Молот ведьм Образцов Константин

Глава 15

1 июня 1979 года.

— Там живет призрак, который пьет кровь, — значительно сказал Павлик и посмотрел на девочек.

Темноволосая Лера глядела на него, широко распахнув карие блестящие глаза с длинными кукольными ресницами, и казалось, что она сейчас заплачет. А светленькая Вика тряхнула тоненьким хвостиком волос под белой треугольной косынкой и хмыкнула:

— Ну, а ты сам-то его видел, этого призрака?

Павлик поморщился. Вика ему не нравилась: она была задавакой и скандалисткой, даром что младше Павлика на два месяца, а Леры и вовсе на полгода. Зато Лера нравилась, и даже очень. Она жила в сером пятиэтажном доме на другой стороне двора от дома Павлика, тоже пятиэтажного, но желтого. Они гуляли вместе, когда Лера выходила во двор без Вики, а Павлик не гонялся на велосипедах или не сражался пластмассовыми мечами со своими приятелями — качались на качелях, разговаривали, а однажды, когда они играли в космический корабль и как раз уже подлетали к Венере, Лера предложила поцеловаться. Павлик тогда растерялся и потом очень об этом жалел. Он даже записки писал ей, прошлым летом, когда уезжал на дачу: большими печатными буквами выводил «СОСКУЧИЛСЯ» и «ЛЮБЛЮ», и просил маму, чтобы она их передала, а потом, в сентябре, долго не мог подойти к Лере от смущения. А еще Лера любила слушать разные истории, которые Павлик придумывал специально для нее, а ему нравилось ей рассказывать и смотреть, как искренне она переживает, и пугается, и верит, что все это взаправду.

Вот и история про кровожадного призрака, живущего в старом, давно пустующем доме недалеко от их двора, была предназначена специально для Леры, а уж никак не для этой вертлявой Вики. Павлик так и знал, что она все испортит; надо было, конечно, подождать, когда ее не будет рядом, но история нетерпеливо просилась наружу, а Вика в последнее время прицепилась к подруге, как репей.

— Не видел, — неуверенно ответил Павлик. — Но я точно знаю. Мне рассказывали.

— Ну кто рассказывал, скажи, ну кто? — не унималась Вика.

— Славка рассказывал, — сказал Павлик.

Славку во дворе побаивались: он был из неблагополучной семьи, отец у него пил, а сам Славка носил в кармане перочинный ножик с рукояткой в виде фигурки космонавта и заливал в муравьиные норы какую-то вонючую ядовитую жидкость. Пусть Вика попробует подойти к нему и проверить, знает он про привидение в старом доме или нет.

Но Вика и не думала ничего ни у кого спрашивать.

— Врешь ты все! — выпалила она.

Лера жалобно посмотрела на подругу, но промолчала. В ее присутствии она вообще обычно молчала.

— Нет, не вру, — уперся Павлик.

— Нет, врешь! — Вику было не переспорить. — Вот мы сейчас туда с Леркой сходим и докажем, что ты все врешь! Да, Лерка?

Теперь у Леры на глазах уже совершенно точно выступили слезы. У Павлика екнуло сердце. Ему захотелось взять ее за руку и увести от вздорной Вики, пойти вместе на залитую солнцем площадку с песочницей, «шведской стенкой» и большими круглыми качелями, которые охотно превращались хоть в автобус, хоть в звездолет, но Лера еще раз взглянула на Вику, кивнула и сказала:

— Да. Давай сходим.

Вика торжествующе взяла подружку под руку, показала Павлику язык, отвернулась, и они неспеша пошли через двор. Павлик растерянно смотрел им вслед, оставшись стоять в тени высоких деревьев, окаймлявших площадку. Наверное, он мог бы побежать им вслед, догнать, чтобы пойти вместе, но на другой стороне двора, на качающейся скамейке с пластиковым козырьком, сидел его дедушка: читал газету и время от времени посматривал на внука. Нужно было бы отпрашиваться и объяснять, куда он собрался пойти, и дедушка, скорее всего, пошел бы за ними, что было бы, может, и неплохо, но…

— Лера! — крикнул Павлик вслед девочкам.

Они обернулись.

— Не ходи туда! Пожалуйста!

Лера хотела что-то ответить, но Вика дернула ее за руку, зашептала на ухо, и они ушли.

Дом был деревянный, двухэтажный, не очень большой, но все же рассчитан на несколько семей. Такие дома еще часто встречались здесь, среди кирпичных пятиэтажек или двухэтажных «немецких»[17] коттеджей: иногда обитаемые, чаще — уже оставленные жильцами, но одинаково обветшавшие, невеселые, они стояли, понемногу нагибаясь к земле, в окружении дремучих деревьев, старческим шепотом обсуждая с ними ночами прошедшие времена. У этого дома была островерхая двускатная крыша, два фасада, похожих на головы сиамских близнецов, торчащие вперед и направо, и веранда с потрескавшимися и местами вылетевшими стеклами, выдавленными ветками разросшихся деревьев и кустов. Краска давно облупилась и выцвела. Небольшой участок земли за забором из рассохшихся реек зарос лопухами и высокой травой, в которой суетилась многоногая жизнь. За домом виднелась покосившаяся деревянная будка уборной, наполовину скрытая жирными, жадными сорняками; даже отсюда было слышно, как басом жужжат там большие тяжелые мухи. Входная дверь на крыльце под кривым деревянным козырьком была плотно прикрыта.

— А вдруг там кто-нибудь есть? — спросила Лера.

— Нету там никого, — твердо ответила Вика. — Не будь трусихой.

Лера подумала, что это не она трусиха, а просто Вика такая смелая. Но конечно, ей-то просто быть смелой: Викина мама, тетя Света, отпускала ее гулять, куда сама Вика хочет, никогда не кричала в окно, что пора домой, и вообще была веселой. Лерина мама однажды так и сказала про маму Вики, когда бабушка спросила, что, мол, у внучки за подружка такая: «Это та девочка, у которой мама… «веселая». Потом они с бабушкой переглянулись и замолчали, как обычно молчат взрослые, когда не хотят обсуждать что-то при детях. Сама Лера иногда видела тетю Свету издали: обычно она стояла у двери парадной в розовом халате и курила, щурясь на солнце из-под яркой блондинистой челки и поднося сигарету к ярко-красным губам. У Леры мама была доброй, но со двора уходить категорически запрещала, и если бы узнала, куда сейчас отправилась дочь, то Лере бы сильно влетело. Так что она не знала, чего сейчас боится больше — наказания или старого дома. Хотя нет. Дома все-таки больше. Вон как насупились окна под кривыми деревянными карнизами, совсем как глаза нехорошего деда под кустистыми, седыми бровями.

— А если все-таки есть кто-нибудь?

— Чепуха, — отрезала Вика. — Ну даже если и есть, скажем, что зашли посмотреть, что нам сделают?

Девочки отодвинули покосившуюся калитку и тихо вошли во двор. Под сандалями шуршала трава. Они поднялись по рассохшимся ступенькам крыльца, и Вика потянула за ручку входной двери. Дверь не поддалась.

— Все, закрыто, — облегченно вздохнула Лера.

— Подожди, надо просто дернуть посильнее, — ответила Вика, взялась обеими руками за ручку и дернула ее на себя.

Дверь ухнула и распахнулась со скрипом, как будто дом раскрыл рот, откуда пахнуло старостью и погребом.

— Пойдем, — шепнула Вика, и они вошли в короткий коридор, упирающийся в лестницу, ведущую на второй этаж. Дверь комнаты справа была закрыта, а левая вела на веранду, и между ней и притолокой светилась узкая щель. Девочки сделали пару осторожных шагов. В ватной тишине пустого дома скрипнула, будто проснувшись, старая половица.

— Ой, — вздрогнула Лера.

— Не бойся, — сказала Вика. — Давай все посмотрим.

Веранда была так завалена хламом, что дверь туда не удалось даже слегка приоткрыть — она упиралась во что-то железное, отзывающееся глухим скрежетом. В щель были видны рваные матрасы, ящики и остовы поломанных раскладушек.

На двери справа черной краской была написана цифра 1 и буква «А». Совсем как класс в школе, куда они пойдут в сентябре, — подумала Лера. За ней оказалась настоящая квартира: две смежные комнаты и просторная кухня с дровяной плитой. На плите стояли брошенные прежними жильцами почерневшие большие кастрюли. Комнаты были пусты; на пыльных крашеных полах виднелись светлые прямоугольники от когда-то стоявшей здесь мебели, валялись в углах какие-то тряпки, тонкая стопка старых газет и пластмассовое тельце безголового пупса. С потолка свисали засохшие липучки для мух, все черные от трупиков насекомых. Было душно и сумрачно, закрытые окна снаружи заслоняли кусты и деревья, проходя через кроны которых свет становился зеленоватым полумраком. Девочки походили немного и вышли обратно. Лера чувствовала, как часто и сильно колотится сердце. Конечно, тут и вправду никого не было, но затея с походом в заброшенный дом ей нравилась меньше и меньше: вязкая тишина наваливалась, как большая подушка, и она чувствовала, что дом будто терпел их присутствие, и терпение его было уже на исходе.

— Все, мы посмотрели, а теперь давай уйдем? — попросила она.

— Нет, нужно еще наверх подняться, — возразила Вика. — Тебе разве неинтересно?

По правде сказать, Лере было совсем неинтересно, и хотелось обратно на улицу, в солнечный день и знакомый двор.

— Я не хочу наверх, — сказала она.

— Ну и как хочешь, тогда я одна пойду, — ответила Вика и стала подниматься по лестнице. Разбуженные ее шагами ступеньки заскрипели на все голоса, как сварливые старые бабки. Скрип раздавался на весь дом, и Лера со страхом подумала, что теперь на втором этаже их точно услышат.

Вика остановилась на середине лестницы и спросила:

— Так ты идешь?

Лера не знала сама, почему вдруг решилась. Наверное, просто не захотела отпускать подругу одну, или, может быть, ей и вправду стало любопытно, но она кивнула и поднялась следом за Викой.

Длинный коридор на втором этаже шел через весь дом и заканчивался стеной с небольшим грязным окошком, через который едва просачивался свет — тусклый, как будто на улице был не солнечный летний день, а серое осеннее утро. В полумраке по обе стороны коридора виднелись закрытые двери. Казалось, что на девочек кто-то смотрит, как будто уставилась пустыми глазами сама тишина. Теперь Лере стало страшно уже по-настоящему, но сказать об этом она не успела: Вика подошла к первой двери слева и толкнула ее, чтобы открыть.

Дверь была темная, в проплешинах облупившейся краски. Она, верно, разбухла и перекосилась от старости, потому что только немного приоткрылась и уперлась нижним концом в толстые доски пола.

— Вика, смотри!

На двери был почти незаметный рисунок, словно кто-то очень давно, грубо и неумело, начертил белым мелом крест с тремя перекладинами — одной длинной и двумя короткими, нижняя из которых шла наискось. Вика задумчиво посмотрела на крест, а потом провела по нему ладошкой, размазав белое по красно-коричневой краске.

— Надо, наверное, еще поднажать, — сказала Вика. — Лера, помоги!

Они навалились вместе; дверь со скрипом прочертила в полу широкую царапину и застопорилась окончательно, но приоткрылась настолько, чтобы можно было протиснуться.

Комната была небольшой, пустой, светлой, а еще какой-то очень неуютной, так что хотелось оглядываться и поскорее уйти. Желтые обои на стенах отклеились и свисали широкими лоскутами; в углу стояла покосившаяся кровать: сколы на блестящих никелированных спинках были тронуты ржавчиной, голая панцирная сетка похожа на скелет диковинной рыбы. Еще в комнате был сломанный стул без сиденья, а рядом с кроватью — засаленная тумбочка с выдвинутыми пустыми ящиками.

За окном зашумели от ветра деревья. Шум доносился сюда как шипение рассерженных змей.

— Ничего интересного, — заключила Вика. — Пойдем отсюда.

Лера с готовностью кивнула и стала протискиваться обратно, но второпях зацепилась платьицем за дверной косяк, и большая красная пуговица, оторвавшись, со стуком упала на пол и покатилась под кровать.

— Ой, пуговица! Меня мама будет ругать, — захныкала Лера.

— Растяпа, — сказала Вика, встала на четвереньки, так, что из-под платья стали видны белые трусики, и полезла под кровать. Лера смотрела, как подруга шарит руками в пыли, и тут Вика вдруг вскрикнула:

— Лерка, ползи сюда! Смотри!

Лера легла на пол рядом с Викой и посмотрела: в стене под кроватью была небольшая дверца, похожая на узкую печную заслонку с маленькой круглой ручкой. Девочки переглянулись.

— Давай откроем? — предложила Вика.

— Вот ты и открывай!

— Глупая, а вдруг там клад?

Вика взялась за ручку и потянула. Дверца открылась. Узкая темная ниша была густо затянута пыльной паутиной.

— Фу, я туда не полезу! — скривилась Лера.

Вика пожала плечами, сунула руку за стену, пошарила, и глаза ее округлились.

— Нашла! Лерка, там что-то есть!

Она поелозила по полу, подтягиваясь поближе, взялась двумя руками и, пыхтя, вытянула находку: большой жестяной сундучок, похожий на тот, в котором бабушка Леры хранила иголки и нитки.

— Точно, клад!

Девочки вылезли из-под кровати, отряхивая паутину и пыль, сели на пол и поставили сундучок перед собой. Он был длинный, высокий, на металлической крышке виднелся когда-то яркий, а сейчас сильно поблекший цветной рисунок, похожий на картинки с жестянок с чаем: то ли пейзаж, то какой-то букет, то ли улица города в далекой стране. Вика осторожно взяла сундучок и тряхнула. Внутри загремело.

Оторванная пуговица была забыта. Девочки переглянулись.

— Слушай, давай оставим его… — начала было Лера, и тут из пустоты коридора раздался внезапный громкий звук, как будто кто-то изо всех сил хлопнул дверью, да так, что за полуистлевшими обоями что-то с шорохом посыпалось вниз, будто песок. Девочки уставились друг на друга круглыми от страха глазами, и тут снова раздался удар, но теперь уже ближе, словно врезали кулаком по дрогнувшей ветхой стене совсем рядом с дверью.

Они убегали так быстро, что Лера даже не успела это запомнить. Сквозь щель в двери, в которую до этого приходилось с трудом протискиваться, они прошмыгнули, как легкий сквозняк, и, не оглядываясь, скатились по лестнице, ступени которой провожали их скрипучим, злорадным хохотом.

На улице солнце обожгло приятным теплом застывшие от страха и зябкой прохлады руки и плечи. Они опрометью кинулись бежать, поднимая сандалями пыль, и только уже во дворе задыхающаяся от испуга и стремительного бега Лера заметила, что подруга не забыла прихватить их трофей, жестяной сундучок…

Они отдышались, успокоились, а потом пошли на тот конец площадки, что ближе к их дому, и устроились под деревьями. Тут, в тени, обычно был «домик»: здесь они играли в дочки-матери, готовили куклам суп и второе, насыпая порванную траву и цветы одуванчиков в алюминиевые маленькие кастрюльки, пока мальчишки носились вокруг песочницы и качелей на велосипедах или с пистолетами в руках, разыгрывая бесконечные батальные сцены. Под деревьями было уютно, воздух был густым и медовым, и они уселись прямо за темную землю, среди валиков разрыхленной почвы — следов дождевых червей, и липких тополиных почек. Сундучок стоял между ними и как будто ждал.

— Ну что, кто откроет? — спросила Вика.

— Давай ты, ты же нашла, — ответила Лера.

Вика пожала плечами, уцепилась пальцами за жестяную шаткую крышку и потянула вверх. Крышка звякнула и открылась. Потянуло холодом, как будто подул легкий ветер, и Лере на миг показалось, что едва заметная тень пробежала между деревьев.

— Ух ты! — восхищенно протянула Вика.

Лера посмотрела и удивленно раскрыла рот. В сундучке обнаружились сокровища: как будто кто-то делал «секрет», только сложил разные удивительные предметы не под бутылочное стеклышко, прикопанное землей, а в эту жестяную шкатулку. Девочки переглянулись и стали вытаскивать вещи одну за одной, разглядывая и передавая друг другу.

Первым они достали зеркало, небольшое, овальное, потемневшее по краям, на длинной металлической рукоятке в виде голой женщины, которая обнимала руками зеркальный овал, а там, где не доставали руки, его обрамляли причудливые растения и травы из того же потускневшего металла. Лица женщины не было видно, только спина и затылок, словно она, раскинув руки над лесным омутом, смотрелась в его глубину. Вика протянула палец и задумчиво погладила потертые блестящие металлические ягодицы, а потом подруги по очереди посмотрелись в зеркальную гладь. Отражения были как будто не похожи на них. За зеркалом последовал ключ — обычный, железный, с одной «бородкой», похожий на те, которыми их родители запирали квартиры; монета, по виду очень старая, рыжая, с неровными краями и едва различимыми цифрами 1 и 8 под двуглавым орлом, который так истерся от времени, что казался вовсе безголовым; тонкое медное кольцо, чуть погнутое, тронутое зеленью, особенно там, где разжатые штырьки, похожие на металлические лапки, держали когда-то выпавший ныне камень. За кольцом Вика вытащила толстый пучок не струганных палочек или веток, туго перемотанный красной шерстяной ниткой, завязанной в причудливые узлы. При взгляде на них Лера подумала, какие руки могли их вязать: представились старые, потемневшие, узловатые, но сильные и очень ловкие пальцы. Вика повертела пучок и отложила в сторону.

— Пока не будем развязывать, — рассудительно сказала она.

— Теперь я! — Лера сунула руку в сундучок и вытащила маленькую куколку. Она была тряпичная, набивная, в белом платье из хрусткого материала, такого жесткого, что юбка неподвижно торчала в обе стороны от широко раздвинутых грязно-розовых ног, тонких, как лапки паучка-сенокосца. Волосы были темными и тоже жесткими, как будто кукла перестаралась с лаком для укладки, а на бледном личике выделялись нарисованные кисточкой черные большие глаза. В разведенных в сторону руках кукла держала веревку, и девочки решили, что это скакалка. Потом на свет появились голубая стеклянная бусина, большая и яркая, как будто светящаяся изнутри; огарок черной свечи, твердый и гладкий, как кусок дегтярного мыла; большие ножницы с такими широкими кольцами на рукоятках, что туда свободно влезали четыре девчоночьих пальчика, и маленький стальной колокольчик, который не звенел, а тихо позвякивал.

— Ой, какой страшный! — Лера вытащила потрепанную игральную карту и показала подруге. На карте был нарисован клоун в костюме из лоскутных ярких квадратов и в колпаке с бубенцами, только клоун совсем не веселый: горбоносый, тощий, бровастый, тонкогубый, с недобрыми маленькими глазками. Казалось, что если этот клоун и шутит, то только очень зло: например, привязывает консервные банки к кошачьим хвостам или толкает малышей так, чтобы они шлепнулись в лужу. А может, что и похуже.

— А теперь я! — сказала Вика и вытянула из сундучка совсем уж странный предмет. Лера подумала, что он похож на длинный деревянный пестик для ступки или толстую дубинку: гладкий, как будто отполированный частым прикосновением к мягкому, весь в каких-то продольных неровностях и покрытый темными бурыми пятнами. На одном конце этого предмета имелось округлое чуть раздвоенное утолщение, а к другому крепились перепутанные кожаные заскорузлые ремни с металлическими застежками и пряжками.

— Фу! — вскрикнула Вика, отбросила предмет в сторону, покраснела и захихикала. Лера посмотрела на нее недоуменно.

— Что это? — спросила она.

— Тебе еще рано знать, — важно ответила Вика, как будто не была на полгода младше подруги. — Давай лучше посмотрим, что там еще.

В сундучке обнаружился еще маленький черный кошелек из потрепанной кожи с замком «поцелуйчик», в котором лежал простой металлический крестик из мягкого металла, потертый и погнутый так, словно на него наступили, и кусочек мела; а кроме кошелька — пустая аптечная склянка, заткнутая резиновой пробкой, с кольцом черного сухого осадка на дне и на стенках, спичечный коробок с самолетиком на этикетке и крупной солью внутри и сморщенный, светло-серый, осклизлый предмет, похожий на рыбий пузырь. Наощупь он был, как ни странно, твердый, словно покрытый лаком. Последней была потертая записная книжка в обложке из черной клеенки, похожая на ту, которая лежала рядом с телефоном и куда мама Леры записывала разные номера, только толще. Все страницы книжки были покрыты мелкими неразборчивыми каракулями, где чернилами, где химическим карандашом, и какими-то странными рисунками. Лера пролистала книжку, и, хотя уже хорошо умела читать, не поняла ни слова.

— Абракадабра какая-то, — заключила она.

— Смотри, тут еще! — сказала Вика и потянулась на дно сундучка.

Там, среди мелкого сора, похожего на остатки сухих листьев и трав, лежала длинная стальная булавка с блестящим острием и крупной головкой в виде цветка, похожего на колокольчик; на цветке еще сохранились следы темно-синей или фиолетовой эмали.

— Какая красивая! — прошептала Вика. Булавка в ответ дружелюбно блеснула на солнце.

Лера задумчиво посмотрела на разложенные по земле предметы. Новообретенные сокровища показались ей похожими на страшноватых сороконожек, раньше времени выбравшихся из своих нор на свет дня.

— И что мы теперь будем делать? — спросила она.

Вика не ответила, завороженно разглядывая булавку.

— Давай уберем все это обратно, а сундучок спрячем, — предложила Лера, глядя на подругу.

Та кивнула.

— Да, — помолчав, согласилась она. — Я у себя спрячу. Только возьмем по одной вещи. Выбирай, ты что хочешь?

Лера подумала и взяла тряпочную куклу с печальными черными глазами.

— Вот, — сказала она. — У меня будет куколка.

Лера обеими руками подняла ее перед собой и чуть покачала из стороны в сторону.

— Я назову тебя Тамарой. Будем с тобой играть.

— Хорошо. А я возьму эту иголку, — ответила Вика и вдруг вскрикнула — Ай!

Лера тоже взвизгнула — за компанию. Вика уронила булавку и с болезненной гримаской показала ей грязный палец, из которого выступила рубиново-яркая капелька крови.

— Укололась, — сказала она, засунула палец в рот и поморщилась. — Все равно возьму ее себе.

Вика потянулась левой рукой и очень осторожно взяла булавку двумя пальцами.

— Покажу ее маме. Хотя нет. Не покажу.

…Павлик уже минут десять ходил по площадке, искоса посматривая на девочек, которые сидели под деревьями за скамейкой и что-то рассматривали. Ему было очень интересно, что они там делают, да и про то, как они сходили в пустой дом, тоже хотелось спросить. На самом деле Павлик был уверен, что они никуда не пошли: наверняка сделали круг за домом с другой стороны двора и вернулись, а теперь сидят и играют во что-то девчоночье. Тем более, нужно было подойти и спросить: интересно, что теперь ему скажет задавака Вика? Ведь не будет же она врать ему при Лере и рассказывать, что они были в доме и никаких призраков не видели. Пусть признается, что они так и не зашли туда, и Павлик тогда продолжит свою историю про привидения; он как раз придумал несколько новых страшных подробностей про то, как призраки-кровопийцы по ночам похищают детей из кроваток и относят в свой дом, чтобы съесть. Павлик поправил игрушечный пистолет, засунутый за резинку штанов, и небрежной походкой направился к девочкам.

Но оказалось, что подружки заняты совсем не какими-то глупыми играми в куклы: перед ними на земле стоял красивый сундучок, а Лера вертела в руках небольшую белую куклу. Павлика девочки не заметили. Он подошел поближе и спросил:

— Что это у вас?

Они разом посмотрели на мальчика. Карие глаза Леры будто потемнели еще больше и стали похожи на большие черные камни, а голубые Викины глазки были холодными и колючими, как острые ледышки.

— У меня куколка, — сказала Лера и подняла повыше куклу в белом топорщащемся платье.

— Ничего, — отрезала Вика.

— А откуда это? Вы что, ходили все-таки в дом? — спросил Павлик.

Лера открыла было рот, чтобы ответить, но Вика зыркнула на Павлика так зло, что он попятился, и раздельно сказала:

— Никуда мы не ходили. Понял?

Павлик растерянно посмотрел на Леру. Она опустила глаза и молчала. Вика сверлила мальчика злющими голубыми глазами.

— Я просто хотел узнать, что это… — неуверенно начал Павлик, и тут произошло что-то совсем странное.

Вика внезапно резко вскинула руку; между пальцев остро сверкнул тонкий металл. Она наставила булавку на Павлика и прошипела задушенным, яростным шепотом:

— Убирайся! И больше к нам не подходи!

Павлик повернулся и побежал.

Он бежал через двор, плача от обиды и страха, такого сильного, что маленькое сердце как будто стискивала злая рука. Глотая рыданья и слезы, он добежал до парадной, взлетел по лестнице и застучал кулачками по обитой клеенкой двери квартиры. Когда удивленный дедушка открыл внуку дверь, тот проскочил мимо, не снимая сандалей вбежал в свою комнату, забился в угол и плакал навзрыд до самого вечера.

С Лерой он больше ни разу не обмолвился ни единым словом. До середины июня, до самого отъезда на летнюю дачу, он только издали видел, как они с Викой гуляют во дворе, но ни разу не осмелился подойти. Этим летом записок он ей не писал. Зато стал плохо спать, часто просыпался от кошмаров, а несколько раз даже описался во сне. Родители было встревожились, но все прошло так же внезапно, как и началось. В августе, перед своим днем рождения, он с родителями переехал на новую квартиру, в другой район, а потом пошел в первый класс — не в ту школу, куда первого сентября отправились Вика и Лера.

Больше увидеть девочку, которой написал первое в жизни слово «ЛЮБЛЮ» и которую чуть не поцеловал на подлете к планете Венера, ему было не суждено.

Глава 16

4 апреля 20… года.

Ситуация осложнилась. Конечно, не настолько, как могла бы, прояви я чуть меньше самообладания и сообразительности. Но сегодня я впервые понял, что невозможно предусмотреть всего, и что даже самое тщательное и продуманное планирование действий не гарантирует меня от внезапного и страшного провала.

Впрочем, расскажу по порядку.

Сегодняшний день я решил посвятить поиску места для допроса Белладонны, она же Дарина, она же Даша — ведьма, проститутка и любящая дочь. Специально выехал пораньше, чтобы избежать пробок. Раним утром в субботу их обычно не бывает: город застыл в оцепенении похмельного вязкого сна, немногочисленные прохожие и машины двигаются торопливо и сердито, словно их разбудили и силой заставили выйти или выехать на улицы. Было светло, и сквозь прорехи в тонких серых облаках местами даже несмело проглядывало бледно-голубое, линялое небо. Мир как будто отдыхал в тишине весеннего утра; но скоро появятся люди, и все станет, как обычно — город проснется от сна, небо насупится, закроется свинцовыми тучами, а под вечер начнет поливать холодным крупным дождем или осядет вниз стылой моросью. Впрочем, к этому времени я уже собирался быть дома.

Я выехал из города в северном направлении. Если Вы заметили, я вообще предпочитал именно север, и не потому, что знал эту часть области лучше других: просто именно здесь дачные поселки были такими, какие мне требовались — старые, с пустующими домами, с обилием растительности на участках и между ними, без засилья новых коттеджей. На востоке было слишком много многоэтажных застроек, на юге — плоских, разграфленных на крошечные земельные наделы полей, среди которых сложно было укрыться от посторонних взглядов, а западная часть по дороге к заливу ассоциировалась у меня с пафосными пригородными отелями, ресторанами и поселками из того типа домов, которые сейчас принято называть «элитными». Вот я и сосредоточился на северной части. Конечно, такое постоянство могло привести к нежелательным последствиям с точки зрения безопасности, но, с другой стороны, связать выбор направления с моей личностью было никак нельзя. На сидении рядом со мной лежала раскрытая карта, и я ехал по почти пустому шоссе, наслаждаясь дорогой и светом.

В поселок я въехал еще до полудня. То, что нужно: старые дачи, густой кустарник, высокие сосны и ели, рядом лес и болото. Вдобавок к этому, холмы, по которым взбирались и опускались узкие, кривые улочки, петлявшие во множестве крутых поворотов. Лучше и пожелать нельзя. Я немного покружил по поселку, убедился, что дома остаются пустыми даже в субботу — только в одном или двух из труб поднимался вертикально к небу легкий дымок, но это были новые, кирпичные дома за высокими заборами, и я в любом случае держался бы от них подальше. Искомое я обнаружил, как водится, на окраине. Дом был довольно большой, выстроенный в стиле, который я для себя определил, как прибалтийский: аккуратный, с тремя небольшими окнами на низком фасаде, с высокой остроконечной двускатной крышей, облицованный серым камнем, покрытым темными пятнами — совсем как кожа человека в преклонном возрасте. Несмотря на довольно презентабельный вид, хозяева дома вряд ли часто сюда наведывались, а может быть, несколько лет их тут не было вовсе. При внимательном рассмотрении можно было заметить, что краска на простых деревянных рамах облупилась, стекла местами треснули и были покрыты изнутри слоем пыли, участок за забором запущен и зарос длинными пожухлыми сорняками, а сам забор из тонкого штакетника покосился рядом с запертой на ржавый замок калиткой. Но в целом дом выглядел вполне пристойным — не хибара в окружении ржавых автомобильных останков и не обветшавший деревянный терем, памятник первым дачникам советской эпохи — и я подумал, что это тоже очень хорошо. Можно будет сказать своей новой подружке, что мы поедем в мою загородную резиденцию, спокойно довезти ее сюда, дать войти внутрь, и уже там применить шокер. Никакой возни со связыванием, развязыванием, переносом из багажника в дом: мне уже порядком надоело таскать обездвиженных ведьм на своем горбу.

Я вышел из машины и огляделся. На участках вокруг ни души, узкая улица, спускавшаяся с холма и резко поворачивавшая вправо, была пустынна. Я подумал, что этот крутой поворот дополнительно защищает меня от чужих глаз: густые деревья, глухой и высокий железный забор на соседнем участке у самого поворота — даже если кто-то там есть, то меня ему не увидеть.

Почему-то мне не пришло в голову, что я тоже не увижу никого, кто может двигаться по улице сюда, в моем направлении.

Я шагнул к калитке, последний раз оглянулся и замер. Сердце ухнуло так, что сдавило виски. Ноги стали будто чужими, как в страшном сне. Голова под шляпой мгновенно покрылась испариной, и я почувствовал, как стекает по черепу горячая струйка пота. Если честно, то горячая струйка вполне могла бы потечь и по ногам, потому что из-за поворота совершенно неслышно и незаметно выехал полицейский автомобиль — выехал, и остановился метрах в тридцати от меня.

Патруль. Я стоял и смотрел на силуэты двух человек за лобовым стеклом и чувствовал, что они тоже смотрят на меня. Конец игры, шах и мат, удавы и кролик, попался, олень в свете фар на ночном шоссе, западня.

Усилием воли я заставил себя двинуться с места. Посмотрел на дом, вытащил мобильный из кармана, приложил к уху, поморщился, убрал обратно. Развернулся, стараясь двигаться естественно на негнущихся деревянных ногах, подошел к машине, вытащил карту и уставился на нее, стараясь, чтобы не дрожали руки.

Полицейский автомобиль не двигался с места.

Я как можно спокойнее сел за руль, захлопнул дверцу и неспеша поехал навстречу патрульным. Сердце заходилось в болезненном, частом стуке, воротник рубашки промок от пота. Тридцать метров до автомобиля полиции были долгими, как последние марафонские мили.

При встрече с агрессивными собаками служебных пород есть правило: не убегать. Побежите — догонят и разорвут. Если уж такая встреча случилась, то идите прямо на них, спокойно, уверенно, потому что, если они почувствуют страх… да, итог будет тот же. Догонят и разорвут.

У сотрудников полиции чутье на чужой страх и подозрительное поведение сильнее, чем у любого добермана. Я это знаю, поэтому не бегу, а еду им навстречу. Но этого мало. Патруль появился здесь не просто так, наверняка они ищут меня, то есть убийцу, имеющего привычку пытать и казнить своих жертв на территории дачных поселков. Поэтому просто проехать мимо — не вариант. Догонят и разорвут.

Нужно с ними заговорить. И придумать удовлетворительное объяснение своему появлению здесь.

Мысли мечутся, словно испуганные крысы на чердаке горящего дома. Что, если у них уже есть описание моей машины? Что, если у них есть мое описание, в частности, этой шляпы, будь она неладна, что надета сейчас на моей голове? Нет, в этом случае они бы уже напали. Или вызывают по рации помощь для задержания опасного убийцы — маньяка.

Я подъезжаю к патрульной машине борт в борт, со стороны водительской дверцы. Останавливаюсь и опускаю стекло. Улыбаюсь смущенно и немного заискивающе, как и должно при обращении к сотруднику охраны правопорядка. Я интеллигентный, немного неуклюжий, совершенно безобидный.

Только бы пот не потек из-под шляпы.

Полицейский, сидящий за рулем, тоже опускает стекло.

— Здравствуйте, — вежливо говорю я.

Он совсем молодой, но взгляд внимательный и цепкий. Наверное, им такой выдают вместе с оружием и служебным удостоверением. Я стараюсь не отводить глаз.

— Здравствуйте, — отвечает патрульный.

— Поможете мне? — я беру карту и машу ею перед собой. — Представляете, еду к приятелю на дачу, и вот, заблудился. И деньги кончились на телефоне как назло, ни позвонить, ни по навигатору не посмотреть… Можете подсказать дорогу?

Господи, слава Тебе, создавшему день субботний! Сегодняшний выходной придает моей версии больше правдоподобия. Чуть больше. Самую малость.

— А куда Вам нужно? — спрашивает полицейский.

— Мне нужна Красивая улица, дом 63. Это где-то здесь должно быть, а я кружу, кружу…

Красивую улицу я проезжал двадцать минут назад и совершенно случайно запомнил название: табличка с ним висела на стволе сосны, вот и бросилась в глаза, да и название необычное. Номер 63 был у того дома, рядом с которым я сейчас останавливался. Еще одно очко к сомнительному правдоподобию моей истории.

Полицейский еще секунду смотрит на меня, потом поворачивается к своему напарнику и что-то ему говорит. Я замечаю на коленях у того автомат — короткий такой, с раструбом на курносом стволе.

Что он ему говорит? «Нет времени вызывать подмогу, дай-ка лучше очередь через окно, чтобы не рисковать».

Второй патрульный нагибается к открытому окну и говорит:

— Поезжайте прямо, спуститесь к широкой улице, поедете по ней до развилки и повернете направо, там будет Красивая.

— Огромное спасибо! — говорю я с облегчением в голосе. — Так бы и колесил тут до вечера, если бы не вы! Спасибо! Всего доброго!

— Счастливого пути, — отзывается полицейский.

Я закрываю окно и медленно трогаюсь с места. Автомобиль патрульных остается стоять, и я вижу в зеркало, как они о чем-то переговариваются.

Например: «Давай проводим его до этой Красивой и проверим?»; или «Запиши номера на всякий случай»; или «Это точно он, описание совпадает, вызывай подкрепление!».

Потом коротко вспыхнули красные сигналы габаритных фонарей, и полицейская машина тронулась с места, скрывшись из виду.

На всякий случай я доехал до Красивой улицы, 63. Никто не подъехал сюда за мной следом, никто не поджидал в засаде. Я немного посидел, глядя в окно на аккуратный, ухоженный дом, обшитый светлыми досками; снял шляпу и вытер платком взмокшую голову. Собственно, поэтому я и ношу шляпу. Нет, конечно, еще потому, что мне нравится этот головной убор, это да, но прежде всего по другой причине: в шляпе я среднего роста человек без особых примет; без шляпы моя особая примета будет блестеть от дождя или солнца, особенно, например, сегодня, когда я утром аккуратно побрил череп.

Жена говорила, что мне идет. Якобы придает брутальности, которой у меня явная нехватка. Лично для меня это приемлемая альтернатива обрамленной редкими чахлыми зарослями обширной ранней лысине, которой я обзавелся к сорока годам. Так что привык уже.

Я снова надел шляпу, развернулся и поехал обратно в город.

Очевидно, что про дачные поселки можно забыть. Теперь, когда пустующие дома более мне недоступны, нужен альтернативный план. Белладонна-Дарина-Даша ждет своего перспективного гостя, и лучше не заставлять ее ждать слишком долго.

И такой план у меня есть.

Глава 17

Разумеется, ни на какое задержание Алина не поехала. Когда после звонка Штольца Чекан сорвался с места и умчался, бодрый, как будто не отработал шестнадцать часов на ногах, она быстро закончила дела в Бюро и отправилась домой. Потому что, в отличие от Чекана, после шестнадцатичасового рабочего дня бодрой себя отнюдь не чувствовала.

В субботу у Алины был выходной. На улице посветлело, серая хмарь на небе на время сменилась бледной дымкой, что в Петербурге вполне могло сойти за погожий, солнечный день. Алина проснулась отдохнувшей, мысленно похвалив себя за то, что вчерашний вечер обошелся без визита в «Дрейк»; быстро позавтракала, уютно устроившись на диване и рассеянно щелкая пультом телевизора, подолгу не задерживаясь ни на одном канале. Разве что на Главном: две группы людей с невыразительными лицами, облаченные в пасмурно светлые и вычурно темные одежды называли себя белыми и черными магами и состязались в искусстве волшбы прямо в эфире, так сказать, на глазах у изумленной публики. Антураж студии напоминал нечто среднее между кулинарным поединком и ток-шоу о семейных проблемах.

Для новостей от Чекана было еще рановато. Алина в итоге оставила телевизор включенным на каком-то из так называемых познавательных каналов, и под негромкий рассказ о жизни североамериканских селений в конце семнадцатого века села посмотреть свои записи со вчерашнего вскрытия. В том, что они нашли первую жертву зловещего Инквизитора, она не сомневалась: об этом говорили явные следы на груди убитой девушки. Алину занимали другие вопросы: насколько спонтанным было это убийство и так ли уж сильно отклонился преступник от своего обычного образа действий. На первый взгляд, отличия были разительными, но…

Для начала Алина исключила импульсивность. Что бы ни произошло тогда, в роковой для студентки Лолиты день два месяца назад, воск и соль с собой прихватить убийца не забыл, и Алина думала, что это для него гораздо важнее молотка или клещей. Значит, все-таки готовился. Может быть, что-то пошло не так, как он задумывал, но неожиданным порывом это убийство не было.

Кстати о молотке: отсутствие характерных для Инквизитора следов пыток на трупе тоже причислили к отличиям, которые могли бы указать на то, что преступление совершил некто другой. Но Алина была уверена, что истязание жертв не являются самоцелью. Пытки для него — инструмент, который применяется с целью что-то узнать или вынудить в чем-то признаться. С этой точки зрения факт, что у несчастной Лолиты перед смертью не были раздроблены пальцы на ногах, говорит только о слабости ее характера. Видимо, старая гадалка с интересной криминальной биографией и годами тюрьмы за плечами оказалась самой крепкой: выдержала все, ничего не сказала, и в итоге сгорела заживо. Портниха Оксана сломалась после того, как ей раздробили пальцы на одной ноге, после чего была милосердно удавлена проводом. Ну а двадцатилетней студентке хватило и нескольких ударов по лицу, чтобы сказать то, что требовалось. После этого ее тоже задушили, на этот раз руками — провода не нашлось? — а удар в висок был, скорее всего, средством оглушить жертву.

Оставался еще один вопрос: отсутствие печально известной надписи «ВЕДЬМА». Если уж Инквизитор все-таки готовился к этой, первой казни, и не забыл прихватить с собой свои странные приправы для сжигаемых тел, то почему обошелся без фирменной подписи? Явно не потому, что забыл: этому персонажу небрежность и забывчивость никак не были свойственны. Просто в случае с Лолитой он еще не хотел публичности, не собирался передавать некое послание, которое очевидно содержалось во всех последующих действиях — и тому должны были быть свои причины.