге у меня набралось таковых без малого тридцать. Записная книжка стремительно наполнялась телефонами и пометками с указанием района города: Комендантский, Петроградская, Центр, Купчино, Юго-Запад… Я подумал, что смогу обходить по три борделя в день, может, и больше, и тогда за каких-то десять дней управлюсь с обработкой массива информации с одного ресурса. Это не окрыляло и не сулило быстрого успеха, и я настроился на долгую, трудную, серьезную работу.
В конце концов, то, за что я взялся, и есть серьезная, трудная работа.
Уже собираясь закрыть страницу сайта я увидел еще одну кнопку: «форум». Почему бы и нет? В наше время принято верить мнению незнакомцев, пишущих в интернете про неизвестные нам понятия. Яркий тому пример «Народная Энциклопедия»: кто писал, откуда брал данные — совершенно неясно, однако все с важным видом ссылаются на статьи оттуда как на истину в последней инстанции. Отзывы пользователей о проститутках заслуживают не меньшего доверия, чем высказывания неведомых авторов, к примеру, о холодном ядерном синтезе, и я взялся за чтение. Чтение увлекло.
То, что для меня было terra incognito, оказалось землей обетованной для тысяч и тысяч: как будто я высадился на безлюдном песчаном берегу, полагая себя первооткрывателем неизвестного острова, а потом обнаружил за ближайшим пригорком сверкающий огнями парк развлечений, в который то и дело заходят и заезжают развеселые гости — если верить опубликованным отчетам от пользователей, то как правило по дороге с работы домой, где ждут жена и дети. Описания похождений в бордели были разные: от поэтических, выдающих в авторах тоску по прекрасному, до сухих, подчёркнуто сдержанных, сообщавших только нечто вроде «основной калибр разношен», «сосет лениво, окрестности не охвачены» или «анал — чисто, гигиенично, упруго». Боккаччо плюнул бы и отвернулся; Рабле, покраснев, прикрылся бы гульфиком; я же продолжал читать, разыскивая подробности, касающиеся тридцати выбранных мной блондинок. Я точно знал, что именно мне предстоит искать, и высматривал в пространных отчетах любителей платной любви, не встретится ли упоминание о небольшой отметине, татуировке в виде перевернутого трезубца — это бы сразу решило дело. Но увы, авторы отдавали предпочтение описанию более важных деталей: кто и как кончил в рот, кто у кого сидел задницей на языке, и жалобам на то, что дали плохо, настроение испортили, а денег не вернули.
Я закончил это познавательное чтение глубокой ночью, с ощущением, что выбрался из ямы, полной использованных презервативов и влажных салфеток, которыми вытирали потные промежности. Голова гудела. Я встал и открыл окно — вместе с влажным воздухом в комнату ворвался шум редких машин на проспекте и легкий ветер, раздувший парусом грязную занавеску и смахнувший пару листов со стопки распечатанной рукописи. Я положил листы на место и погладил толстую, увесистую пачку бумаги с заглавной страницей «Апология Средневековья».
Я не лгал казненной Оксане про книгу: вот она, здесь, все без малого четыреста страниц мелким шрифтом. Только ее никто не спешил издавать.
Верхняя страница запылилась и на ней остались смазанные следы моих пальцев. Тут все было старым и пыльным: и письменный стол, и унылая мебель, и немытый пол, и вообще вся квартира — маленькая, из двух смежных комнат с серыми обоями на стенах, на втором этаже дома, выходящего окнами на Каменноостровский проспект. Наверное, потому здесь так грязно — пыль с улицы летит в окна и днем, и ночью. Раньше я эту квартиру сдавал: жилец бесследно пропал в ноябре прошлого года, успев, однако, не только полностью расплатиться на минувший год, но и внести предоплату за весь следующий. Эти деньги меня сейчас здорово выручают, как и загадочное исчезновение моего бывшего съемщика — иначе куда бы я поехал, когда в январе расстался с женой…
Расстался с женой. Не хочу сейчас об этом. Давайте позже.
Итак, я начал искать. Алгоритм был отработан: звонок, уточнение: «Меня интересует такая-то девушка, она сегодня присутствует?»; договоренность о времени, визит. Борделей в городе было больше, чем гнойных прыщей на физиономии озабоченного юнца; я приходил в огромные апартаменты с высокими потолками, стрельчатыми окнами, декорированные в соответствии с представлениями о шикарном и порочном; в небольшие, уютные квартиры, с какими-то чемоданами в комнатах, развешенными в ванной комнате женскими трусиками и домашней живностью — один раз меня встретил надменный пушистый кот, а в другой навстречу выбежал бодрый таксик. Я видел типовые «трешки» со стандартным ремонтом в спальных районах — холодные полы, бетонные стены под тонкими обоями, гулкие коридоры, комнаты, меблированные как номера в дешевом отеле — и двухэтажные хоромы с просторным холлом, сауной и бильярдной на втором этаже. Я искал нужные мне адреса, бродя пешком среди узких улиц и переулков в центре города, и сверху на меня смотрели статуи чудовищ и языческих богов: их тысячи на балюстрадах крыш — Вакх, Эрос, Венера, нимфы и фавны — идолы плотских грехов, и этот город принадлежит им, а не святому Петру, ибо этих мифологических истуканов здесь в разы больше, чем крестов на соборах всех вместе взятых конфессий. Я трясся в троллейбусах и трамваях от станций метро по бесконечным проспектам новых районов, и за мокрыми окнами проплывали бетонные холодные лабиринты новостроек высотой до самого неба на месте бывших кладбищ и капищ: замкнутое стенами и низким небом пространство, тоскливые голоса ветров, хлопающие двери, странные звуки, как будто на разные голоса спорят, бормочут, завывают, злятся сотни и сотни призраков. Исполинские дома, напичканные притонами, как червями, пожирающими упавшее яблоко, истекали затхлой спермой и гноем.
Где-то меня встречали радушно, улыбались, как дорогому гостю, где-то просто провожали в комнату и приглашали сотрудниц очередной обители терпимости: я обычно просил посмотреть всех, на случай, если найдется кто-то еще, подходящий под приметы Белладонны. В заведении со странным названием «Аквариум» меня проводили на кухню и усадили за стол, два часа развлекая разговорами и чаем, а когда настало время уединиться с моей избранницей, оказалось, что я должен заплатить и за время, проведенное на кухне, и отдельно — за чай. Я не стал возражать.
Когда доходило до дела, я сообщал, что у меня есть особое пожелание, странная фантазия: люблю разговаривать с полностью обнаженными девушками. Вот такая причуда, это возможно? Обычно проститутки радовались: золотой клиент, ничего делать не надо, вертись себе голая и болтай. И я разговаривал — иногда весь оплаченный час, иногда уходил быстрее, но без бесед не обходилось: моя располагающая внешность делала свое дело, и я слушал про нехитрые будни борделей и перипетии из жизни их обитательниц. Завсегдатаи публичных домов прошлого и позапрошлого века, Федор Михайлович и Александр Иванович, очарованные своими современницами, сильно преувеличили степень житейских драм работниц коммерческого секса — творческие люди, оно и понятно. Никаких голодающих детей, умирающих мачех, стремления отомстить жестокому миру; только лень, глупость и жадность. Мама деньги высылала, а потом перестала, ну я и пошла в проститутки; молодой человек бросил и за квартиру перестал платить, так что же теперь, в комнату переезжать; ну и что, что я шлюха, зато у меня десять пар отличных сапог, все сокурсницы завидуют; официанткой работать, еще чего, грязные тарелки носить, унижаться!
Верно заметил Туллий в своей «Риторике»: «Мужчины влекутся к позорным деяниям многими страстями, а женщин же ко всем злодеяниям влечёт одна страсть: ведь основа всех женских пороков — это жадность».
Роковых красавиц модельного вида, какими обычно изображают проституток в кино, мне не встречалось: обычные девушки, какие-то симпатичные, какие-то не очень, ничего особенного, никакой печати греха и порочности на челе. Странно, но вожделения я не испытывал; в этих комнатах, пропитанных сладковатыми запахами смазки, презервативов, секса и парфюмерии, на застиранных простынях, при свете белого дня, обнаженное женское тело было совершенно лишено для меня эротической привлекательности. Похоть, мой давний враг, неприятель, не знающий поражений, молчала, притаившись в ожидании случая, когда может досадить мне гораздо сильнее. Я смотрел на голые тела, на груди, задницы, вагины, на плоть и складки кожи, потом расплачивался, вставал, прощался, уходил, ехал в метро и снова смотрел, теперь уже по сторонам: обычные девушки, какие-то симпатичные, какие-то не очень, а мне мерещились сквозь одежду голые груди, задницы и вагины.
Вечерами я возвращался домой, ужинал, составлял план на следующий день, проверял почту. В пятницу пришел ответ от очередного издательства, короткий и содержательный: «Здравствуйте! К сожалению, предложенное Вами произведение нам не подходит. Желаем Вам удачи и творческих успехов!». Несколькими месяцами ранее это же издательство выпустило на русском языке книжку Маши Блэк, заграничной актрисы фривольного жанра — выдающееся, надо полагать, произведение. Куда лучше подходит крупному издательскому холдингу, чем «Апология Средневековья». Возможно, мою рукопись не приняли, чтобы не вызвать эффект аннигиляции на книжной полке, окажись она рядом с откровениями порнозвезды.
С досады я открыл давно знакомый мне порносайт с обилием бесплатного видео, нашел ролик с участием Маши Блэк и принялся угрюмо мастурбировать, глядя, как трое атлетичных актеров засаживают не менее атлетичные вздыбленные пенисы разом во все отверстия востребованной в России писательницы. Кончить, глядя на это зрелище, мне не удалось, и чтобы завершить начатое, я вспомнил несчастную Шанель: круглые, полные бедра, большие, мягкие груди, блестящие от испарины при свете тусклого фонаря…
Рукопись «Апологии Средневековья» смотрела на меня укоризненно.
В тот вечер я уснул на диване, напротив работающего телевизора, под звуки выпуска новостей, где рассказывалось о том, как сотрудники полиции в результате долгих, кропотливых оперативных мероприятий сумели обнаружить действующий бордель на окраине города. Мне всегда снятся необычные сны, яркие, динамичные, так что я даже просыпаюсь не отдохнувшим, а уставшим; то, что приснилось мне в ту ночь, скорее всего, было навеяно или отвратительной Машей Блэк с ее мускулистыми партнерами, или телевизионным шоу, начавшимся сразу после новостей.
Во сне я увидел себя в своей квартире — но не в той, где спал сейчас, а в другой, в которой жил когда-то вместе с женой. Я сидел на диване и смотрел телевизор: разбитной ведущий, завывая, объявлял начало очередного выпуска шоу «Порно со звездами».
«Сегодня нашим участникам предстоит выступить в сценах анального проникновения! Встречайте первую пару: актриса и певица Алла Кузькина и ее партнер, профессиональный порноактер Марк Хаммер! А я напоминаю, что проголосовать за любимых артистов вы можете, послав СМС на короткий номер или позвонив по телефону! Вся прибыль от ваших звонков и сообщений пойдет в фонд развития либеральной мысли! Итак, мы начинаем!»
В синих лучах софитов, на белой кушетке под взглядами невидимого жюри и сотен зрителей в студии, принимающихся хлопать, как заведенные, по команде невидимых распорядителей, извивались знакомая по сериалам молодая блондинка и ее блестящий от пота и масла партнер. С трибун аплодировали, а когда актриса раскинула ноги на шпагат и выполнила полный поворот на сто восемьдесят градусов, сидя на партнере и не прекращая движений тазом, зал взревел от восторга.
«Но что скажет жюри? Предоставляем слово Маше Блэк!»
Луч прожектора упал на стол жюри. Щуря и без того небольшие глазки под черной челкой, Маша Блэк уставилась на меня с экрана и изрекла: «В противовес мрачным средневековым доктринам с их аксиологической вертикалью, устаревшей концепцией Бога и бессмысленной аскетикой, мы, находясь в ситуации торжества гуманистической морали, считаем позволительным все, что доставляет удовольствие человеку. С этой точки зрения наше шоу не только допустимо, но и может быть рекомендовано к просмотру в детских школьных и дошкольных учреждениях как пособие по разнообразным, насыщенным сексуальным отношениям: ведь сколько подростков так и не начинают раннюю половую жизнь, а тянут чуть ли не до совершеннолетия — да, бывает и такое, поверьте! — только потому, что не уверены в своих умениях и навыках! Дадим любви шанс!»
Бурные, продолжительные аплодисменты.
«Наша сексуальная свобода — гимн освобожденному человеку, который делает все, что хочет, когда хочет и где хочет — в любом общественном месте, на улице, в музее, в церкви, которая тоже не более, чем музей отживших свое ветхих ценностей, и мы не боимся осуждающих ханжеских взглядов застрявших в прошлом ретроградов и ортодоксов! Мы физически здоровы, мы позитивно мыслим, активно выражаем свое творческое «Я» всеми способами, которыми считаем нужным воспользоваться — и это наше право! Ведь главное — мы никого не убиваем! Ну, из тех, кого считаем достойными жизни, конечно. Про остальных речи не идет. Но не убиваем!»
«Не убиваем!» — хором завопил зал.
«Не убиваем!» — удовлетворенно подтвердила Маша Блэк и вдруг достала у себя из-под седалища мою рукопись. Та выглядела изрядно потрепанной, напуганной и несчастной.
«А вот он, — потыкала Маша пальцем в рукопись, — убивает! Убивает! Убивает!»
Толпа заревела в негодовании, а маленькие глазки порнозвезды с ненавистью смотрели на меня.
«Убивает! Убивает! Убивает!»
Я проснулся, лихорадочно пытаясь нащупать шокер в кармане домашних брюк.
А на следующий день нашел Белладонну.
Заведение имело игривое название «Фифа», относилось к «сетевым», с несколькими точками по продажи интимных услуг; флагманский салон находился в центре, недалеко от Технологического Института. Как водится, администратор с улыбчивым голосом провела меня по телефону во двор и направила к нужной двери. Двор был просторный, вымощенный плиткой, с несколькими приличного класса автомобилями, припаркованными вдоль стен с обилием пластиковых окон. В подъезде пахло старостью и чистотой, как будто заботливые родственники помыли лежачего дедушку перед приходом гостей. Лифт, правда, отсутствовал. Я поднялся по лестнице на последний этаж, отдышался немного, и нажал на кнопку звонка рядом с дорогой металлической дверью.
Она открыла сама; я посмотрел на нее и застыл на пороге, невольно подняв руку к груди, на которой под одеждой висели обереги, как будто за сердце схватился. Яркая блондинка с прической в стиле поп-звезд восьмидесятых, с зелеными глазами и в черном полупрозрачном платье, полностью обнажавшим упругую, круглую грудь, приветливо улыбалась и вопросительно смотрела на меня.
— Здравствуйте! — сказала она. — Вы ко мне? Так заходите!
— Вы Дарина? — выдавил я.
— Ну да, — сказала она и рассмеялась. — Проходите, не стесняйтесь!
— Извините, — я попытался изобразить улыбку. — Просто растерялся от такой красоты.
Она снова засмеялась. Я вошел. Дверь захлопнулась.
— Вот тапочки надевайте, проходите, пальто можно в комнате снять, там в углу вешалка, — гостеприимно затараторила она. — А я сейчас приду.
Я снял уличную обувь, надел тапки — здесь они были одноразовые, упакованные в прозрачный пластик, и прошел в комнату. Шляпу я, как правило, снимал не у дверей и не в коридоре: бывалые товарищи с форума поделились, что на входе в борделях установлены видеокамеры.
Комната была обычной, со стандартной для такого рода заведений мебелью: большая кровать с тонкой, застиранной простыней, кресло, вешалка, низкий столик с пепельницей. И запах был тот же, бордельный, сладковато-приторный, липкий. Ни с чем не спутаешь.
Я снял пальто, шляпу и стал ждать. Каблуки простучали, удаляясь, по старому паркету коридора, потом быстро, почти бегом, вернулись обратно. Крашеная белая дверь приоткрылась, в щель просунулась блондинистая голова.
— Ой, я же забыла спросить, что Вы будете: чай, кофе?
— Чай, — ответил я и сел в кресло.
Она кивнула, снова убежала, потом вернулась с подносом — чайник, чашка с блюдцем, — под мышкой зажато полотенце и еще одна простыня.
— Так, вот чай, — Дарина-Белладонна осторожно опустила поднос на столик, — а вот полотенце, чистое, только из стирки… А может быть, что-нибудь покрепче хотите выпить?
Веселая, заботливая хлопотунья с внешностью провинциальной девчонки, зачем-то нарядившейся в короткое платье с открытой грудью. Обычная фигура, обычная внешность: попробуйте ее описать — и ничего не получится, скажите просто «симпатичная девушка» — и тут же представите себе вполне точно. Из особых примет только крупная татуировка в виде переплетенных ярких цветов на молочно-белой, гладкой левой голени.
Я поблагодарил за чай, а от выпивки и полотенца отказался, объяснив, что именно мне нужно. Она понимающе покивала, распахнув большие зеленые глаза, и даже попыталась приободрить, полагая, видимо, что я должен стесняться своих необычных эротических пожеланий: тут же рассказала историю о том, что у нее есть постоянный клиент, который платит двадцать тысяч только за то, чтобы с ней поговорить. Просто ужин со звездой какой-то. Такие истории, про клиентов, что платят больше, чем нужно, и исключительно за разговоры, рассказывают все проститутки. Не знаю, что это: то ли попытка набить себе цену выше прейскуранта, то ли подсознательное стремление заявить о своей неповторимой личности. Впрочем, вдаваться в детали утонченной психологии бордельных шлюх я не собирался.
Она разделась, легла на кровать и уточнила, какие позы ей лучше принимать.
— Какие пожелаете, — ответил я. — Я хочу увидеть…все Ваше тело, так что просто время от времени ложитесь как-нибудь иначе. Мне интересно только смотреть и разговаривать.
Дарина оказалась девушкой старательной, аккуратно переворачивалась каждые пять минут, искоса поглядывала на меня, как будто стараясь угадать, на что именно я хочу посмотреть, и говорила, не умолкая: про посетителей, которые приходят жаловаться на жен, про тех, кто жалуется на жен и любовниц, а еще про таких, кто жалуется на жен, любовниц и начальство одновременно; про клиентов, которым нравится, когда их бьют тапком, или когда им мастурбируют стопами ног, или трахают страпоном. Видимо, это была тематическая подборка историй для гостей со странностями. Я кивал, поддакивал или удивлялся в нужных местах, а сам подвинул кресло поближе и смотрел во все глаза.
Ведьминской метки нигде не было.
Я попросил откинуть волосы с шеи, поднять руки, чтобы осмотреть подмышки, даже, проклиная свою стеснительность, раздвинуть гладко выбритые складки половых губ, что Дарина и проделала с такой готовностью, словно только и ждала момента продемонстрировать свою интимную, розовую, влажную плоть — безрезультатно. Тем временем рассказы про гостей сменились разговорами на личные темы: женат ли я? А есть ли дети? А чем занимаюсь? Я рассеянно отвечал: нет, да, наукой, а сам думал, что теперь делать, и являются ли косвенные приметы достаточным основанием для проведения допроса и предъявления обвинения в ведьмовстве. Ошибаться не хотелось.
Дарина начала рассказывать о себе: про родной город где-то в Поволжье, про маму, которую она очень любит и старается по возможности помогать ей деньгами, про то, что в прошлом году закончила технический ВУЗ и хочет получать теперь второе высшее образование, и о том, какие у нее серьезные планы на будущее. Наверное, на смену темы повлиял мой ответ на вопрос о роде занятий. Она легла на живот, подняв вверх согнутые в коленях ноги, так что цветная татуировка оказалась прямо перед моим носом. Я задумчиво уставился на узор из цветов и листьев, и тут заметил какую-то странность, мелочь, нарушающую целостность композиции. На нетронутом татуировкой участке белой кожи, между лепестками двух ярких бутонов, едва заметно виднелись несколько синеватых штрихов, образующих перевернутый трезубец.
Я откинулся на спинку кресла, еще немного послушал болтовню про позитивное мышление, формирование образа цели и какие-то монады, и спросил:
— Дарина, скажите, а на выезд Вы работаете?
— Ну, только со знакомыми…
— Но ведь мы уже знакомы?
Она снова заулыбалась и кивнула.
— Мне очень понравилось с Вами общаться, — проникновенно сказал я. — Правда, давно не приходилось разговаривать с такой интересной и умной девушкой. Я бы хотел как-нибудь пригласить Вас к себе, на весь день. Это возможно?
Дарина с готовностью кивнула. Само собой, возможно, еще бы нет: оплаченный выходной, в который ничего не нужно делать, а только болтать, что в голову взбредет.
— Да, конечно, я буду рада!
— Тогда, может быть, Вы дадите мне свой личный номер телефона? Чтобы мне не звонить через администратора…
Дарина задумалась и покачала головой.
— Вообще-то, нам запрещено давать гостям личные номера, — заговорщицки понизив голос сообщила она. — И все равно придется заехать сначала сюда и рассчитаться, но… давайте Ваш телефон.
Я протянул ей трубку. Она быстро понажимала на кнопки и вернула аппарат обратно:
— Вот. Но это на всякий случай, чтобы ты меня не потерял, — и подмигнула. — А звонить надо администратору и приезжать…
— Да-да, понимаю, — заверил я, отметив переход на «ты». Хороший знак.
— Когда ты позвонишь? — спросила Дарина.
Я прикинул в голове время, нужное для поиска подходящего места.
— Где-то через неделю.
— Я буду ждать, — сказала она и вдруг быстро поцеловала меня в губы. Я чуть не отдернул голову: вспомнилось оцененное пользователями форума одно из важных достоинств Дарины, а именно то, что она глотает после окончания в рот.
Как будто поцеловался со сливным отверстием для застоявшейся спермы и душевных нечистот.
Ее номер я записал в блокнот, а телефон, с которого всю неделю звонил по борделям, выкинул по дороге домой: слишком длинную цепочку следов оставил он за собой. Дарине я позвоню с другого номера, через неделю, как и обещал. Она ведь будет ждать. А я не могу обмануть ожиданий девушки.
Глава 12
В первых числах апреля весна пришла в город — простуженная, похмельная, недовольная, нехотя выбравшаяся из мокрых скомканных простыней грязных сугробов. Потеплевший воздух был влажным, туманным и пах несвежей водой и обнажившимися из-под талого снега экскрементами. Ледяные дожди со снегом сменились меланхолической задумчивой моросью. Ночь была черной, мокрой, влажно блестела яркими рыжими искрами света, отраженного в лужах и каплях. Тарас остановился у высокого кирпичного забора и прислушался. Было тихо.
На территории огромного, давно остановившегося завода у канала на самой границе старого города жизнь теплилась только у проходной, да в нескольких более или менее благоустроенных корпусах, переоборудованных на скорую руку под офисы, которые арендовали мелкие, сомнительные конторы для своих не менее сомнительных дел. Но то было днем; ночью железные ворота наглухо закрывались, и лишь в будке охраны тускло светилось окошко и виднелись голубоватые сполохи телевизора. Предполагалось, что сторожа должны обходить территорию каждый час, но никто, разумеется, этого не делал: как-то не находилось желающих предпочесть тихому полутрезвому времяпрепровождению в теплой караулке долгие переходы в ночи, под дождем, среди исполинских, заброшенных заводских корпусов, которые пялились в темноту черными окнами и провалами в стенах, как потусторонние многоглазые сычи. Да и звуки в дикой, удаленной от импровизированных бизнес-центров части завода, раздавались порой такие, что спокойнее было их вовсе не слышать и не гадать, что может твориться за кирпичными старыми стенами, и что лучше предпринять: вызвать полицию или просто бежать со всех ног подальше и побыстрее.
Так что охрану в расчет можно было не брать; тем более, что боевой пост местных сторожей находился в южной части заводского периметра, а Тарас стоял сейчас у западной стены: трехметровой, сложенной из голых кирпичей, с обрывками ржавой колючей проволоки наверху. Кладка в одном месте частично осыпалась, образовав невысокий «залаз», в нескольких шагах за которым возвышалось одно из молчаливых, покинутых зданий. Тарас последний раз с силой затянулся затрещавшей сигаретой и отшвырнул окурок — тот покатился по мокрой земле, рассыпавшись искрами. Поднял воротник кожаной куртки — «косухи», потоптался немного и шагнул к стене. Идти не хотелось. Не просто не хотелось — было страшно.
Неизвестность и мрак его не пугали. Он бывал в этом месте и раньше, причем не единожды, и тоже ночами. Кто-то другой на его месте мог бы почувствовать страх, вызванный воспоминаниями об обстоятельствах прошлых визитов или голосом совести, но она давно уже не издавала ни звука, а лежала, свернувшись почерневшим ссохшимся трупиком, на самом дне каменного мешка души. По ночам Тарас спал крепко, кошмары его не тревожили, в потустороннюю жизнь и привидения он не верил. Людей тоже не боялся: во-первых, их тут и не было, ибо даже бродяги избегали заходить на территорию старого завода и не пытались обустроить тут свои лежбища; во-вторых, Тарас был на голову выше большинства, что вкупе с широченными плечами и внушительным телосложением позволяло почти всегда чувствовать себя уверенно, а вести — нагло. Исключения были редки. Первым из них было пребывание в тюрьме по дискомфортной 134 статье УК. Четыре года показались тогда столетием и оставили о себе память в виде нескольких татуировок на спине и седалище, которые лучше было не обнажать при посторонних.
Вторым исключением была она. И если в первом случае все было объяснимо — попробуй не испугаться, когда ты один против десятка расписных, свирепых уголовников, — то отчего его так пугала женщина, он не понимал. Конечно, она вовсе не выпускница пансиона благородных девиц, и в хладнокровной жестокости не уступит самым злобным уркам, да и силы с ловкостью ей было не занимать, но все равно, это ведь женщина. Баба. А Тарас боялся ее так, что покрывался холодным потом даже тогда, когда видел ее имя на экране звонящего телефона. В этот было что-то от страха перед гремучей змеей: как ни превосходи ее в размерах и физической силе, а попробуй, окажись с ней в одной комнате, и будешь думать только о том, как бы убраться подобру-поздорову.
Впрочем, страхи страхами, но работать с Дианой хотелось. Хотя то, что он делал для нее, и работой назвать было нельзя, одно удовольствие, а она еще и платила за это: немного, всего тысячу долларов за раз, но, если бы у Тараса были деньги, он бы заплатил сам гораздо больше за целую ночь яростного, звериного наслаждения. И похоже, что сейчас такая ночь ждала его снова. Если бы только не этот страх…
Он вздохнул и начал неуклюже перебираться через залаз. Кирпичное крошево и мелкий мусор осыпались под подошвами старых ковбойских сапог. Тарас вскарабкался наверх, подобрался, покачиваясь, как Кинг-Конг на верхушке нью-йоркского небоскреба, и грузно спрыгнул вниз, с громким чавкающим плеском приземлившись прямо в невидимую в темноте глубокую лужу. Выматерился, выбрался из холодной грязи, ожесточенно топая сапогами, и поправил заткнутый за ремень пистолет.
Вот до чего дошло. Обычно Тарас не носил собой оружие — только лишние нервы при встрече с полицейскими, которые время от времени останавливали его на улице для проверки документов. Но сегодня необъяснимый, томительный страх и дурные предчувствия были настолько сильны, что он не удержался и взял пистолет, купленный когда-то при случае у одного из старых знакомых. Береженого Бог бережет. Пусть даже он и не верил ни в Бога, ни в черта.
Тарас протиснулся вдоль стены, свернул на узкую дорожку между бывших складов и быстро пошел по разбитому, сырому бетону. Старый завод возвышался вокруг, как зловещий заброшенный замок: провалы гигантских ворот, призраки сумрачных башен, уходящих в мглистое небо, и даже полуразрушенный мост, переход между двух корпусов, почти совершенно осыпавшийся вниз кусками цемента и заросший по краям чахлым кустарником, невесть как уцепившимся за голые камни. Тарас прошел под мостом, опасливо посматривая наверх, повернул влево, и через высокую арку с разбитой, ржавой решеткой, висящей на петлях, как порванная паутина, попал во внутренний двор, окруженный с четырех сторон высокими стенами с оскалами выбитых окон. Справа короткая лестница со стертыми ступенями вела к приоткрытой низкой двери. Из черной щели тянуло стылой сыростью. Тарас потянул за железную ручку, со скрежетом раскрывая дверь полностью, вытащил из кармана куртки фонарик и вошел в подвал.
Здесь было душно, пахло холодом и влажными стенами. Тарас включил фонарик и пошарил по сторонам тусклым желтым лучом. Подвал уходил вправо: два больших низких зала, соединенных аркой, а за ними третий, поменьше, бывший когда-то подсобкой — там сохранился покореженный водопроводный кран и торчащая из пола канализационная труба, похожая на нечистый и жадный рот. Застоявшуюся темноту едва рассеивал мутный синеватый свет из узких окон у самого потолка. Тарас озадаченно огляделся, стоя посередине первого зала и поводя фонарем. Ни прожекторов на треногах, ни пленки на сером полу, ни угрюмого длинноволосого оператора с камерой; только в центре, на том же месте, что и всегда, стояла железная голая койка, к которой должна быть привязана девочка. Но девочки не было тоже. Тарас почувствовал разочарование. Может быть, все отменили, а его забыли предупредить?
— Привет.
Тарас вздрогнул. Тело под курткой и майкой покрылось холодной испариной. Диана, до этого скрытая сумраком, вышла из арки: затянутая в черную кожу, гибкая, сильная, плавным кошачьим движением скользнула во тьме и встала напротив, шагах в десяти. Тарас нервно засмеялся и сглотнул.
— Ух, напугала — отозвался он. — Привет. А где все?
— Не нужно бояться, — спокойно сказала Диана, не сводя с него взгляда. — Все, кто мне нужен, уже здесь. Ты.
— Не понял? — Тарас отступил на шаг и осторожно тронул застежку на куртке. — Ты же сказала, работаем сегодня, нет?
— Я соврала.
— В смысле? — спросил Тарас и медленно потянул «молнию» вниз.
Диана вздохнула, покачав головой.
— Видишь ли, Тарас, — терпеливо объяснила она. — Дело в том, что я вынуждена тебя уволить. Извини.
Замок на «молнии» дошел до самого низа и никак не хотел расстегиваться дальше. Тарас не сводил взгляда с Дианы и лихорадочно дергал застежку. Заело.
— Мне очень жаль, что так получилось, — продолжала Диана, — но я уже успела найти тебе замену. Не то, чтобы что-то выдающееся, конечно: тощий, да и староват к тому же, но зато опыта в подобных делах даже больше, чем у тебя. Не волнуйся, я все сделаю очень быстро.
Она шагнула вперед. Тарас в панике увидел в руке женщины длинное, матовое лезвие боевого ножа, и в ту же секунду проклятый замок все-таки поддался, куртка распахнулась, и он рывком выхватил из-за пояса пистолет.
— Стоять! — крик получился высоким и хриплым, как у сорвавшего голос петуха. — Стоять! Это не травматика, застрелю!
Диана остановилась.
— Да, вижу, — все так же спокойно сказала она. — Надо же, ТТ. Старая школа. Где взял?
— Там уже нету! — прокричал Тарас. — Да что случилось-то? Что за причина, можешь объяснить?
— Причина та же, по которой ты держишь пистолет в левой руке.
— Что?! — Тарас непонимающе вытаращился на нее.
— Твой палец, — подсказала Диана. — Некстати попал в кадр. А это примета, понимаешь?
Тарас посмотрел на правую кисть. Фалангу указательного пальца он потерял еще в юности, когда учился на столяра: отхватил на дисковой пиле.
— Да ладно, подумаешь, палец! — он снова перевел взгляд на Диану. — Стой на месте! Я ухожу!
— Ну, это вряд ли, — заметила она и метнулась вперед.
Тарас выстрелил. Отрывистый грохот раскатился в каменных стенах, как взрыв; вспышка резко осветила углы. Тарас не был метким стрелком, да и вообще никаким стрелком он не был, но промахнуться с десяти шагов было трудно. Однако это ему удалось: пуля с визгом чиркнула по стене, выбивая бетонную крошку, а Диана вдруг оказалась справа, рядом с окнами, и на два шага ближе к нему. Тарас попятился к выходу и выстрелил снова. Зазвенело разбитое пулей стекло. Диана мелькнула легкой, почти невидимой тенью, исчезла на миг и появилась возле железной кровати. Тарас заорал и выстрелил раз, другой, третий, не целясь, и только пытаясь нащупать спиной проем в стене, ведущий к подвальной двери. Луч фонаря панически метался во тьме. Диана пантерой перемахнула через кровать и оказалась так близко, что на Тараса пахнуло теплым, звериным мускусным ароматом. Он уперся спиной в стену, вскинул пистолет и дважды выстрелил почти в упор. От ярких вспышек перед глазами поплыли синие пятна, но промаха быть не могло. Теперь он ее точно достал. Застрелил гремучую змею. Все, точка.
Тарас проморгался и посмотрел вокруг. Дианы не было видно. Он осторожно провел лучом фонаря от стены к стене, посветил в сторону арки, потом, вздрогнув от мысли, что она ползает у его ног, резко осветил пол — ничего. Подвал был темен, тих, пуст, только пыль возбужденно кружилась в воздухе вместе с кисловатым, железистым запахом пороха.
— Эй, — негромко позвал Тарас и испугался собственного голоса. — Ты где?
Тишина.
— Ты где? Жива еще?!
Никакого ответа. Только еле слышно гудит дыхание спящего города, доносящееся сквозь разбитое окно. Тарас осторожными шажками подобрался к дверному проему, поднял пистолет и резко направил фонарик в сторону выхода. Никого, только серые стены. Путь свободен. Он отвернулся от двери и проорал на весь гулкий подвал:
— Ну и черт с тобой! Все, я сваливаю! Гудбай!
Сильная рука схватила его сзади за спутанные длинные волосы и резко рванула, запрокидывая голову вверх. Тарас взмахнул руками, не успев удивиться, как Диана оказалась у него за спиной, там, куда он смотрел секунду назад и где негде было спрятаться, и рефлекторно нажал на спуск. Прогремел выстрел, и последняя пуля ушла в потолок, обрушив сверху облако удушливой пыли. Острое лезвие с силой скользнуло по горлу под бородой, из взрезанных вен ударили тяжелые темные струи и с мокрым шлепком плеснулись на каменный пол. Густая горячая кровь волной залила грудь. Тарас захрипел и осел на колени. Пистолет выпал из рук, которыми он рефлекторно пытался зажать рану: со стороны это выглядело так, словно он стремился задушить самого себя, и возможно, не без успеха.
Диана медленно обошла стоящего на коленях Тараса, поставила ногу ему на плечо и легонько толкнула. Он издал булькающий звук и повалился на спину. Ноги в огромных остроносых сапогах заскребли в луже крови, оставляя широкие темные полосы на сером полу, как мазки на картине безумного авангардиста. Диана нагнулась. Глаза Тараса выпучились и дико вращались, рот широко открывался, как у лягушки, пальцы вцепились в рассеченное горло.
— Все, все, — тихо сказала Диана. — Успокойся. Ты уже убит, все позади. Умирай.
Тарас несколько раз дрогнул всем телом и затих. Диана задрала ему куртку, вытерла нож о грязно-белую майку и выпрямилась.
Конечно, не обязательно было все делать самой: она могла обратиться к кому следует, и этот недалекий громила помер бы совсем другой смертью — например, попал под машину, или не проснулся после ночного кошмара, получив разрыв сердца. Но Диана привыкла свои собственные дела решать сама, без посторонней помощи. А это дело было почти уже закончено. Дверь в подвал она закроет на ключ; тело пролежит тут завтрашний день, а следующей ночью сюда придут люди — незаметные, серые, тихие. Они спокойно разрежут Тараса на несколько удобных для переноски частей, разложат по невзрачным хозяйственным сумкам и вынесут прочь. Пистолет они тоже возьмут, как дополнительный бонус. После этого Тарас пропадет навсегда; его труп не найдут, даже если будут искать, потому что он просто исчезнет, как исчезли ранее тела шести малолеток, сдуру сбежавших когда-то из домов, кто из детских, а кто из родительских.
Диана уже собиралась спрятать нож обратно под куртку, но передумала, как будто вспомнив о чем-то. Она присела рядом с покойником: руки его, ослабившие предсмертную хватку, мирно лежали теперь на груди. Диана сбросила их по обе стороны тела, покрепче взяла рукоять, удобно сидящую в обтянутой перчаткой ладони, и с силой всадила нож в грудь мертвеца, туда, где еще минуту назад билось сердце, заходившееся страхом и болью.
— Во славу твою, Господин, — прошептала она. — Нима.
Глава 13
Ночь со 2 на 3 апреля 20… года.
Сегодня опять приходила она.
Это происходит всегда одинаково. Сначала я слышу, как щелкает, открываясь, замок входной двери. Никакого скрежета ключа в скважине, просто два звонких щелчка в ночной тишине, раз и два. Потом тихий скрип — открывается дверь. Снова тихий щелчок. Дверь захлопнулась. Я в западне.
Я лежу в темной спальне, не шелохнувшись, под одеялом, жарким и мокрым от пота, и слушаю, как через гостиную легко ступают шаги босых ног. Легкий шорох, словно падают листья. Я закрываю глаза. Не хочу видеть, как откроется дверь в мою спальню, и только чувствую едва заметное дуновение воздуха, а потом запахи: потревоженной мокрой земли, сгнивших листьев, могильного тлена и старого недоброго леса.
Шаги приближаются. Я зажмуриваюсь и вцепляюсь в одеяло, натягивая его до подбородка. В неподвижной тиши мертвого часа, когда само время застыло, как стрелки старинных часов, раздается приглушенный смешок. Сдавленное, отрывистое хихиканье. Еще мгновение, и кровать скрипит и слегка прогибается под весом чужого тела. Она подползает на четвереньках, приподнимает край одеяла и забирается под него. К запахам леса и разрытой земли примешивается сладковатая, вязкая вонь мертвой плоти и горелых волос. Я едва могу дышать. Снова хихиканье, и ледяная ладонь скользит по моей груди, а к горячей коже прижимается холодное, влажное, липкое, гнилостно-мягкое тело. Ее ноги обвивают мои, словно в попытке согреться. Рука пробирается по животу, приближается к паху и накрывает его. Тогда я открываю глаза.
Это она. Волосы обгорели, осыпались черной трухой; один глаз вытек и закрылся, второй полон зеленоватой, мутной влагой; лицо обуглено с одной стороны, а с другой, где уцелела не тронутая разложением кожа, видны следы ссадин и кровоподтеков. На шее, как темный огромный паук, отпечаток моей пятерни.
Она останется на ночь. Я лежу до рассвета без сна, задыхаясь, оцепенев, и она со мной рядом, все гладит, гладит и гладит, мы будто счастливая пара, переживающая первые, самые сладкие ночи своей близости. Ни святыни, которые я не снимаю даже во сне, ни иконы в углу — те самые, спасенные из приемной карги — не избавляют меня от этих страшных визитов; словно после смерти она вернула часть своей власти надо мной, той, что некогда я отобрал.
Под утро она оставляет меня; медленно выбирается из кровати, словно утомленная страстью любовница, и выходит за дверь. Снова шелест шагов, тихий скрип и щелканье замка, раз и два. Я лежу и смотрю, как в слепых окнах дома напротив медленно светлеет тусклый рассвет.
Может быть, я сумасшедший? Возможно. Я изучил, как мог, данный вопрос: есть, например, явление истинных галлюцинаций, когда видения сочетаются с обонятельными и тактильными ощущениями. Наверное, было бы даже лучше, окажись моя ночная гостья порождением болезни и бреда. Я бы вздохнул с облегчением.
Но наутро, отбросив одеяло, я вижу грязные следы влажной земли, отпечаток лежавшего тела, а позже, выходя в коридор, подметаю прошлогодние листья, рассыпанные до самой входной двери — как желтые письма с приветом из неглубокой могилы.
Глава 14
Рабочий день пятницы близился к концу. В барах готовились к натиску жаждущих выпить. В борделях — к нашествию шумных и пьяных компаний. В дежурных отделах полиции — к потоку звонков ближе к утру. В больницах — к тому, чтобы обрабатывать раны, зашивать, вправлять и накладывать гипс. В морге при судебно-медицинском бюро санитары делали ставки на то, сколько трупов даст эта ночь. В офисах бизнес-центров крепостные капитализма в предвкушении смотрели на циферблаты, ожидая, когда пробьет час начала еженедельного Юрьева дня, чтобы успеть в бары, бордели, камеры полицейских участков, больницы и морги. В городе протирали стаканы и стойки, проверяли запасы презервативов и смазки, бензин в патрульных машинах, готовили иглы, антисептик и черные пластиковые мешки.
Алина вошла в кабинет, только что подписав отчет о вскрытии лежалого трупа и выдержав непростой разговор с родными покойного: того привезли из квартиры, где он умер полгода назад, от сердечного приступа, сидя на унитазе. Тело настолько срослось за прошедшее время с фаянсовой кромкой, что санитарам пришлось отвинтить унитаз и привезти его в морг вместе с трупом. Скорбящие родственники — шумная, полная женщина в сиреневой вязаной шапке и ее измученный браком супруг — требовали вернуть им предмет сантехники, отделенный от седалища мертвеца, потому как тот был почти совсем новый и его можно было использовать в собственных нуждах. Алине пришлось быть невежливой. В ответ ее пообещали уволить, судить и взыскать стоимость унитаза. Поэтому, когда раздался нетерпеливый и заполошный звонок телефона, ее голос звучал не слишком приветливо:
— Назарова! — гаркнула она.
— Привет, Назарова, — отозвались в трубке. — Чего так орешь?
Алина выдохнула.
— Семен, прости, взбесили тут на работе. Что случилось?
— Ты еще долго будешь в Бюро? — вместо ответа спросил Чекан. Голос доносился как будто издалека, сквозь шум автомобильного двигателя и возбужденные разговоры.
— Всю жизнь я здесь буду, Семен, — ответила Алина. — До конца дней моих, пока не помру прямо тут и не присохну к своему креслу. В связи с чем вопрос?
— У нас труп девушки, — сказал Чекан, и, помолчав, добавил: — Обгоревший. Из области.
— Вот черт, — Алина села за стол. — Инквизитор?
— Не знаю, потому и хочу попросить, чтобы ты сама посмотрела.
— Что при первичном осмотре, какие повреждения? Кто проводил осмотр? Протокол есть? Надпись была рядом? — сыпала Алина вопросами.
— Нет, надписей не было, а остальное расскажу при встрече, сейчас не очень удобно говорить. Мы на патрульной машине, едем с ребятами из области… Долго объяснять, давай потом!
Связь прервалась. Алина покачала головой, убрала телефон и стала ждать.
Ожидание было долгим. Чекан появился только часа через три, опередив на двадцать минут специальный транспорт с найденным телом. Он был возбужден, как после драки, от него веяло силой, лесом, и тяжелой мужской работой. Ботинки были как два комка грязи, джинсы и куртка в разводах от мокрой земли.
— У нас есть время, — сказала Алина. — Пока привезут, оформят, поднимут в секционный зал — минут сорок, может, час. Кофе хочешь?
Чекан походил немного по кабинету, задевая плечами стены и мебель, потом кивнул и уселся на пискнувший стул. Алина налила большую кружку горячего растворимого кофе, хотя сейчас хотелось предложить ему тарелку борща и рюмку водки. Семен сделал глоток, с наслаждением вздохнул и начал рассказывать.
Труп обнаружил в первой половине дня рыжий молодой спаниель, рядом с дачным садоводством на северо-востоке области, километрах в тридцати от города. Веселый пес вышел прогуляться вместе с хозяином, который вскоре заметил, что его питомец, вместо того, чтобы энергично бегать по лесу, в чем-то сосредоточенно роется лапами вблизи от лесного проселка. Когда хозяин через подтаявшие, но все еще глубокие сугробы, пробрался к спаниелю, который не реагировал на призывы и продолжал свои раскопки, то увидел среди разрытой земли и листьев почерневшее лицо и кисть руки, чуть приподнятой, будто в приветствии.
— Типичный «подснежник», — говорил Чекан, шумно прихлебывая кофе, — их сейчас десятками находить будут и в городе, и за городом. Самый сезон. На Инквизитора не похоже: труп явно пытались спрятать, пусть и неумело — выскребли неглубокую яму в земле, а потом кое-как закидали грязью, снегом и ветками. Никакой демонстративности, никакой проволоки, столбов и табличек «ВЕДЬМА». При первичном осмотре характерных признаков почерка нашего злодея тоже не заметно: видимых следов истязаний нет, тело в одежде, в обуви. Я думаю, что убили где-то в другом месте, а в лес вывезли, чтобы спрятать. Собственно, нас вызвали только по одной причине: труп обгорел. В силу сложившейся оперативной ситуации теперь нам с Максом сообщают обо всех случаях обнаружения тел со следами ожогов, даже если потерпевшего нашли посреди пепелища частного дома и при жизни он был алкоголиком пятидесяти лет. А тут все-таки девушка…насколько можно было судить с первого взгляда.
— Что, сильно обгорела? — спросила Алина.
— Просто пролежала под снегом два месяца, а это никого не красит. Ну и обгорела тоже, конечно, но не очень. На тело сверху бросили верхнюю одежду, зимнюю куртку, судя по остаткам, потом облили бензином и подожгли. Бензина, вероятно, было меньше, чем обычно использует Инквизитор, но достаточно, чтобы сжечь почти полностью то, что лежало сверху, и повредить одежду на трупе. Лицо оставалось неприкрытым, поэтому обгорело с одной стороны до черноты, ну и волосы сгорели, конечно. В общем, сама увидишь.
— А почему ты сказал, что трупу два месяца? На глаз определил? — поинтересовалась Алина.
— Нет, — ответил Чекан и сделал большой глоток кофе. — Просто нам уже удалось установить личность. В ногах тела лежала сумка, огонь ее не тронул. Там кроме всякой мелочи обнаружился бумажник с картой студента и водительскими правами. Так что если, паче чаяния, убийца не подбросил чужие документы, то сегодня мы нашли Лолиту Ким, двадцати лет от роду, студентку третьего курса филологического факультета, пропавшую как раз почти два месяца назад. Заявление о пропаже подали родители седьмого февраля, после того, как два дня не могли с ней ни связаться по телефону, ни найти по адресу, где она проживала. Тогда же возбудили дело по 105 статье, как обычно в таких случаях. Макс сейчас поехал общаться с сотрудниками, которые в то время занимались поисками. Так что если ты сегодня сможешь все сделать…
— Понятно, — сказала Алина. — Про постановление и запрос от следователя могу не спрашивать, да?
Чекан поставил кружку на стол и хлопнул большими ладонями, сложив их в умоляющем жесте.
Алина вздохнула.
— Ладно, мне самой интересно. Давай протокол первичного осмотра, и я пойду работать. Ты меня здесь подождешь или домой поедешь?
— Здесь, — с готовностью кивнул Чекан. — Сколько нужно, столько и подожду.
— Хорошо. Кофе вот тут, если еще захочешь, — Алина поколебалась, глядя на Чекана, и добавила: — Ты бы съездил куда-нибудь, поел, пока я занята.
Он махнул рукой.
— Не волнуйся, я в порядке. Сколько примерно времени все это займет?
— Немало, — ответила Алина и вышла.
…Она вернулась незадолго после того, как ночь перелистнула листок календаря. Город праздновал наступление дня субботнего, почитая его на свой особый манер: лихорадкой пьяных огней, торопливой погоней за удовольствиями, которые манят, словно экзотические танцовщицы, украшенные блестками и невысказанными посулами чего-то необычайного, но всегда нарушают свои обещания, оставляя после себя лишь похмелье и неловкий, скрываемый стыд. Алина встретила субботу в звонкой тишине секционного зала, в компании санитаров и светловолосой ассистентки Леры, над тронутым тлением телом юной девушки, которой уже некуда было спешить. Они омыли свою молчаливую гостью от талой грязи, пепла и листьев, освободили от остатков одежды, и тщательно исследовали каждый сантиметр покрытой бурыми пятнами бледной кожи, расчесали обугленные остатки коротких волос, а потом, словно завершая начатое неизвестным убийцей дело, вскрыли труп от горла до живота, разрезав, распотрошив, окончательно уничтожив последнее подобие человеческого облика. Под острыми лезвиями выступала вязкая, темная жидкость; она пахла болотом и протухшим человеческим мясом. Через три часа все почти кончилось: каждый предмет одежды, от обрывков сгоревшей куртки до пропитанных трупной гнилью и влагой трусов, был запакован отдельно в пластиковый пакет, ожидая отправки криминалистам; внутренние органы, словно комья слипшейся грязи, аккуратно разложены по железным лоткам; срезы тканей и кожи пронумерованы для передачи на дальнейшую экспертизу в другие лаборатории. Тело лежало под ярким, безжизненным светом хирургической лампы, распахнув грудную клетку, словно растянутый в крике рот с редкими, кривыми зубами раздвинутых ребер.
— Лера, закончишь без меня? — спросила Алина. — Меня оперативный сотрудник ждет в кабинете.
Бледная Лера улыбнулась усталой улыбкой:
— Семен Валерьевич, да? Конечно, идите, Алина Сергеевна, я все сделаю.
— Спасибо, — Алина улыбнулась в ответ. — Если хочешь, в понедельник возьми выходной.
Алина привела себя в порядок и пошла к себе в кабинет. Из-за двери слышался настойчивый баритон. Когда она вошла, Чекан разговаривал по телефону:
— …Ну значит, проснется, ничего страшного. Ты вот не спишь, и я тоже, и Алина…А вот и она, кстати. Да, хорошо, обязательно. Все, созвонимся позже.
Он положил трубку и посмотрел на Алину. На столе перед ним лежал открытый блокнот с исписанными страницами, ручка и стояла пустая кружка с темным кофейным ободком на верхней кромке.
— Макс звонил, он там всех на уши поднял, собирает информацию. Ты как? Устала?
Алина прошла за стол, села в кресло.
— Немного, — отозвалась она и посмотрела на Чекана. — Ты так и не ел ничего весь день?
— Да я не хочу, — он отмахнулся. — Ну как там? Обрадуешь чем-нибудь?
— Не уверена, что обрадую, но… В общем, давай по порядку. С твоим определением времени наступления смерти я согласна. Два месяца, плюс-минус дни. Это повышает вероятность предположения о личности убитой почти до ста процентов: и документы, и совпадение дат. Причина смерти — механическая асфиксия. Ее задушили.
— Как эту вторую, Титову, да? — уточнил Чекан.
— Нет, не так. Титову душили удавкой, проводом, который так и остался на шее болтаться. А в этом случае убийца душил руками: характерные переломы хрящей гортани, угол сдавливания, да и кровоподтеки на шее можно еще различить среди трупных пятен. Было ли совершено сексуальное насилие, сказать очень трудно; одно дело — свежий труп, пусть и обгоревший, другое — тело, пролежавшее в сыром грунте два месяца. Я, конечно, взяла пробы для лабораторных исследований, но сомневаюсь, что они дадут какой-то результат, особенно если преступник предохранялся. Во всяком случае, характерных разрывов в области половых органов, ануса, ссадин в гортани я не нашла, так что будем считать, что насилия не было.
— Алина, — позвал Чекан.
— Что?
— Ты такая романтичная.
— Да, я знаю, мне говорили. Продолжать или ты еще не закончил острить?
— Извини.
— По другим повреждениям. Следов пыток нет. Но были прижизненные побои: на уцелевшей от огня половине лица явные признаки гематомы. Удары были не такие сильные, как в случае первой жертвы — там, если помнишь, нос был сломан и лицевая кость — но достаточные для кратковременной потери сознания, например. И еще: есть рваная рана на виске, нанесенная тупым твердым предметом.
— Молоток? — встрепенулся Чекан.
— Может быть, — ответила Алина. — Но если и молоток, то его обратная часть: рана треугольная, рваная. Удар тоже был несильным, кость цела, даже трещины нет, и причиной смерти послужить не мог. Собственно, из повреждений это все.
— Ну что ж, — задумчиво произнес Чекан. — Похоже, не наш случай. Ладно, позвоню Максу, дам отбой, а то он там уже всех переполошил…
— Не торопись, — сказала Алина. — Есть еще кое-что. Во-первых, у нее странная пыль в волосах. Очень немного, конечно, потому как там и волос почти не осталось, да и снег многое смыл, но есть: такая, знаешь, белесая, похожая на строительную, как известка или штукатурка. Я передам криминалистам, они точнее скажут. Но главное другое. В двух известных нам случаях тела сжигались вместе с одеждой и с другими вещами, помнишь?
— Ну да, и что?
Читать бесплатно другие книги:
