Вне зоны доступа Резник Юлия

Глава 15

Хоть в остальном я здорово облажалась, к пяти утра мы поспели к месту. Пока Данил возился со своими камерами, я занялась обустройством нашего быта. Установила небольшую палатку, выбрала место для очага. С собой у нас было много продуктов — поход на дальние рубежи предполагал, что мы останемся там дня на три-четыре, в зависимости от того, как пойдет его работа. Но я все испортила. А в столпах Данил обещал справиться быстро. Здесь он собирался снимать орланов, и я не могла не думать о том, что это, наверное, довольно скучное занятие, после всего, чем он занимался последние годы. Часами сидеть в засаде в ожидании хорошего кадра — совсем не то, что вести съемку в горячих точках, где события развиваются с бешеной скоростью.

— Их можно обнаружить вот там… — Я подошла к Данилу и указала ему на большой каменистый выступ, по ту сторону горной речушки. — Они два года подряд здесь гнездовались. Может быть, тебе улыбнется удача.

Соловьев поднес камеру к лицу, покрутил объектив. В его выгоревших на безжалостном африканском солнце волосах играл ветер. Загоревшие едва не дочерна пальцы прокручивали объектив, очевидно, добиваясь идеальной точности фокусировки. Со своими камерами он обращался так бережно, так нежно… а вот с женщинами особенно не церемонился.

Осознав, какое направление приняли мои мысли, я едва не застонала в голос. Да уж… Стараясь не думать об отце-изменнике, я невольно вернулась мыслями к тому, что случилось между нами с Данилом, хотя еще недавно обещала себе об этом не вспоминать. Рассердившись на себя, я оставила Соловьева в покое и вернулась к машине, чтобы забрать оставшиеся вещи.

Глаза слипались. И дело было вовсе не в бессонной ночи. Скорее даже двух… Меня доконало другое. Слишком много эмоций мне довелось испытать, слишком многое пережить.

Пока Данил обходил окрестности, выискивая наиболее удачные для съемки места, я разожгла костер и поставила на огонь сковороду. Есть не хотелось, но я и не для себя старалась. Работа Данила требовала определённой выносливости. Завтрак бы ему определенно не помешал.

— Пахнет вкусно.

Я обернулась. Соловьев вышел из зарослей бесшумно, ступая как кот. Постепенно к нему возвращалась легкость, которую я отметила в его походке еще пять лет назад. Он словно становился собой, прежним. Прямо на моих глазах. И я не знала, почему это так сильно меня волновало. Ну, не думала же я, что он снова меня возненавидит?

— Обычная яичница с тушенкой.

— Тушенкой в наше время называли субстанцию непонятной консистенции. А здесь прямо мясо.

— Это наша, домашняя. Отец из индейки делает.

— Послушай…

— Я не хочу говорить об этом, ладно? — оборвала я Соловьева. Я и так уже успела пожалеть о том, что ему рассказала. Обычно я не откровенничала с незнакомыми мне людьми. Просто… он подвернулся в тот момент, когда держать всё в себе стало просто невыносимо. — Лучше расскажи, почему ты взялся за эту съемку. Это ведь совсем не то, чем ты занимался раньше. Не так ли?

— Да, совсем не то.

Данил уселся за раскладной стол, на который я бахнула скворчащую сковородку, и взялся за вилку. Он был немногословен, но я не собиралась сдаваться. Не то, чтобы меня так уж интересовала его жизнь. Скорее я просто хотела переключиться со своих проблем на его.

— Разве для этого проекта не нашлось другого фотографа? Того, кто специализируется на съемках живой природы?

Данил пожал плечами и весело хмыкнул:

— Боишься, что я все испорчу?

— Ну, опыта у тебя в этом отношении маловато, — сварливо заметила я.

— Это говорит лишь о том, что ты ничего обо мне не знаешь. Я, конечно, не из тех фотографов, которые живут при природных парках…

— А что, и такие есть?

— Есть, конечно. На западе съемки дикой природы, как правило, так и происходят.

— Почему?

— Да потому, что зверье там снимать — одно удовольствие. Они привыкшие к людям.

— А ты?

— А я снимал действительно дикую природу. По всему миру. В промежутках между работой. Сначала просто для себя. Интересно было. А потом… Потом у меня даже выставка была. В Лондоне.

Данил одновременно говорил и ел с аппетитом, которому можно было разве что позавидовать. Жадно, но аккуратно. Бросая на меня странные взгляды из-под выгоревших ресниц. На огне зашипел кофе, я подскочила к костру, сняла турку и, быстро составив ее на стол, стала дуть на обожжённые пальцы.

— Черт!

— Совсем спятила — голыми руками… с огня! — ругался Данил. Отбросив вилку, тот перехватил мою руку и принялся внимательно ее разглядывать. А меня прошиб ток.

— Да все нормально, даже волдыря нет, — попыталась я освободиться, да не тут-то было.

— Одни проблемы с тобой, Астафьева, — улыбнулся Соловьев, поднимая на меня взгляд.

— Хорошо, хоть не Стоцкая, — отчего-то охрипла я.

— Да… Хорошо.

Губы Данила коснулись моей ослабевшей руки. Скользнули от запястья и выше, обхватили пальцы и осторожно втянули в рот. По краю сознания мелькнула мысль, что я собиралась это все прекратить, но тут же исчезла, заплутав в провалах его потемневших глаз. Желание ударило под колени. И я уже не могла списать его на действие бабушкиного зелья. Я пошатнулась. Чтобы не упасть, ухватилась свободной рукой за плечо Данила, невольно прижалась к его лицу животом. А Соловьев этим тут же воспользовался. Потерся щекой о ставшую такой чувствительной кожу. Царапая ее, обжигая дыханием.

— Ох… — выдохнули одновременно, схлестнулись взглядами. Я не выдержала первая… Слишком било это все по моим до звона натянутым нервам.

— Пойду… пойду, принесу… эту, как её?

В горле пересохло, и каждое произнесенное слово царапало его изнутри. Пейзаж перед глазами расплывался, словно я смотрела на мир через залитое дождем стекло.

— Ага… Только не забудь, на чем мы остановились.

— Разве тебе не нужно работать?

— Еще как. Но это дневная съемка, — пошевелил бровями Соловьев. Я хмыкнула, намекая на то, что мечтать не вредно, и пошла к машине. Жаль, что во мне не было и капли уверенности в том, что когда на озеро опустится ночь, от моей решимости хоть что-то останется. Я чувствовала себя такой потерянной… Все смешалось. И когда я сказала Данилу, что мой мир разрушился — я не врала. И не драматизировала в попытке урвать хоть немного жалости. Она мне была не нужна. Просто… появление Пашки стало для меня полнейшей неожиданностью. У меня был брат. А отец, которого я боготворила, в надежности и принципиальности которого никогда не сомневалась, оказался обычным предателем.

И самым страшным в этом всем было горькое чувство разочарованности всем и вся, которое не покидало меня в последнее время. Впервые за всю мою жизнь у меня опустились руки. Уж лучше бы злость. Но и ее не было…

Я забралась в кабину и по рации связалась с амбулаторией. Убедилась, что с отцом все хорошо, перекинулась парой слов с матерью. Не знаю, как папа жил с тем, что сделал. Лично я теперь чувствовала себя ужасно.

Чертыхаясь, я попыталась связаться с бабкой.

— Привет, ба. Мы добрались.

— А звонишь чего?

И правда. Как будто ей для того, чтобы быть спокойной, нужен был мой отчет… Я нерешительно пожевала губу, но все же призналась:

— Думаю, что нам не надо было вот так его отпускать. Теперь неспокойно на сердце.

— Родная кровь взыграла?

Видит бог, я обожала бабу Капу. Но порой совершенно её не понимала. Вот и сейчас, казалось бы, чему радоваться?

— Причем здесь это? Он ребенок совсем. А мы его в ночь отпустили.

— Да ты не переживай. С ним все хорошо. Добрался малец до дома.

— Это тебе звезды подсказывают? — на всякий случай уточнила я.

— Нет, это мне Пашка сказал. Я у него номерочек-то выудила.

— Зачем? — напряглась я, испытывая одновременно облегчение и непонятную, колющую душу тревогу.

— А ты подумай, глупая. Мать у него плоха. И Пашку она к нам неспроста прислала.

От шума помех, которые то и дело прерывали наш с бабкой разговор, у меня разболелась голова. Я поморщилась и растерла виски.

— На что ты намекаешь?

— На что, на что… — пробубнила бабка. — Помрет его мамка, а он на кого останется? Ну, не сиротой же, при живом-то отце!

Вот… Эта мысль и мне не надавала покоя. Как и мысль о том, что отец предал не только мать. Но и своего же сына, которого… не признал? Удивительно, но от этого мне становилось еще паскуднее. Ладно — загулял. Это с натяжкой можно было понять. Но то, что он отказался нести ответственность за свой поступок, просто убивало. Предательство — это одно. Трусость — совсем другое.

— И что ты предлагаешь? Нам с тобой его усыновить?

— Почему сразу нам?

— Отец-то не шибко о своем сыночке пекся. С чего ты решила, что он станет это делать теперь?

— А ты не хами, Яська! И на отца родного напраслину не нагоняй. Валька знать не знал о сыне.

— Это таки тебе звезды подсказывают? — съязвила я.

— Яська! Выпорю!

— Ну, а какой реакции ты от меня ждешь, ба? Я не знаю, как быть. Что делать? Как матери обо всем рассказать…

— Мать твоя — умная женщина.

— А здесь не в уме дело! Ты сама подумай, что говоришь! Предлагаешь ей воспитывать ребенка отцовской любовницы! Считаешь, что это нормально?! Честно? Справедливо? По отношению к ней… — я снова сорвалась на крик. Что за день такой? Все кричу, и кричу… А небо все сильнее хмурится. Еще немного, и я сама поверю в связь собственного настроения и погоды, которую мне приписывают.

— А ты не меня не ори! Мала еще.

Я с шумом выдохнула, не желая продолжать спор. В конце концов, разговор по рации, который могли услышать все желающие — не самый лучший способ выяснения отношений. Я скомканно попрощалась с бабкой и отключилась.

Дождь начался, когда я была уже на полпути к нашему лагерю. Мелкий и частый, он был по-осеннему холодным. Я ускорилась. Над поляной, где мы расположились, ветки кедров и лиственницы почти смыкались, но и они не защищали от дождя до конца. Добравшись до места, осмотрелась, но Данила не обнаружила. Не было видно и его камер. Я поежилась, раскрыла створки палатки, в надежде забраться внутрь. Но дорогу мне перегородили длинные ноги Данила. Оказывается, он вернулся даже раньше меня.

— Подвинься! — насупилась я, втискивая свою тушку в тесное пространство укрытия. Странно, я совсем не подумала о том, как мы будем здесь умещаться вдвоем с Соловьевым. И дело было даже не в тесноте. Здесь бы даже отец поместился. Но одно дело, когда в соседях два мужика, и совсем другое — заведенные до предела мужчина и женщина.

— Ну? — вскинул бровь Данил, когда я устроилась. — И как надолго зарядил этот дождь?

— А мне откуда знать? — сощурилась я.

Данил тихонько рассмеялся и, резко меняя тему, спросил:

— Где ты была так долго?

— В машине! Я же говорила. Связалась с амбулаторией, узнать, как там отец. Потом позвонила бабке. Если тебе интересно — со Светкой твоей все в порядке.

— Я позже с ней сам свяжусь.

— Как знаешь.

Стараясь не касаться Данила, я вытянулась поверх спальника. Мне и без этого ужасно хотелось спать, а под монотонные успокаивающие звуки дождя — и подавно. Зря я беспокоилась, что не смогу уснуть рядом с Соловьевым. Усталость брала свое.

— Знаешь, почему на дождь так хорошо спится? — тихонько спросил он, обжигая дыханием мое ухо.

— Потому что его шум убаюкивает, — недовольно пробурчала я.

— Нет… Это в нас заложено генетически. Хищники не охотятся в непогоду, а потому в кои-то веки можно расслабиться, и не о чем не беспокоиться.

— Прекрасно. Теперь я могу поспать?

— Не-а… — Данил приподнялся надо мной, опираясь на предплечье. Потерся нос о мою скулу, не обращая никакого внимания на мои вялые попытки сопротивления.

— Это еще почему?

— Ну, ты же умная девочка… Подумай, — хрипло рассмеялся он, покусывая мои выступающие ключицы.

Я то ли выдохнула, то ли всхлипнула. Всем телом к нему подалась. Потому что, ну, ей богу, о чем здесь было думать? Всё ведь ясно, как белый день. Я пригрела хищника у себя на груди, думала, что приручила, что справлюсь… А на деле просто сдалась в его власть.

Глава 16

Яна была вкусной и так хорошо пахла… Летним дождем, луговыми травами и чем-то еще — едва уловимым и присущим только ей одной. Тем, что, забираясь мне под кожу, проникая в вены и капилляры, растекалось по телу острой выбивающей дыхание нуждой. Я толкнулся языком между ее губ и выругался, совершенно не готовый к тому, что она вот так запросто мне ответит. Говоря откровенно, я думал, что мне придется ее уламывать. Разработал целый план, пока ходил по окрестностям. Но Астафьева в который раз меня удивила. Она не выделывалась, не набивала себе цену. Лишь напряглась на мгновение, в течение которого, очевидно, обдумывала ситуацию, и тут же сдалась. В моих руках она стала мягкой и податливой, как воск…

Окрыленный ее откликом, я хотел было взобраться сверху, но Яна меня опередила. Вырвалась из моих объятий, с неожиданной силой толкнула в грудь. И когда я распластался на спине, взгромоздилась сверху. Контуры наших тел совпали, образуя что-то новое… цельное. Яна потерлась об меня, как кошка. Лизнула губы. В какой-то момент мы поменялись ролями. Теперь она командовала парадом. И мне это, мать его, нравилось!

Я потянулся руками к ее рубашке, но она не дала мне прервать свой бенефис. Обхватила руками мои даже теперь слишком широкие для ее ладоней запястья и запрокинула руки за голову. Выпрямилась на мне, оказавшись в позе наездницы, и провокационным порочным движением языка облизала губы.

— Сдохнуть можно, — прокомментировал ситуацию я.

Яна удивленно на меня уставилась. Я так и думал… Она даже не отдавала отчета своим действиям. Не осознавала собственной чувственности. И все, что она вытворяла сейчас — шло у нее изнутри. Яська не играла и не старалась произвести впечатление. Она, как и я сам, просто наслаждалась происходящим.

И это, бл*дь, убивало меня. Убивало… Заводило так, что яйца поджимались, и член ныл, скованный плотной джинсой.

— Так ты сделаешь что-нибудь с этим? — не выдержал я, подкинув бедра так, что Яна подпрыгнула. Ее дыхание сбилось, глаза широко распахнулись, и некоторое время она тупила, разглядывая меня так, будто видела в первый раз. А потом дошло. Я уловил этот момент. Когда синь ее глаз заволокла чувственная поволока. Будто дымка опустилась на озерную гладь. Руки, которыми она все еще удерживала мои запястья над головой, покрылись мурашками… Она медленно опустила веки и качнулась на мне. Раз… другой…

— Яна… — предупреждающе рыкнул я, хотя никаких рычащих звуков в ее имени не было вовсе.

Й-а-а-анаааа. Яночка… Яська… Сделай же что-нибудь!

И она сделала. Отпустила мои ладони. Дрожащими пальцами коснулась верхней пуговицы на моей рубашке, расстегнула и тронула ртом открывшуюся ее взгляду кожу. Прямо там, где, будто спятив, отчаянно бился пульс. А потом снова поерзала на моем члене.

Это было пыткой. Да-да, чертовой пыткой. Наверное, в прошлой жизни, жизни ведьмы или колдуньи, (черт его знает, кем там она была в прошлых жизнях!), Яська здорово поднаторела в этом вопросе. Так издеваться над мужиком — это надо уметь. Я терял остатки терпения. А она расстегивала пуговицу за пуговицей, целуя меня и лаская, сползала вниз по моим ногам, и все, что я мог, так это комкать в руках спальник и разглядывать колеблющиеся на оранжевом нейлоне палатки тени, потому что вида губ Яськи у собственного члена я бы просто не вынес.

Но, наконец, с рубашкой было покончено. Я сглотнул, выждал несколько долгих секунд, в течение которых ничего не происходило, и все же скосил взгляд вниз. Оседлав мои колени, Яна пялилась на бугор в моих штанах. Я выругался и потянулся к ремню, уже не надеясь, что она сама на это решится. Но я ошибся. Мое движение как будто вывело Яську из транса. Она дернулась вперед, отбросила мои руки и, закусив губу, сама щелкнула пряжкой.

Окей. Пять балов за смелость. И снова двойка за последующую медлительность! Да что ж такое?!

Глаза в глаза. Пока она трясущейся рукой расстегивала болт на джинсах и тянула собачку молнии вниз. Ну, наконец-то… свобода. Я втянул воздух сквозь стиснутые зубы и чуть приподнялся на локтях. Да так и замер, не в силах вытолкнуть его обратно, наблюдая за тем, как Яна высвобождает моего парня из боксеров.

— О мой бог… — прошептала она, зачарованно меня касаясь, и тут же с хриплым смешком объяснила свою молитву. — Никак не привыкну, что ты такой…

Яна сжала пальцы на моем стволе, сдвинула кожу и размазала капельку смазки по набухшей головке.

— Какой? — прохрипел я, прежде чем понял, что вроде как напрашиваюсь на комплименты.

— Идеальный.

О, черт, да… Разве что-то другое может потешить мужское самолюбие так, как это? Разве что действие… Когда женщина преклоняется перед тобой не просто на словах, а…

— Блядь… — повторил я. Дернулся навстречу её жаркому рту, выпустил из рук осточертевший спальник, который сжимал все это время, чтобы сжать руки на ее голове, направляя, углубляя проникновение. — Развяжи! — просипел, бестолково дергая резинку на ее волосах. Яська отвлеклась от своего занятия и, послушно распустив свою шикарную, чуть влажную от дождя гриву, внимательно на меня уставилась. Её губы поблескивали от слюны и моей смазки. — Блядь, — как дебил повторил я. А она улыбнулась… Чему-то мне непонятному. Пошевелила плечами, скидывая рубашку, замешкалась с манжетами. Скрестив руки, потянула вверх топ… Отбросила его в сторону и, не дав мне насладиться открывшимся видом, снова склонилась над моим пахом.

Я не был чертовым праведником. У меня было много женщин. Даже после смерти жены я недолго оставался нетраханым. Так уж вышло, что именно при помощи секса я сбрасывал напряжение после самых опасных своих путешествий. Именно так я выпускал пар. Но я никогда, клянусь, никогда не испытывал и бледной тени того удовольствия, что я испытал рядом с Яной. Как будто мои желания стали ее. Как будто нас по отдельности вообще не стало. Это не объяснить, не передать словами. Чтобы понять — нужно почувствовать самому. Но в этом гребаном мире далеко не всем так везет.

Рот Яны скользил по моему члену, принимая его все глубже. И я понимал, что если этого не прекратить — все закончится намного быстрее, чем я мог бы себе позволить, не ударив лицом в грязь. Я сгреб в жменю Янины волосы и потянул. Свободной рукой пережал ствол у основания, не дав вырваться скопившемуся в яйцах напряжению. Сделал несколько глубоких вдохов, успокаиваясь.

Было что-то странное в том, как я себя чувствовал, занимаясь любовью с Яной. Что-то неправильное. Так могло быть лишь с одной женщиной на планете. С моей Тенью… Так какого же хрена меня так подрывало рядом с другой? Чужой… Это сбивало с толку. Это путало карты. Это не оставляло мне не единого шанса и права на выбор. Как будто все уже было решено за меня, и, чтоб его всё, я не мог… я не хотел этому сопротивляться.

— Что-то не так? — спросила Яна, тяжело дыша. Её грудь ходила вверх-вниз, и я, наконец, получил возможность как следует ее рассмотреть. Не то, чтобы я еще не имел такой возможности, просто… Я был готов любоваться ею снова и снова — такой идеальной она была.

— Всё так. Я просто чуть было не кончил.

— Правда? — она улыбнулась и снова потянулась ко мне. Но я отвел ее руки. Мысли о Тени возникли так не вовремя… Понимание этого меня ошпарило, обожгло! С каких пор? С каких пор Тень стала для меня помехой?! Я возненавидел сам себя за это малодушие. За то, что позволил банальной похоти поставить под сомнение то, в чем сомневаться не приходилось.

Моя душа все еще принадлежала Тени. Она рвалась к ней и плакала, но… мое тело… мое проклятое тело как будто жило какой-то другой, отдельной от души жизнью.

— Я не понимаю… Ты передумал или…?

— Нет!

Отбрасывая прочь все сомнения, я потянулся к джинсам. Достал заготовленный заранее презерватив и рванул зубами упаковку. Кого я обманывал? На что пытался списать происходящее? На действие зелья бабы Капы тогда? На чертов порыв сейчас? Да хрен там! Я ведь готовился… Я ведь, мать его, мечтал о том, как снова окажусь в ней. С ней…

Нетерпеливым движением, раскатал резину по стоящему колом члену и обернулся к Яське. Мы были так близко, что я чувствовал жар её тела. Меня потряхивало от нетерпения и странной злости. На себя… и на неё, хотя, ну, в чем она была виновата? В том, что я до безумия её хотел?

— Джинсы сними.

Яна перевела взгляд вниз. Она до сих пор оставалась полностью одетой снизу, и, кажется, ее позабавил этот момент.

— Ты тоже стяни пониже. Неудобно будет… — она не договорила и, закусив губу, принялась раздеваться. Чуть помедлив, я последовал ее примеру. Яна неуклюже высвободилась из штанин. Отбросила брюки в сторону и выжидающе на меня уставилась. Я не мог себя обманывать. Это я не хотел останавливаться, после первого раза. Это я добивался продолжения, выпрашивая ее внимания, как голодный пес — кость. Это я даже сейчас, понимая, как это неправильно, не мог от неё отказаться. Дерьмо… У меня действительно было много женщин. Но ни одна… ни одна из них не была угрозой для Тени. Может быть, поэтому я так легко впускал их в свою жизнь? Потому, что они в ней ничего не значили? А Яська… Яська как будто вытесняла Тень из моего сердца. А я всеми силами сопротивлялся.

— На спину, — скомандовал я.

— Что, прости?

— Ляг на спину…

Вообще-то я хотел, чтобы сегодня Яська была сверху. Все же неудобно это — почти на голой земле, я беспокоился о ее комфорте. Но теперь… теперь все изменилось. Я хотел полного контроля. Абсолютного контроля над ней, раз уж я оказался не в силах контролировать ситуацию.

Яна послушно легла на спину. Нерешительно помедлив, все же чуть развела ноги. Я обхватил руками ее бедра, заставляя её открыться сильней, втискиваясь между ними. И рыкнул, когда коснулся ее жара. Чертова резинка! Я хотел бы снова ощутить Яську, как в наш первый раз… кожа к коже. Я бы снова хотел…

— Тебе нужно начать пить противозачаточные…

— Я думала, женщины это делают, когда у них есть постоянный партнер, — Яська впилась взглядом в мое лицо и бесстыже потерлась бедрами, чуть насаживаясь на меня и вновь выпуская.

— Ты сомневаешься, что он у тебя есть? — спросил я, прежде чем войти в нее до упора. Она не ответила. Простонала что-то невнятное, обхватила руками шею, прижалась лицом к груди. Я медленно вышел и снова толкнулся внутрь. Еще, и еще раз. Пока она, разозлившись, не сомкнула зубы у меня на плече.

— Ну же!

— Что?

— Ты знаешь!

Нет, все же она разозлилась! Даже стукнула меня кулаком, не догадываясь, как тяжело на самом деле мне самому дается такая медлительность. Не знаю, зачем я наказывал ею себя… и Яську. Одно было понятно точно — так не могло больше продолжаться. С хриплым стоном я подхватил руками Яськины ноги, несколько раз быстро толкнулся, но это все еще было не то… Она сама сообразила, чего же мне так не хватает. Закинула ноги на мои плечи, сложившись почти пополам, и замерла, вдыхая воздух со всхлипом. Я толкнулся один раз и… пропал. Окончательно, бесповоротно. Ничего уже не могло меня остановить. По стенкам палатки барабанил дождь. Ему вторили наши стоны и пошлые звуки секса. Я забылся, потерялся в лавине обрушившихся на меня ощущений. Я даже забыл о том, что женщине, чтобы кончить, нужно немного больше, чем эти рваные, может быть, даже болезненные толчки. Ни о какой дополнительной стимуляции речи не шло. Я просто забыл, как нужно. Растерял весь свой опыт, полученный не с ней и не здесь. Как будто вернулся в свой первый раз… И лишь когда она с тихим придушенным стоном кончила, с жадностью вокруг меня сжимаясь, понял — ей и не надо было ничего сверх. Лишь я. Вот такой… настоящий.

Собственное освобождение было таким мощным, что я на несколько секунд отключился. Меня привел в себя оглушительный раскат грома и Яськино тихое:

— Ты как?

Если бы я знал… Хотелось мне ответить. Если бы, мать его, я только знал. Вина сжирала меня и ставила перед выбором.

— Готов повторить, — прокряхтел я, отмахиваясь от этого чувства, как от назойливой мухи, и скатываясь на бок.

Глава 17

Мне нужно было выйти. Остыть, чтобы прийти в себя. Но дождь все лил, а потому я могла только мечтать об уединении. Хорошо хоть Данил заткнулся и лежал тихо, ничего не говоря и не спрашивая. Его дыхание было размеренным. Оно шевелило влажные волосы на затылке и разгоняло мурашек по моей коже. Можно было подумать, что Соловьев уснул, если бы не его твердые пальцы, поглаживающие меня по бедру.

Взгляд невольно скользнул по небрежно сброшенным, завязанным на узлы презервативам. Он хорошо подготовился… И я не знала, как это расценивать. Означало ли это, что Данил считает меня доступной? И как вообще он мог с кем-то быть… вот так, если любил другую? А я… как?