Тени нашего прошлого. История семьи Милтон Блейк Сара
Эвелин бегом преодолела остаток пути до вершины холма, обняла отца, что-то со смехом сказала матери и снова повернулась к Джоан.
– Давай, копуша, я должна тебе показать… – крикнула она и нырнула в дверь.
– Боже правый, – пробормотала Джоан ей вслед. Ее сестра была неотразима, жизнь в ней била ключом, прорываясь наружу в ее болтовне, задорном движении головы и в улыбке, очаровательной милтоновской улыбке, которая обещала все, но всегда обманывала.
– В чем дело? – спросила она, когда дверь со стуком захлопнулась за ее спиной.
– Превосходно! – Эвелин повернулась к ней с образцом полосатой ткани в руке. – То, что надо.
Джоан нахмурилась, ища взглядом колокольчики.
– Мы с мамой выбрали другую.
Эвелин фыркнула:
– Только не это. Будет так же ужасно, как у Лоуэллов.
– А мне кажется, симпатично.
– Да, но так старомодно. Давай вдохнем жизнь в старушку?
– В старушку?
– Вот. – Эвелин взяла подушку, очевидно привезенную Дикки. – Смотри – правда мило?
На ткани в ярко-красную полоску была вышита надпись: Читатель, я стала его женой[29].
Джоан улыбнулась.
– Теперь видишь, почему мы должны выбрать синюю полоску, да?
Джоан посмотрела на сестру:
– Чтобы она сочеталась с подушкой Дикки?
Эвелин впервые уловила тревогу в голосе сестры.
– Да, Джоан. Чтобы он почувствовал наше гостеприимство. Почувствовал, что это его дом.
– Его?
– Не будь занудой; ты знаешь, что я имею в виду.
– Я не зануда.
– Джоан.
Вместо ответа Джоан протянула руку, аккуратно взяла у нее образец ткани с колокольчиками, разложила на спинке кресла, затем повернулась и вышла из комнаты.
– Господи, Джоан, – вздохнула Эвелин ей вслед.
Ланч на лужайке перед домом, прогулки под парусом на «Шейле». Роджер Пратт дремал в тени. На теннисном корте на другой стороне бухты в воздухе мелькали мячи, а к чаю лодочник привез миссис Ханникатт. На ровной площадке у причала поставили ворота для крокета, и громкий стук молотков по деревянному мячу, голоса спорящих и смех плыли в воздухе к дому. Им было хорошо вместе, Милтонам и Праттам; все началось с дружбы Анны и Джоан в пансионе, а теперь связь укрепилась молодой парой и работой Дикки в «Милтон Хиггинсон». День расцветал медленно и незаметно, как один из ирисов Китти – жара и город забывались, осыпались с хозяев и гостей, словно шелуха, и к вечеру все полностью расслабились. Остров держит их в своих объятиях, подумала Китти, сидя на зеленой скамье перед домом с миской фасоли в руках.
Нос рыбацкой лодки, плывущей с материка, вынырнул из освещенного солнцем пролива и направился в прохладный полумрак тенистой бухты.
– Смотри, – сказала Китти со своей скамьи Огдену, который появился из-за дома с ножницами и пилой в руках. – Должно быть, это Присс.
Он кивнул.
– Теперь все в сборе.
Или почти все, подумала она и встала.
– Привет! – Она помахала Присс, показавшейся в дверях лодочного сарая – в гигантской лиловой шляпе от солнца, с двумя маленькими сумками в руках она медленно стала подниматься по склону холма.
– Оставь свои вещи, – крикнул ей Огден. – Я потом за ними спущусь… Джоан. – Он поднял ножницы. – Пойдем, до завтра нужно проверить тропу к площадке для пикника.
– Хорошо. – Она пересекла лужайку и встала рядом с отцом и матерью. На вершине холма появилась Присс. От нее слегка пахло бурбоном, на лбу блестели капельки пота.
– Жива? – улыбнулся ей Огден.
– Здравствуй, Присс. – Китти поцеловала ее.
– Привет Милтонам. – Присс поцеловала их обоих. – Привет Праттам. – Она приветливо улыбнулась Саре и Роджеру, появившимся из-за угла дома. – Привет, Эвелин. И Дикки! Джоан, дорогая.
– Входи. – Китти похлопала Присс по плечу. – Твоя комната внизу.
– Пойдем, – обратился Огден к Джоан. Она взяла у отца садовые ножницы и зашагала вслед за ним в лес.
Они молча шли по тропе, срезая тонкие ветки, отпиливая толстые и оттаскивая их дальше в лес – наводили порядок после зимы, когда в этих деревьях бушевали январские метели и ветры. В этом месте, где они видели только дождь, туман и одинокие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь густую листву, зимой лежал снег. Отец и дочь работали слаженно и терпеливо, как делали это каждый год, по памяти восстанавливая тропу такой, какой она была прошлым летом, от пристани к скалам и краю площадки для пикника, где завтра они устроят ужин. Из далекого пролива донесся пароходный гудок. Где-то высоко над их головами стучал дятел – как будто кто-то открывал бутылки: шпок, шпок, шпок.
Огден протянул руку, проверяя ветки дерева, которое от удара молнии наклонилось над тропой.
Щелкнули ножницы, и ветка с глухим стуком упала на мох у его ног.
Джоан оттащила ее в сторону. Отец срезал следующую, отбросил и выпрямился, глядя через открывшийся просвет на море. Казалось, мысли его были далеко.
– Папа?
Он повернулся.
– Человеку всегда чего-то не хватает, Джоан. Всегда.
– Чего?
Огден посмотрел на дочь:
– Когда ты молод, тебе кажется, что ты можешь изменить мир – переделать его, исправить. Я тоже так думал… и твой крестный отец, Данк.
Джоан молчала. Она не могла понять, что он пытается ей объяснить.
Огден снова посмотрел на море.
– Но мир не меняется; меняешься только ты. А потом у тебя остаются места, которые напоминают…
Он пнул гриб, растущий у края тропы, и опустил взгляд на мох под ногами.
– Черт возьми, Джоан. – Голос его звучал тихо. – Данк должен быть здесь.
Джоан удивленно посмотрела на отца:
– А разве он не приедет?
– Ему нездоровится. – Огден положил на землю ножницы, вытащил из кожаного футляра пилу и приставил к самой толстой, нижней ветке. – Присс позвонила нам вчера вечером.
Джоан молча взялась за ветку, удерживая ее, а Огден начал пилить. Дерево треснуло, и Джоан надавила сильнее. Отец пилил, ветка трещала, а затем обломилась и осталась у нее в руках. Джоан повернулась и бросила ветку в кусты позади себя. Отец принялся за следующую, и Джоан встала напротив него, чтобы помочь, когда это будет нужно. Огден провел пилой один раз, обозначая место, а затем принялся сосредоточенно и ритмично двигать рукой; из-под шляпы были видны лишь его подбородок и щека.
Как же она его любит, подумала Джоан, ожидая, пока сломается ветка. Отец был воплощение добра. Она передвинула ладонь дальше.
Через несколько минут ветка упала на землю. Джоан подняла ее и оттащила в кусты.
– Знаешь, папа, – сказала она, возвращаясь на тропу, – этот остров – единственное место, где мне хочется быть.
– Ничего удивительного, – улыбнулся Огден. – То же самое я могу сказать о себе.
Джоан кивнула:
– Ты можешь рассчитывать на меня. Я о нем позабочусь. Я не брошу его.
Огден повернулся и посмотрел ей в глаза; он был явно растроган.
– Ты добрая душа, Джоан Милтон. – Голос его звучал хрипло. – Но не стоит давать невыполнимых обещаний.
– Это я могу выполнить. – Она вздернула подбородок.
Огден с улыбкой покачал головой:
– Тебе придется учитывать мужа.
– Моего мужа?
– Возможно, он не захочет иметь ничего общего с этим местом, – объяснил Огден.
Джоан вспыхнула.
– Но я могу и не выйти замуж.
– Глупости, Джоан. Я не сомневаюсь, что выйдешь. – Огден был серьезен. – Надеюсь на это.
– А как насчет моей…
– Забудь. – Отец покачал головой. – Приступов у тебя не было уже несколько лет. Прогнозы врачей сбываются, правда? Лекарство помогает.
Она не ответила.
– Если я когда-нибудь выйду замуж, – наконец сказала Джоан, – то за человека, который полюбит все это, – она кивнула в сторону деревьев, – полюбит все это так же, как и я.
Огден какое-то время внимательно смотрел на нее, потом улыбнулся.
– А вот это правильно, – сказал он.
Из-за деревьев послышался далекий звук кухонного колокольчика.
Глава двадцать седьмая
– Возьмете, дорогая?
Джимми Эймс указал на швартовый кранец на корме, и Эви перебросила его через борт; «Кэтрин» плавно причалила, и кранцы слегка оттолкнули их от деревянного края. Джимми заглушил мотор, и внезапная тишина словно разделила вечер на части: крутая крыша лодочного сарая, отблески на воде, плещущейся о гранитные скалы, на которые ритмично накатывал кильватерный след от яхты. Эви стояла на корме и смотрела поверх лодочного сарая, где широкая зеленая лужайка тянулась до Большого дома, который со своего гранитного фундамента на вершине холма словно обозревал бухту острова Крокетт. Под окнами фасада по-прежнему стояла зеленая скамейка бабушки Ки, а по обе стороны от нее – белые деревянные кресла с решетчатой спинкой и такими широкими подлокотниками, что на них помещалась книга. Слева от дома, над холмистым полем тимофеевки виднелся высокий угол самой старой могилы Крокеттов. Прямоугольник флага развевался на ветру под прямым углом к флагштоку.
Эви приезжала сюда каждое лето, год за годом, но всякий раз переживала мгновение, когда ей казалось, что она обманула время, что это единственное место на земле, которое раскрывается ей навстречу, склоняется к ней и говорит: Малыш. Она стояла на корме яхты, смотрела на дом и чувствовала теплую ладонь этого места; небо и вода забирали ее к себе. Она забывала об этом ощущении, когда уезжала отсюда, но каждый раз, возвращаясь, снова переживала его. Именно здесь был ее настоящий дом – и больше нигде.
Двадцать пять лет назад они с Полом впервые приехали сюда, со спортивными сумками, в которых лежали книги, купальные костюмы и свитера, и, когда они обогнули мыс и им навстречу, отделившись от воды, выскочил остров с зазубренной дугой елей, упиравшихся в небо, Эви испытала прилив гордости. Смотри – она никогда бы не произнесла этого вслух, но чувствовала – смотри, это мое. Это я. И эта картина: они вдвоем на корме семейной яхты, под управлением Джимми Эймса, их смотрителя, – для Пола столь же нереальная, как картинка с открытки, – также будила в ней чувство гордости. Смотрите, что она может ему дать. Остров в штате Мэн. Смотрите, что она протягивает ему в ладонях.
– Значит, – поддразнивал ее Пол, – это и есть твое «маленькое поместье»?
– Давай. – Она улыбнулась. – Признай же. Он прекрасен.
Пол обнял ее за талию.
– Конечно, прекрасен.
Теперь, по прошествии двадцати пяти лет, стоя рядом с Джимми на корме «Кэтрин» и глядя на «маленькое поместье», она вспоминала именно эти слова Пола.
– Здесь ничего не меняется, – нарушил молчание Джимми. Со скал рядом с лодочным сараем взлетела цапля.
Эви кивнула. Но это было не так. Все изменилось.
– Когда должна приехать ваша кузина? – Джимми вытащил сумки из трюма и толкнул по палубе к Эви.
– В конце недели.
– Значит, у вас будет немного времени побыть одной.
– Точно. – Она улыбнулась. – Я собиралась провести ревизию в шкафах, подготовить дом для этого парня.
– Он производит приятное впечатление.
– Чужак, арендующий остров Крокетт? Бабушка перевернулась бы в гробу.
Джимми выбрался на пристань.
– Возможно, она бы вас удивила.
Ну да, подумала Эви, уже удивила, и еще как. Она отвела взгляд.
– Мин приедет примерно в то же время, что и вы?
– Я не знаю, чем она занята. – Эви старалась говорить бесстрастно. – Она должна вам позвонить.
– Копия матери, – усмехнулся он. – Не дает нам всем расслабиться.
– Было бы неплохо, если бы она сообщала людям о своих планах.
– Точно. – Он одобрительно присвистнул. – Совсем не плохо.
Эви почувствовала раздражение. Похоже, Джимми балует Мин, как баловал тетю Эвелин. Она появляется без предупреждения, рассчитывая, что о ней позаботятся, что Джимми отвезет ее на остров. Как будто у него нет других забот.
Они погрузили две сумки, ящики с продуктами и ноутбук в тележку трактора, и Джимми тронулся с места. Эви медленно шла за ним, не отрывая взгляда от дома на вершине холма.
Когда бабушка была жива, она вставала со скамейки, придерживаясь для равновесия за ветку сирени, растущей у двери, и стояла, наблюдая, как ее дети и внуки идут к ней по лужайке. Каждое лето, независимо от того, как часто они виделись зимой или даже несколько недель назад, весной, именно ее внимательный взгляд, под которым они все проходили, отмечал начало нового года. Каким ты предстал перед ней в тот первый день, таким ты и останешься.
– Ты поправилась, – говорила она, разглядывая Эви. – Что случилось с твоими волосами?
– У тебя что, бессонница? – спрашивала она Джоан, причем голос у нее был при этом мягче – всегда.
И мать Эви склоняла голову набок и молча наклонялась, чтобы поцеловать свою мать в щеку. Молчание было для Джоан и оружием, и броней, хотя разницу между ними Эви поняла только после сорока.
Теперь, когда трактор медленно взбирался по склону холма к двери Большого дома, у которой уже двадцать лет как не сидела бабушка, все напоминало ей о матери.
Джимми описал широкий полукруг и остановил трактор слева от ступенек. Не заглушив мотор, он спрыгнул с сиденья, взял вещи и сгрузил на крыльцо, предоставив Эви самой занести их в дом. В конце концов, она внучка. Не бабушка, не мать и не тетка, вещи которых он поднял бы по лестнице на второй этаж, до дверей их комнат.
– Вам нужна какая-нибудь помощь?
Она окинула взглядом дом, стоя на нижней ступеньке с коробкой продуктов в руках, затем повернулась к нему и покачала головой. Краска вокруг двери облезла, а зеленая скамейка, где бабушка Ки разливала чай, наблюдала за подъемом флага и ждала, когда гости поднимутся по лужайке, опасно накренилась назад, в сторону подгнившей ножки. Сухая сирень была такой густой, что заслоняла свет. Эви взялась за ручку сетчатой двери и заметила, что Джимми посадил герань в цветочный горшок, стоявший на гранитной ступеньке ниже двери, – это было похоже на помаду на губах старой дамы. Кто-то еще знал, как тут было раньше и как должно быть теперь.
– Все отлично, Джимми, – сказала Эви.
Он кивнул.
– Дом выстоял. Трудная зима.
Джимми остановился на нижней ступеньке, повернулся и стал смотреть на воду, и Эви спустилась и встала рядом с ним, не зная, что еще сказать. Там, где у воды заканчивалась лужайка, вечер набросил золотое покрывало на большие камни по обе стороны лодочного сарая, и эта картина заменяла любые слова.
– Вам завтра понадобится лодка? – спросил Джимми.
– Нет, – ответили Эви. – У меня все есть.
– Я собираюсь в город, за инспектором.
– Инспектором?
– В наши дни нельзя делать никаких изменений, даже самых мелких, не получив разрешения от властей штата.
Эви удивленно посмотрела на него:
– Каких изменений?
– В лодочном сарае.
– Что?
Джимми нахмурился.
– Прошу прощения, – сказала Эви. – Просветите меня.
– Ваш кузен решил, что было бы удобно иметь комнату для переодевания рядом с причалом.
– Который кузен?
– Шепард.
– Шеп? Удобно для кого?
– Думаю, для его пассажиров. – Джимми достал сигареты. – Неплохая идея. Если нужно переодеться или освежиться, до дома идти довольно далеко.
– Но… – Эви пыталась вспомнить, упоминал ли об этом Шеп в офисе Дика Шермана. – Мы никому не платили.
– Все улажено. Он выписал чек.
Неужели Шеп думает, что если он заплатил, то может делать все что угодно, никого не спрашивая? Рассчитывает, что затраты окупятся?
– Это хорошая идея. – Джимми склонился и прикрыл ладонью пламя зажигалки. – Там можно хранить вещи, когда вы отправляетесь на пикник.
Он забрался на сиденье трактора и включил передачу; рев двигателя прозвучал как прощание.
– Увидимся утром, – крикнула Эви и помахала рукой.
Звук сопровождал Джимми до самого берега, тянулся за ним, как чайки за рыбацкой лодкой, а она стояла с коробкой в руках, глядя на него, а когда увидела, как Джимми загнал трактор в лодочный сарай, откуда-то изнутри поднялась знакомая ярость. «Усовершенствование» Шепа напоминало то, что делала тетя Эвелин, – небольшие изменения то там, то сям, «потому что это разумно»; она заставала мать врасплох в начале каждого лета, меняя дом по собственному разумению, не советуясь ни с кем, так что накопленные за столько лет обиды были неотделимы от красоты этого места. «Не глупи, Джоан, – повторяла тетя Эвелин из года в год. – Не будь таким консерватором». Это всего лишь обои. Или занавески. Или пятно краски. Какое это имело значение? Большое, причем для тети Эвелин тоже.
Эви повернулась и распахнула затянутую сеткой дверь. Ей нужен Пол, поняла она, стоя в дверях, – впервые за всю жизнь она одна в этом доме. Пол теперь должен стоять за ее спиной, слушать комментарии Джимми о Шепе, о Мин, идти вверх по склону вместе с ней с книгами в руках, точно знать, что значат для нее эти комментарии и как они ранят ее. Видеть, как хорошие манеры Эви одержали победу над ее яростью и чего ей стоило больше ничего не сказать Джимми. Пол единственный был рядом все эти годы, поддерживал ее. Но после ссоры между ними пролегла трещина, зияющая и страшная. И Эви не знала, как ее преодолеть.
– Послушай, – сказал ее муж утром, когда она села в машину. – Я должен закончить черновик этой статьи, а в воскресенье или в понедельник мы с Сетом приедем.
Эви повернула ключ зажигания.
– Ты не обязан, – сухо сказала она.
– Я хочу быть с тобой на похоронах твоей матери, – тихо ответил он. – Конечно, я приеду.
Ответить Эви не смогла. Она смотрела прямо перед собой, сквозь лобовое стекло.
– Ладно, – наконец кивнула она и подняла на него взгляд.
– Ладно. – Пол махнул рукой.
Деревянный пол в коридоре был покрашен, и серые блестящие доски тянулись до самой столовой; серый, как на линкоре, пол был знакомым и необходимым элементом дома, без которого Эви не могла представить его себе. Дом настолько далек и свободен от нацистского золота, насколько это возможно, подумала она. Вот передняя с креслом бабушки Ки, с фарфоровой пастушкой на белой каминной полке, а в конце коридора на крючке висит дедова морская кепка с мягким козырьком. В кухне в кулинарных книгах, заполненных почерком бабушки Ки, рецепт устриц в сметане тетушки Фанни Томпсон соседствует с римским пуншем Уильяма Альфреда. Здесь они все просто были. Это их дом.
Эви вытащила из сумочки фотографию, на которой ее мать, тетя Эвелин и дядя Мосс стоят перед домом, и пристроила на крошечной каминной полке.
Затем она прошла через столовую на кухню и поставила на стол коробку с продуктами. Вечернее солнце освещало чисто вымытый линолеум на полу. Она подняла старую деревянную раму кухонного окна, для чего пришлось пару раз стукнуть по ней – за зиму ее всегда перекашивало. Рама медленно поддалась, и Эви вдохнула соленый морской ветер.
Почему она должна стыдиться, подумала Эви, мысленно продолжая спор с Полом. Зачем сводить разговоры о доме к грустной шутке, как она всегда делала? Почему бы просто не сказать «да»? Не принять все? Даже ложь, рукопожатия и сделки, в которых был так уверен Пол. Почему?
Эви огляделась, пытаясь взглянуть на кухню глазами арендатора, и увидела разношерстные стулья, причем у некоторых планки на спинках были сломаны и замотаны серебристым скотчем, фарфор – веджвудский и не только – со сколами и пятнадцать бокалов для вина, которые Эви раньше не видела и которые явно принесла с чердака Полли. Хрустальные чаши на низких толстых ножках были посланцами из другой эпохи; их нужно обхватывать ладонью и нести на зеленые подстриженные лужайки двадцатых годов, где нитками жемчуга призывно рассыпался смех. Наверное, их привезла бабушка с Лонг-Айленда.
Она провела пальцем по краю бокала. Дом, как сказал Пол, был все еще жив. Эви повернулась и через открытую дверь кладовки посмотрела в столовую – женщина в конце длинной череды женщин, в доме, населенном призраками. Полли Эймс до блеска отполировала стол в столовой, а высокие спинки двенадцати хичкоковских стульев были вплотную придвинуты к сверкающему овалу. Сквозь кисейные занавески просвечивала высокая зеленая трава на поле за домом.
Медная ваза стояла на своем обычном месте, в центре. Обычно бабушка Ки выходила из лодки, поднималась на холм и шла прямо к клумбе с восковницей позади кухни и, не снимая городского пальто, начинала срезать ветки. Первое, что она делала на острове, – заполняла вазу зеленью. Свежий букет в столовой служил сигналом: лето началось. Милтоны приехали. Эви вернулась на крыльцо, отметив, что кисейные занавески прохудились, а у некоторых не хватало колец. В дальнем углу столовой появилось новое желтое пятно, и обои на этом месте сморщились и треснули.
Неважно. Эви взяла пустую медную вазу со стола и открыла сетчатую дверь в сад. Неважно.
Она сняла ржавые ножницы с гвоздя рядом с дверью и поднялась на пригорок за домом, где лежали они все. Синее небо над головой оживлялось мельканием чаек. Наяву гранитные плиты были гораздо меньше, чем во сне.
Огден Мосс Милтон
11 ноября 1899–4 октября 1980
Кэтрин Милтон
4 мая 1905–10 сентября 1988
Огден Мосс Милтон-мл.
17 марта 1930–22 августа 1959
Эвелин Милтон Пратт
18 апреля 1937–24 марта 2017
Она смотрела на имена и даты. Площадка для пикника так далеко отсюда. Почему, мама? Эви отвернулась.
Ветки восковницы царапали ей ноги, но она забралась в самую середину и принялась срезать серебристо-зеленые стебли. Над головой пролетел самолет, и Эви проследила, как он беззвучно растворяется в голубом небе. Если бы бабушка смотрела с небес, то видела бы, что Эви, как и положено, первым делом ставит восковницу в вазу, – и одобрила бы.
Эви нарезала огромный букет, с трудом просунула его в горлышко вазы, затем, пятясь, выбралась из кустов и вернулась в дом; сетчатая дверь громко хлопнула у нее за спиной. Она поставила медную вазу в центр стола, и аромат срезанных веток смешался с запахом соленого ветра из открытых окон. Вот так. Косые лучи вечернего солнца ложились на деревянную поверхность стола. Хлопки флага на ветру отсчитывали время.
Она вернулась на остров, одна из Милтонов. Алтарница. Жрица. Она будет делать то, что делалось всегда.
И ее охватило чувство покоя, ощущение порядка, которого она давно не испытывала. Никаких дел на сегодняшний вечер больше не осталось. Никто не будет ее отвлекать. Это был покой, который напоминал ей времена среди библиотечных полок, в окружении листов бумаги и стопок книг. Сквозь старое оконное стекло, согретое солнцем и ставшее волнистым от старости, зеленая лужайка, спускавшаяся к лодочному сараю, будто слегка подрагивала. По этому зеленому фарватеру бродило прошлое, как оно бродило всегда, и Эви с детства привыкла смотреть на него, не осознавая этого. Историк получает свои знания в библиотеках, но жажда этих знаний, желание оглянуться назад происходит из детской наблюдательности, потребности нанести на карту семейные воды, расставить указатели, поделить эти воды флотами, квадрантами и прибрежными маршрутами, услышать и понять тишину.
В передней она передвинула кресла, так, чтобы они были повернуты друг к другу, как будто заполняя их: бабушка Ки в своем моррисоновском кресле, а напротив нее мать в облезлом каминном кресле, обтянутом тканью с колокольчиками.
Комната ждет. Ужин подадут через час. Кто-то возится в кухне. Скоро зазвенит колокол у задней двери и позовет всех их – Эви, Мин, Шепа, Харриет и Генри – в тихий вечер, оторвав от игр, книг и отлива в бухте. Первый удар колокола предупреждал их. Второй звал вниз, на пристань. Третий сообщал, что бабушка Ки поставила бокалы с дюбонне на поднос, поднялась по лужайке наверх, вошла в столовую, села во главе стола и ждала, когда ее дочери, их матери, придут и займут свои места.
Глава двадцать восьмая
К шести часам Эвелин собрала всех вместе, и они пошли через лес к открытой площадке, где Огден выкопал ямы для костров и установил деревянные скамейки вдоль старого каменного стола. Во время прилива поросшая травой лужайка спускалась к гранитным камням, а оттуда прямо к воде. При отливе вода отступала, обнажая массивный гранитный уступ, прятавшийся под самой поверхностью.
Китти поставила на камень миску с орехами и кусок чеддера на тарелке и оглянулась. Огден уже разливал напитки, а небольшая компания разбрелась по траве. Эвелин взяла Дикки за руку, и они пошли к последнему камню, где замерли на мгновение, не расцепляя рук, – одни. Китти помнила это чувство, когда весь мир бьется в сплетении пальцев.
Она улыбнулась и нашла взглядом Огдена, который над чем-то смеялся с Роджером Праттом. Они были примерно одного возраста, но Огден выглядел гораздо моложе; он изменился к лучшему, как это иногда случается с мужчинами, когда они стареют. Рукава его рубашки из тонкого сукна были закатаны, как у моряка, обнажая руки, загоревшие от работы на открытом воздухе, здесь, на острове; немолодой мужчина в расцвете сил, подумала она. Подходить к которому следует во всеоружии – или вообще не подходить.
Присс стояла рядом с ними и смотрела на Огдена с такой неприкрытой тоской, что Китти почувствовала укол жалости.
Анна и Джоан сидели у гранитного уступа, подтянув колени к подбородку, и пили бурбон из бумажных стаканчиков, которые Джоан привезла из города. Бумажные стаканчики существенно облегчают жизнь, сказала Джоан матери, – выпиваешь и просто бросаешь его в океан. Как русские, подумала Джоан, бросая свой стаканчик со скалы. Он уплыл с отливом, направляясь к центру Нэрроуз, проливу между Крокеттом и Виналхейвеном, соседним островом, где уже много лет назад купили летние дома несколько друзей Милтонов, в том числе Уэлды, причал которых Джоан могла разглядеть у края бухты на противоположном берегу пролива. Она беспокойно заерзала. Они с Фенно Уэлдом не виделись несколько недель. После Лена.
Дик и Эвелин все еще стояли у края скалистого склона, спускавшегося к воде, и слушали Роджера Пратта, который присоединился к ним; темно-синий шетлендский свитер Дика превосходно сочетался с лимонно-желтой блузкой Эвелин, подумала Джоан. Великолепная пара.
– Интересно, за кого я выйду замуж, – задумчиво сказала Анна, не сводя глаз с Дика и Эвелин. – Если подумать, это так странно.
– Что именно?
– Неизвестный человек, нечто новое, что меня ждет. Где-то в мире есть мужчина, за которого я выйду замуж. Прямо в эту минуту он поворачивает голову, слушает чьи-то слова, смеется.
Джоан улыбнулась. Болтушка, как они прозвали ее в Фармингтоне. И что самое забавное, среди всего этого потока слов она умудрялась сказать что-то важное.
– Я могу встретить его через несколько минут или через несколько лет… И это странно… что невозможно знать заранее.
– Может, ты его уже встретила.
– Очень надеюсь, что нет, – заявила Анна.
Джоан задумалась, не рассказать ли подруге о Лене, но в таком случае эта история не будет принадлежать только ей. Теперь Лен был ее тайной, которую она не хотела раскрывать слишком быстро. Как и квартира, он мог быть только ее, с замком, который может открыть только она.
– Я не собираюсь замуж. – Джоан сделала глоток. – Это будет нечестно.
– Не смеши меня.
– Я серьезно. – Джоан посмотрела на Анну. – Не думаю, что следует выходить замуж, если ты не можешь родить ему детей. Это неправильно. Нечестно по отношению к нему.
– Звучит немного по-пуритански, – нахмурилась Анна. – А что, если ты его любишь?
Джоан села на корточки.
– Если ты его любишь, то должна дать ему то, что он хочет… что хотят все мужчины.
– Правда? И что же это?
– Дом, очаг и ребенка, – усмехнулась Джоан и встала.
Читать бесплатно другие книги:
