Возвращение Крауч Блейк

– Я по-прежнему убежден, что, если бы мы выяснили, каким образом и почему кресло может отправлять наше сознание обратно во времени, нам было бы легче понять, как предотвратить мертвые воспоминания.

– Тебе не приходило в голову, что этого, может статься, вообще нельзя понять?

– Ты что, начала терять надежду?

– Дорогой ты мой, надежды давно уже никакой не осталось. Даже если забыть о моих собственных мучениях, каждый раз, возвращаясь, я уничтожаю сознание шестнадцатилетней девочки, которая идет к машине, чтобы впервые испытать настоящую свободу. Я убиваю ее раз за разом. У нее нет шанса прожить собственную жизнь. Из-за Маркуса Слейда. И из-за меня.

– Тогда позволь мне какое-то время надеяться за нас обоих.

– Ты и так это делаешь.

– Позволь мне.

Она смотрит на него.

– Ты все еще веришь, что мы найдем способ все исправить?

– Да.

– Когда? В следующем цикле? Или в тридцатом по счету?

– Все так странно.

– Что именно?

– Я вошел в эту комнату пять минут назад, не имея ни малейшего понятия, что означают уравнения. Потом ко мне внезапно вернулась память из этой временной линии, и я обнаружил, что разбираюсь в частных производных. – В нейронной структуре мозга Барри вдруг вспыхивает фрагмент беседы в другой временной линии, и он говорит: – Помнишь, что сказал нам Маркус Слейд, когда мы держали его на мушке в отеле?

– Надеюсь, ты понимаешь, что для меня это было сотню лет и три временные линии назад?

– Ты ему сказала, что, если мир когда-либо узнает о существовании кресла, это знание будет уже не стереть. Это ровно то самое, с чем мы сейчас боремся. Помнишь?

– Смутно.

– А он ответил, что твоя ограниченность тебя ослепляет, что ты пока что еще не видишь всего и не сможешь увидеть, если не пройдешь той же дорогой, что и он.

– Он был безумцем.

– Я тогда тоже так решил. И однако подумай о разнице между тобой в той временной линии и тобой нынешней – пусть даже все это тебя и бесит, но ты освоила обширные отрасли науки, прожила такие жизни, которые первой Хелене и присниться не могли бы. Ты видишь мир таким, каким она его никогда не видела. И я тоже. Разве мы знаем, сколько жизней прожил Слейд, сколько всего он узнал? Что, если он и правда нашел выход? Какой-то способ обойти проблему ложных воспоминаний? Что-то такое, на что тебе, дабы понять это самой, потребуется еще невесть сколько циклов? Что, если все это время мы упускали из виду нечто важное?

– Например?

– Я понятия не имею, но не спросить ли нам Слейда?

– И как же ты предлагаешь это сделать, детектив ты мой?

– Не знаю, но опускать руки мы не можем.

– Нет, это я не могу опускать руки. Ты можешь вый-ти из игры, как только пожелаешь, и прожить жизнь в блаженном неведении относительно того, что когда-нибудь наступит сегодняшний день.

– Ты уже так мало ценишь мое присутствие в собственной жизни?

Она вздыхает:

– Нет, конечно.

На столе у них за спиной дребезжит пресс-папье. По оконному стеклу разбегается паутина трещин. В костях отдается низкий рокот отдаленного взрыва.

– Черт бы все это побрал, – мрачно произносит Хелена. – Пойдем в лабораторию, дорогой, убьешь меня еще разок.

* * *

Барри уже не в подземной лаборатории на их с Хеленой острове у побережья штата Мэн, он сидит за знакомым столом в знакомом помещении. Голова болит, этой боли он не испытывал уже очень давно – мучительная пульсация позади глазных яблок. Он таращится на экран компьютера, куда выведены свидетельские показания, и, хотя воспоминания этой временной линии еще не вернулись, в нем начинает нарастать ужас, поскольку он осознает, что находится на четвертом этаже 21-го отделения полиции Нью-Йорка.

100-я Западная улица.

Верхний Вест-Сайд.

Манхэттен.

Он здесь уже работал. Не просто в этом здании. На этом этаже. В этой комнате. И не просто за столом, похожим на этот. А именно за этим самым. Он даже узнает чернильное пятно, оставшееся на поверхности, когда протекла шариковая ручка.

Барри хватает телефон, смотрит на экран: 16 апреля 2019 года. Четвертый юбилей временной линии, в которой Хелена умерла в лаборатории DARPA.

Что за хрень?

Он вскакивает со стула – заметив, что весит заметно больше, чем в Мэне, Колорадо и Аризоне, – и чувствует под пиджаком предмет, о котором давно уже позабыл. Наплечная кобура.

В помещении четвертого этажа царит странная тишина.

Никто ничего не печатает.

Никто ни с кем не говорит.

Все ошарашенно молчат.

Барри смотрит на женщину-полицейского за столом напротив – ее он помнит, не по этой временной линии, а по той, первой, прежде чем кресло Хелены принялось дробить время. Детектив убойного отдела Шейла Редлинг, в их полицейской лиге софтбола она играет на защитной позиции. Обладает коварным броском, а еще способна перепить чуть ли не любого из команды. Из носа у Шейлы течет кровь, капая на белую блузку, а выражение лица явно свидетельствует о полнейшей панике.

У мужчины за соседним столом тоже идет кровь из носа, а по лицу катятся слезы.

Глухую тишину вдруг разрывает выстрел на другом конце этажа, по всему офису пробегает волна испуганных возгласов. Еще один выстрел, ближе. Кто-то вопит: «Что, черт возьми, происходит? Что происходит?» После третьего выстрела Барри выхватывает из кобуры «глок», пытаясь сообразить, кто на них напал, однако ничего угрожающего в непосредственной близости не видит.

Только ошеломленные лица.

Шейла Редлинг резко встает, достает пистолет, приставляет его к своей голове и стреляет.

Она падает на пол, а мужчина за соседним с ней столом вдруг срывается с места, хватает валяющийся в луже крови пистолет и сует ствол себе в рот.

– Нет! – вопит Барри.

Мужчина тоже стреляет и падает поверх Шейлы, а Барри понимает, что, как ни ужасно, все происходящее – не бессмыслица. В своих воспоминаниях о предыдущей временной линии он был с Хеленой на острове, эти же люди находились в эпицентре ядерного удара по Нью-Йорку, где умерли – или до сих пор умирали – страшной смертью сразу же после того, как еще одну временную линию назад их постигла та же судьба.

На Барри обрушивается волна воспоминаний из нынешней временной линии.

Он перебрался в Нью-Йорк в двадцать с небольшим и поступил в полицию.

Женился на Джулии.

Продвигался по службе, пока не достиг должности детектива отдела по расследованию ограблений Департамента полиции Нью-Йорка.

Он заново прожил свою первую жизнь.

Словно удар ломом по почкам, приходит осознание – Хелена не нашла его в портлендском баре. Он с ней не встретился. Никогда о ней не слышал. По какой-то причине она предпочла прожить эту временную линию отдельно от него. Он знает о ней лишь из мертвых воспоминаний.

Барри достает телефон, пытается вспомнить ее номер и понимает: в этой временной линии номер наверняка поменялся. Он не способен связаться с Хеленой, и пришедшая с этим знанием беспомощность почти невыносима, сознание разрывают на части мысли…

Означает ли это, что она его бросила?

Нашла другого?

Не может больше раз за разом проживать двадцать девять лет с одним и тем же мужчиной?

Вокруг звучат новые выстрелы, люди начинают разбегаться, а он вспоминает их с Хеленой последний разговор в Мэне и свою идею о том, что нужно найти Слейда.

Не отвлекайся. Если судить по предыдущим временным линиям, у тебя совсем немного времени до того, как на Нью-Йорк обрушится ад.

Стараясь не обращать внимания на окружающий хаос, Барри придвигает стул к столу и активизирует компьютер. Гугловский поиск по запросу «Маркус Слейд» выводит некролог из «Сан-Франциско Кроникл», согласно которому Слейд умер от передозировки на Рождество.

Черт.

Следующий запрос «Чжи Ун Черковер» дает множество страниц. Черковеру принадлежит инвестиционная фирма под названием «Апекс венчур» в Верхнем Ист-Сайде. Барри фотографирует на телефон список контактов с сайта, хватает ключи и бросается к лестнице. Спускаясь по ступенькам, он набирает номер «Апекса».

«Линии перегружены, пожалуйста, попробуйте повторить вызов в другое время».

Пробежав через вестибюль первого этажа, он выскакивает на вечернее солнце, и, уже успев запыхаться, оказывается на 100-й Западной. На телефон приходит новое сообщение:

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА!

«Угроза ракетного удара по ряду объектов на территории США! Все в укрытие! Это не учебная тревога!

Для полного текста сообщения нажмите здесь».

Господи!

Пусть основные воспоминания Барри относятся к этой временной линии, его личность охватывает сейчас, хоть и мимолетным взглядом, все прожитые им жизни. Увы, способность смотреть на мир с высоты множественных временных линий закончится одновременно с ударом боеголовок.

Неужели это все, что ему осталось? Все, что осталось всем вокруг? Полчаса бесконечного, раз за разом повторяющегося ужаса.

Все равно что ад.

В пятнадцати этажах над Барри, на другой стороне улицы, слышен звон бьющегося стекла. На тротуар дождем сыплются осколки, за ними летит стул, а следом – мужчина в деловом костюме. Он пробивает головой крышу машины, которая тут же включает пронзительную сирену противоугона.

Мимо Барри бегут люди.

По тротуару.

Прямо по улице.

Из небоскребов продолжают выбрасываться мужчины и женщины, вспомнившие, что значит погибнуть в ядерной атаке. Включаются сирены воздушной тревоги, люди, словно крысы, высыпают из окружающих зданий и устремляются в подземные парковки в поисках укрытия.

Барри прыгает в машину, заводит мотор. «Апекс» находится в Верхнем Ист-Сайде, это сразу за парком, в каких-то шести кварталах отсюда. Он выезжает на улицу, но сквозь плотные людские толпы получается лишь ползти. Непрерывно давя на клаксон, Барри выезжает наконец на Коламбус-авеню, но там если и легче, то лишь чуть-чуть.

Он едет по встречной, сворачивает в первый же проулок, в темный коридор между небоскребами, где наконец ускоряется. Врубив мигалку и сирену, он протискивается еще через две улицы, забитые панически мечущимися людьми. И, разгоняя «Краун-Викторию» прямо по пешеходной дорожке Центрального парка, снова набирает «Апекс».

На сей раз в трубке звучит гудок.

Ответь, ответь, ну ответь же.

Еще гудок.

Еще.

Впереди на дорожке слишком много людей, Барри съезжает на Северную лужайку, катит прямо через бейсбольное поле, где сам когда-то играл.

– Алло?

Он жмет на тормоза, остановив машину посередине бейсбольной площадки, и переключает телефон на громкую связь.

– Кто это говорит?

– Чжи Ун Черковер. Это Барри?

– Почему вы так решили?

– Я ждал вашего звонка.

В последнюю встречу с Чжи Уном Барри и Хелена застрелили его в лаборатории Слейда, когда он, голый, бросился за оружием.

– Где вы сейчас? – спрашивает Барри.

– У себя в офисе на тринадцатом этаже. Смотрю на город. Готовлюсь еще раз умереть вместе со всеми. Это же ваших с Хеленой рук дело?

– Мы пытаемся это прекратить. Я хотел отыскать Слейда…

– Он умер в прошлом году.

– Я знаю. Поэтому спрашиваю вас – когда мы с Хеленой захватили Слейда в отеле, он намекнул, что есть способ предотвратить мертвые воспоминания. Для этого надо путешествовать как-то по-другому. Другой способ использования кресла.

Долгая пауза на том конце.

– Это был тот раз, когда вы меня убили?

– Да.

– Я не знаю, что было после того…

– Послушайте, у нас нет времени. Если вы располагаете информацией, сообщите ее мне. Мы с Хеленой находимся в тридцатитрехлетнем цикле, пытаясь найти способ стереть то знание, которым обладает о кресле весь мир. Пока что нам не удалось, потому-то апокалипсис и повторяется раз за разом. И будет повторяться, если не…

– Я могу сказать лишь одно, и это все, что я знаю. Маркус действительно полагал – временную линию можно перезапустить, чтобы никаких мертвых воспоминаний не было. Он говорил, что сам однажды это сделал.

– Каким образом?

– Понятия не имею. Послушайте, я должен позвонить родителям. Если можете, постарайтесь все исправить, прошу вас. Это – сущий ад.

Чжи Ун кладет трубку. Барри бросает телефон на пассажирское сиденье и выбирается из машины. Садится на траву, кладет руки на колени. Руки трясутся. Как и все его тело.

На следующей временной линии он не вспомнит сегодняшнего разговора с Чжи Уном до 16 апреля 2019 года. Если следующая временная линия вообще будет.

На лужайку рядом с Барри садится птица и, застыв, смотрит на него.

Над периметром парка высятся здания Верхнего Ист-Сайда, шум города значительно громче обычного – выстрелы, вопли, сирены ПВО, сирены пожарных, полиции, «Скорой помощи», все смешивается в какофоническую сюиту.

Его посещает мысль.

Малоприятная.

Что, если Хелена не пережила четыре года между восемьдесят шестым и девяностым, когда должна была отыскать его в Портленде? Неужели судьба всего мира может зависеть от того, что один-единственный человек случайно не попадет под автобус?

Или она решила не продолжать? Просто прожить свою жизнь, не строя кресла, и позволить миру самоуничтожиться? Винить ее трудно, однако это значит, что следующий сдвиг реальности исполнит, согласно собственным планам, кто-то другой. Или, если самоуничтожение окажется слишком успешным, никто уже не исполнит.

Здания вокруг Барри, лужайка и деревья вспыхивают ярчайшим белым светом – даже ярче, чем в Денвере.

Звука нет.

Свет уже угасает, вместо него со стороны Верхнего Ист-Сайда в его сторону обрушивается огонь, жар невыносим, но длится всего каких-то полсекунды, потом нервные окончания на лице Барри попросту выгорают.

Он видит, как люди бросаются прочь через лужайку, надеясь опередить надвигающуюся смерть. И уже готов встретить несущуюся через Центральный парк бушующую стену пламени, однако ударная волна приходит раньше, швырнув его над лужайкой с невообразимой скоростью, которая, впрочем, начинает замедляться.

Он летит медленней.

Еще медленней.

Не только он.

Все вокруг.

Барри все еще в сознании, когда время в этой линии замирает, оставив его висеть в нескольких этажах над землей среди поднятого ударной волной мусора – кусков стекла и металла, полицейской машины, людей без лиц. Огненная стена остановилась за четверть мили от него, покрыв лишь половину Северной лужайки, окружающие здания застыли, не до конца испарившись – стекло, мебель, прочее содержимое, люди, вообще все, не считая полуоплавившихся каркасов, – разлетается во все стороны, словно кто-то чихнул, а поднимающееся над Нью-Йорком от эпицентра взрыва гигантское грибовидное облако успело взобраться лишь на милю.

Мир начинает выцветать, и пока Барри смотрит, как из застывшей действительности вытекает время, в его голове вспыхивают вопросы…

Если материю невозможно ни создать, ни уничтожить, куда она девается, когда временная линия прекращает существование? Что произошло с материей оставшихся в их прошлом мертвых временных линий? Быть может, они существуют сейчас в безвременье иных, недоступных нам измерений? И что это вообще такое – материя без времени? Без существования во времени? Чем она может быть?

Последнее, что Барри понимает, прежде чем его сознание оказывается выброшенным из умирающей действительности – замедление времени говорит о том, что Хелена, должно быть, жива, вернее, умирает сейчас в капсуле, чтобы уничтожить эту временную линию и начать другую.

В нем вспыхивает радость – выходит, Хелена дожила до нынешнего дня, а значит, есть надежда, что в следующей действительности они, пусть и на краткий миг, снова будут вместе.

* * *

Барри лежит в кровати в прохладной полутьме. Слышно, как за открытым окном накрапывает дождик. Он смотрит на часы у себя на руке – полдесятого ночи по западноевропейскому. На Манхэттене на пять часов меньше.

Барри переводит взгляд на ту, на ком женат уже двадцать четыре года – она читает в постели рядом с ним.

– Полдесятого, – говорит он.

В прошлой жизни она залезла в депривационную капсулу около 4.35 дня по восточноамериканскому времени, а это значит, что пятый юбилей 16 апреля 2019 года уже совсем близко.

Пока что Барри смотрит на все как человек, проживший единственную жизнь. Вот эту. В которую Хелена вломилась в портлендском баре, когда ему был двадцать один год, и с тех пор они не расставались. Разумеется, он все знает про их четыре предыдущие совместные жизни. Их работу. Их любовь. Про то, как все кончается всякий раз смертью Хелены в депривационной капсуле 16 апреля 2019 года, когда мир вспоминает про существование кресла памяти и про весь тот ужас, который оно с собой принесло. Предыдущую временную линию они прожили отдельно друг от друга. Хелена осталась неподалеку от родителей в Боулдере, самостоятельно построила кресло и использовала его, чтобы облегчить своей матери жизнь, когда у той начался Альцгеймер. Однако она совершенно не продвинулась в том, чтобы предотвратить появление мертвых воспоминаний, которые, как она ручалась, должны были на него вот-вот нахлынуть. Хелена не знает, что в той жизни делал Барри, да и сам он тоже не знает. Пока что. А в этой жизни они продолжили свои попытки понять, как мозг воспринимает мертвые воспоминания, и еще глубже зарылись в физику элементарных частиц в ее аспектах, касающихся кресла. У них даже есть знакомства в ЦЕРНе – они рассчитывают этим воспользоваться в следующей временной линии.

И однако реальность такова, что им, как и в предыдущих циклах, не удалось существенно продвинуться к тому, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу. Их только двое, а задача перед ними стоит очень сложная. Быть может, и непосильная.

Хелена закрывает книгу и смотрит на Барри. Шум, с которым дождь барабанит по черепичной крыше их особняка семнадцатого века, он, вероятно, любит больше всего на свете.

– Боюсь, когда к тебе вернутся воспоминания о предыдущей временной линии, ты почувствуешь, что я тебя бросила, – произносит она. – Что я тебя предала. Я провела ту временную линию без тебя, но не потому, что тебя не люблю или в тебе не нуждаюсь. Надеюсь, ты меня сейчас услышишь. Я просто хотела, чтобы ты прожил жизнь, не омраченную знанием о надвигающемся конце света, и я надеюсь, что жизнь эта была счастливой. Надеюсь, ты сумел найти любовь. Я – не сумела. Я каждый день скучала по тебе. Мне каждый день тебя не хватало. Я была более одинокой, чем когда-либо за все свои многочисленные жизни.

– Уверен – ты поступила именно так, как было нужно. И я знаю, что тебе неизмеримо тяжелей, чем мне.

Барри смотрит на часы. Цифры как раз сменились с 9.34 на 9.35.

Хелена рассказала ему, что случится. Головная боль, временная потеря сознания и самоощущения. И что мир почти сразу же начнет рушиться. Однако где-то в глубине души Барри все еще не может поверить. Не то чтобы он не доверяет Хелене. Просто невозможно вообразить, что мирские заботы способны настичь их даже здесь.

Он чувствует укол боли в черепе. Резкой, ослепительной.

Он смотрит на жену:

– Похоже, начинается.

* * *

К полуночи он уже Барри, проживший множество жизней, хотя самая недавняя, в Нью-Йорке, странным образом возвращается последней. Возможно, оттого что воспоминаний сделалось слишком много, они проявляются медленней, чем в предыдущие юбилейные даты.

В какой-то момент за маленьким столиком на кухне Барри не может удержать слез радости – Хелена вернулась! – и она садится к нему на колени, покрывает поцелуями лицо, гладит волосы, просит прощения и уверяет, что больше никогда его не оставит.

– Черт! – восклицает Барри. – Совсем забыл!

– Что?

Он поднимает взгляд на Хелену:

– Я был прав. Из апокалиптического цикла есть выход. Слейд знал, как предотвратить ложные воспоминания.

– О чем ты говоришь?

– В последние минуты предыдущей временной линии я пытался отыскать Слейда. Он умер еще перед Рождеством, но я говорил с Чжи Уном. Он сказал, что Слейд однажды вернулся назад и начал временную линию, но в юбилейную дату мертвые воспоминания не вернулись.

– Господи! Но как?

– Чжи Ун сам не знал. Он бросил трубку, а потом настал конец света.

Негромко свистит чайник. Хелена идет к плите и снимает его с огня, потом заливает кипятком ситечки с заваркой.

– В следующей жизни я не буду об этом помнить до самого юбилея, – говорит Барри. – Знание должна сохранить ты.

– Я постараюсь.

Оба так и не засыпают в эту ночь, а включить новости отваживаются лишь утром. Они еще ни разу не позволяли временной линии длиться столь долго по достижении юбилейной даты. Похоже, ядерные арсеналы на планете полностью израсходованы, поражены оказались все крупные города США, России и Китая. Удар был нанесен и по городским агломерациям союзников Америки, включая Лондон, Париж, Берлин и Мадрид. Ближайшей к Хелене и Барри целью оказался Глазго в ста восьмидесяти милях к югу. Но они пока в безопасности. Воздушные потоки унесли радиоактивные осадки в сторону Скандинавии.

* * *

На рассвете они идут через двор – Хелене пора в депривационную капсулу. Особняк они купили пятнадцать лет назад и отремонтировали целиком, до последнего закутка. Зданию больше трехсот лет, с окружающих его полей открывается вид на Северное море – ближе, миновав полуостров, оно делается заливом Кромарти-Фирт. С противоположной стороны высятся пики северного шотландского высокогорья.

Целую ночь шел дождь, все вокруг пропитано влагой.

Солнце еще не поднялось из-за моря, но небо уже светлое. Несмотря на ужасы, о которых Барри и Хелена узнали из новостей, все вокруг поразительным образом выглядит совершенно естественно. Наблюдающие за ними с пастбища овцы. Стылая тишина. Запах мокрой земли. Мох на каменных стенах. Звуки их шагов по гравию дорожки.

Остановившись у входа в гостевой домик, где они разместили лабораторию, оба оборачиваются и смотрят на свой дом, в который вложили столько души и который больше никогда не увидят. Из всех мест, где им довелось пожить вместе в различных жизнях, это Барри полюбил больше всего.

– Действуем как запланировали, так? – уточняет он.

– Да.

– Я спущусь с тобой.

– Не нужно, лучше пройдись по полю, пока еще не поздно. Я знаю, как ты любишь этот вид.

– Ты уверена?

– Уверена. В этой жизни я хочу с тобой расстаться именно так.

Она целует его.

Он стирает слезы с ее лица.

* * *

В следующей жизни Барри вместе с Хеленой идет к деревянной конюшне. Ночной воздух упоителен, окружающие долину холмы сияют под звездами.

– Еще не началось? – спрашивает Хелена.

– Нет.

Они открывают дверь, входят внутрь через хранилище для упряжи и идут по проходу между пустыми стойлами, уже более десяти лет не знавшими лошадей. Вход скрывается за отодвигающимися стенными панелями. Хелена набирает код, и они спускаются по спиральной лестнице в звукоизолированный подвал.

Две стены у тюремной камеры – бетонные, две другие – из сверхпрочного стекла с вентиляционными отверстиями. Внутри – унитаз, душ, столик и койка, на которой валяется Маркус Слейд.

Он закрывает книгу, садится и смотрит на своих тюремщиков.

В этой временной линии они поселились на ранчо в округе Марин в получасе езды на север от Сан-Франциско, чтобы быть поближе к Слейду. Они похитили его прежде, чем он вкатил себе лишнюю дозу перед Рождеством, и вывезли сюда. Оклемавшись, Слейд обнаружил себя в камере под конюшней, откуда с тех пор ни разу не выходил.

Барри ставит стул поближе к стеклянной стене и садится.

Хелена ходит вдоль стены.

Слейд смотрит на них.

Они не объяснили ему, зачем похитили. Не рассказали про кресло и про предыдущие временные линии. Вообще ничего не сказали.

Слейд встает с койки и подходит к стеклу. На нем тренировочные штаны, рубашки нет. Борода растрепана, немытые волосы свалялись, в глазах – страх и злоба.

Глядя на него сквозь стекло, Барри чувствует укол жалости, даже несмотря на то, что этот человек натворил в других временных линиях. Он понятия не имеет, почему его здесь держат. Барри и Хелена неоднократно уверяли, что не намерены причинить ему никакого зла, вот только вряд ли это могло прозвучать достаточно убедительно. Откровенно говоря, Барри и самому крайне неуютно оттого, что они так поступают. Однако, поскольку Хелена может предсказывать будущее и построила кресло, способное творить невероятные вещи, Барри ей безоговорочно доверяет во всем. Даже когда она сказала ему, что им нужно похитить человека по имени Маркус Слейд, прежде чем тот загнется от передозировки в своей квартирке в прибрежном районе Сан-Франциско.

– Ну и что? – спрашивает Слейд. – Решили наконец мне рассказать, зачем вот это все?

– Еще чуть-чуть, – говорит Хелена, – и ты сам все будешь знать.

– Да какого хрена…

Из носа у Слейда появляется струйка крови. Он отшатывается, хватается за виски, черты его лица искажены болью – и такой же мучительной пульсирующей болью взрывается голова Барри, так что он складывается пополам на своем стуле.

Юбилейная дата наступила, на обоих навалились предыдущие временные линии, и ни тот, ни другой не могут сдержать стона.

* * *

Слейд сидит на койке. Страх из его глаз исчез, изменилась даже поза – теперь все в ней говорит о внутренней уверенности, которой раньше не было.

Он улыбается, кивает сам себе.

– Барри, – говорит он. – Привет, Хелена, давно не виделись.

У Барри кружится голова. Одно дело – слышать рассказы о предыдущих временных линиях, совсем другое – вспомнить в подробностях свою мертвую дочь и то, как мир раз за разом уничтожает сам себя. Или как тебя убила ударная волна в Центральном парке. Последнюю временную линию он еще не вспомнил. Хелена рассказывала, что они жили в Шотландии и что там его, собственно, и посетила идея сделать то, чем они сейчас занимаются, однако воспоминания возвращаются медленно, словно поступающее из капельницы лекарство.

Барри поднимает взгляд на Слейда и спрашивает:

– Отель в Манхэттене вспомнил?

– Еще бы.

– А тот день, когда тебя там убили? Помнишь, что сказал Хелене перед этим?

– Напомни-ка.

– Ты сказал, что можно убрать мертвые воспоминания из предыдущих временных линий – если только Хелена сумеет пройти той же дорогой, что и ты.

– Ага, – снова улыбается Слейд. – Выходит, вы построили собственное кресло.

– После того как тебя убили в отеле, – вмешивается в разговор Хелена, – оборудование досталось людям из DARPA. Сперва все у них было под контролем, однако шесть временных линий назад, 16 апреля 2019 года, обнаружилась утечка. Выяснилось, что кресла памяти построены по всему миру. На «Викиликс» появились чертежи. Реальность стала непрерывно сдвигаться. Я отправилась на тридцать три года назад, рассчитывая найти способ остановить мертвые воспоминания. Но они всякий раз возвращаются. Мир вспоминает про кресло, что бы мы ни делали.

– Значит, вы ищете способ выйти из цикла? Перезагрузиться?

– Да.

– Зачем?