Всевидящее око Байяр Луи
– Он считал, что помогает мне.
Глаза Хичкока холодно скользнули по мне.
– Нет, мистер Лэндор, в это я не верю. Но мне кажется, я знаю, под каким впечатлением он находился.
Напрасно было напоминать капитану, что любовь может толкнуть молодого парня на любые сумасбродства. У Этана Аллена Хичкока была толстая кожа, и целый арсенал Купидона едва ли оставил бы на ней хотя бы царапину.
– Вы не хуже меня знаете и то, что вчерашнее прегрешение По – далеко не первое. Достаточно вспомнить, как за последние несколько недель он многократно покидал после отбоя свою комнату с целью… Может, вы назовете мне цель, заставлявшую кадета По вечер за вечером наведываться в гостиницу Козенса?
Боже милосердный! Я не выдержал и улыбнулся. А мыто с По считали, что обезопасили его визиты, наняв Кокрейна в сопровождающие. Мы думали, что никто не знает о наших возлияниях и беседах до рассвета. По ни разу не замечал за собой слежки. Мы доверяли нашим чувствам, хотя на самом деле должны были бы доверять репутации Тайера и Хичкока. Не зря говорили, что от них ничего невозможно скрыть. Так оно и вышло.
Хичкок упер ладони в стол и подался вперед.
– Как видите, мистер Лэндор, я не делал попыток вмешаться. Я позволял вам обоим эту вольность. Я ни разу не упрекнул вас и не потребовал объяснений. Точно так же я ни разу не поставил вам в вину частое посещение заведения мистера Хейвенса. Я не настолько жесткий и непримиримый человек, каким вам кажусь. И если вам требуются подтверждения, я рад сообщить: единственным, кто понесет наказание за вчерашнее фиаско, будет лейтенант Кинсли.
– При чем тут Кинсли?
– Ему вчера было приказано тщательно следить за Южной казармой. Особенно после наступления темноты. Лейтенант не выполнил приказа.
– Но По находился…
– Я еще не забыл, где он находился. Однако мое столкновение с ним нужно расценивать как несчастный случай. Если бы не известные вам обстоятельства, я бы, возможно, выпил за его здоровье и поаплодировал забавному маскараду. Даже сейчас я не вправе наказать этого лоботряса лишь за то, что судьба подстроила ему ловушку.
Я ждал, когда мое тело подаст признаки облегчения. Казалось бы, от слов Хичкока у меня должны выпрямиться плечи и ровнее забиться сердце. Но мое тело никак не отзывалось. Нет, читатель, я не верил в гуманность Хичкока. Я ожидал, что вслед за показанным мне пряником непременно свистнет кнут. И не ошибся.
– Тем не менее, мистер Лэндор, отныне кадет По перестает быть вашим помощником в расследовании.
Я ожидал услышать нечто подобное, и все же эти слова ударили по мне.
– Не понимаю, капитан… мы достигли… благодаря помощи кадета По мы существенно продвинулись в расследовании. Он здорово мне помог.
– Не сомневаюсь. Но после гибели двоих кадетов и исчезновения третьего я не хочу даже мысленно подвергать опасности кого-либо из своих подопечных.
И все-таки, читатель, мое тело отозвалось на слова Хичкока: у меня вдруг вспыхнуло лицо и шея, как будто я стоял рядом с пылающим камином. То был запоздалый приступ стыда. По действительно рисковал жизнью, а я почти не задумывался об этом. Я читал о его подглядывании за Леей и Артемусом на заднем дворе, как читают увлекательный роман. А его ночной встрече с Маркисом-младшим я вообще не придал особого внимания, хотя в темном вестибюле казармы тогда могло произойти что угодно.
– Наверное, это не единственная причина отстранения кадета По, – сказал я капитану.
– Вы правы, мистер Лэндор, не единственная. Я уже говорил вам, что… приятельские отношения с По не самым лучшим образом влияли на вашу объективность. Теперь, когда ваши регулярные встречи прекратятся, вы сможете целиком сосредоточиться на…
Хичкок не договорил, но я и так знал конец его фразы. Я выпрямился, сделал большой глоток воздуха и сказал:
– Даю вам слово, капитан: с этого момента кадет По не будет принимать никакого участия в расследовании.
К чести капитана, он хотя бы не показал своего торжества. Глаза Хичкока были обращены внутрь, а правая рука теперь скользила по поверхности стола, стремясь оттолкнуть тени.
– Должно быть, вы знаете, что полковник Тайер сообщил командующему инженерными войсками об исчезновении Стоддарда.
– Представляю, как встретит эту новость командующий. Одно дурное известие за другим.
– А я могу вам сказать, как командующий встретит эту новость. Скорее всего, полковник Тайер понесет наказание за… гадательный, скажем так, способ ведения расследования.
– У командующего нет оснований упрекать полковника Тайера.
– Это вы так думаете. А полковнику недвусмысленно напомнят, что с самого первого дня он должен был бы поручить расследование офицеру академии, но никак не штатскому лицу.
Слова эти были произнесены жестким тоном, и таким же жестким эхом они еще долго звучали у меня в мозгу. Мне вдруг показалось, что я подслушиваю разговор, состоявшийся несколько дней назад. Разговор, который Хичкок и Тайер вели при закрытых дверях.
– Уверен, капитан: вы тоже уже не раз напомнили об этом полковнику Тайеру, – сказал я, стараясь говорить с предельным спокойствием. – Вы ведь с самого начала противились моему участию в расследовании. Вы отговаривали полковника, как могли.
Хичкок не стал возражать. Он продолжал, и голос его был ровным, как линия горизонта.
– Сейчас это уже не имеет значения, мистер Лэндор. Мы с полковником Тайером оба несем ответственность за все, что происходит в академии. И за эту «жажду правосудия» нам тоже придется отвечать вдвоем. Я уверен: командующий инженерными войсками не замедлит прислать сюда своего человека и наделит его всеми полномочиями для завершения расследования.
Рука Хичкока вновь заскользила по столу, прогоняя назойливые тени.
– Командующий инженерными войсками обычно не затягивает с принятием решений. Полагаю, что через три дня его следователь уже будет в Вест-Пойнте. До сих пор мы действовали так, будто у нас впереди – бесконечное количество времени. А теперь мы ясно видим предел. У вас, мистер Лэндор, есть еще три дня, чтобы найти виновного или виновных. – Он сделал паузу и добавил: – Если, конечно, вы по-прежнему хотите, чтобы они были найдены.
– В этом, капитан, можете не сомневаться. Я обещал полковнику найти виновных. Мы, если помните, обменялись с ним рукопожатием. А это крепче любых соглашений, написанных на бумаге.
Хичкок кивнул, но по изгибу его бровей, по сцепленным пальцам и еще другим, почти невидимым признакам я ощущал его недовольство. Он вновь подался вперед, нависнув над столом.
– Мистер Лэндор, вряд ли я ошибусь в своих предположениях. Я чувствую в вас скрытую враждебность по отношению к нашей академии… Погодите возражать. – Он поднял палец. – Эту враждебность я интуитивно почувствовал с самой первой нашей встречи. Но вплоть до сегодняшнего дня я старался не придавать ей значения.
– А теперь?
– Теперь я опасаюсь, что эта ваша… предубежденность может явиться еще одним препятствием к завершению расследования.
Когда он кончил говорить, все во мне бурлило. Мне хотелось запустить в Хичкока первым попавшимся под руку предметом: чернильницей, пресс-папье или еще чем-нибудь. Но все они казались несоизмеримыми моему гневу. Оставались только слова, которыми можно ударить больнее, чем пресс-папье.
– Черт вас побери, капитан! – зарычал я, вскакивая на ноги. – Что еще вы от меня хотите? Я работаю на вас, не получая ни цента…
– Вы сами отказались от вознаграждения.
– Работаю как собака, если вам угодно знать. Я почил другое «вознаграждение» – удары саблей, затем удар по затылку, чуть не отправивший меня на тот свет. Или вы станете отрицать, что я рисковал жизнью ради спасения репутации вашего драгоценного заведения?
– Никто не отрицает принесенных вами жертв, – сухо ответил Хичкок. – А сейчас я хотел бы получить ответ на заданный вопрос. Вы действительно настроены против нашей академии?
Я отер пот со лба. Мне не хватало воздуха, и я глотнул его ртом.
– Капитан, напрасно вы думаете, что я враждебно настроен к вашей академии. Я желаю вам и дальше готовить из этих парней настоящих солдат, знающих солдатское ремесло. И тем не менее…
– Что?
– Ваша академия чем-то напоминает монастырь, – ответил я, выдерживая его взгляд. – А монастырь, как известно, еще не делает людей святыми.
– Ваше сравнение неуместно. Академия и не должна делать из кадетов святых.
– Но она и не всегда делает из них солдат… Я не встаю на одну доску с вашими врагами. Мне все равно, как о вас думает президент. Я провел в Вест-Пойнте достаточно времени, чтобы составить собственное мнение. И я твердо убежден: когда вы отнимаете у молодых парней их волю, когда окружаете их обилием разных правил и грозите взысканиями за любой пустяк, когда вы учите их не думать, а только подчиняться… они выходят отсюда менее человечными, зато более отчаявшимися.
Думаете, Хичкок побагровел? Ударил кулаком по столу? Накричал на меня? Ничего подобного. Он дышал ровно, будто мы говорили о том, когда окончательно замерзнет Гудзон.
– Я пытаюсь разобраться в вашей логике, мистер Лэндор, но вынужден призвать вас на помощь. Вы что же, намекаете на то, что в гибели этих кадетов повинна… академия?
– В их гибели повинен некто, связанный с академией. В этом смысле, да, академия тоже разделяет вину за их гибель.
– Но это же смехотворно! Если следовать вашим меркам, каждое преступление, совершенное христианином, ложится пятном на Христа.
– Так оно и есть.
Впервые мне удалось застичь капитана Хичкока врасплох. Его голова откинулась, пальцы переплелись в замок. На какое-то время он утратил дар речи. И пока длилось его молчание, я ясно понимал, как будут складываться наши дальнейшие отношения.
Никак.
Нам с Хичкоком уже не пить мадеру в кабинете заводчика Кембла. Нам с ним не играть в шахматы, не слушать музыку, не совершать прогулки к форту Путнам и не читать газеты, закусывая новости грейпфрутами. С этого момента мы будем встречаться только по необходимости и разговаривать тоже только по необходимости. Я знал и причину нашей размолвки: мы никогда не согласимся простить друг друга.
– У вас есть три дня, – напомнил мне Хичкок. – Через три дня вы освободитесь от нас, мистер Лэндор.
Я уже выходил из его кабинета, когда услышал довесок к предыдущей фразе:
– А мы – от вас.
Рассказ Гэса Лэндора
32
10 декабря
Капитан Хичкок мог бы обрушить на мою голову еще немало обвинений и упреков, но насчет кадета Стоддарда я оказался прав. Вчера утром к академическому начальству явился местный рыбак по имени Эмброс Пайк и рассказал следующее. На берегу к нему подошел какой-то кадет и пообещал доллар, если Пайк довезет его до ближайшей пароходной пристани. Рыбак согласился, и они поплыли вниз по Гудзону до Пикскилла. Там кадет расплатился с Пайком. Рыбак собственными глазами видел, как этот парень достал из бумажника еще пару долларов и купил билет на ближайший пароход, идущий в Нью-Йорк. Сам Пайк, скорее всего, забыл бы об этой истории, но его жена сильно встревожилась: а вдруг этот кадет – беглец, совершивший какое-то преступление? Если Пайк не хочет загреметь в Синг-Синг[163] за пособничество преступнику, пусть быстрее идет в академию и все расскажет сам. Естественно, в академии никто не стал грозить Пайку Синг-Сингом. Перво-наперво его спросили: почему он уверен, что его пассажир был кадетом? Вопрос, конечно, дурацкий; а кем же еще, если на парне была серая кадетская форма? Уже в лодке, когда они отплыли на достаточное расстояние от Вест-Пойнта, кадет переоделся в цивильную одежду, повязал шейный платок и стал неотличим от местных парней.
Второй вопрос был вполне уместным: чем этот кадет объяснил свой спешный отъезд? Пайк догадался его спросить. Парень ответил, что дома случилось несчастье (какое именно – умолчал) и что ему некогда дожидаться, пока в Пикскилл пойдет академический баркас.
Пайк добавил, что за всю дорогу до пристани этот кадет не произнес больше ни слова. Даже не попрощался.
Хичкок, расспрашивавший Пайка, хотел знать, как выглядел беглый кадет. Рыбак не обладал талантом По описывать лица. Сказал только, что парень был очень бледен. И еще: его постоянно бросало в дрожь, хотя он был достаточно тепло одет и над рекой ярко светило солнце.
Пайка спросили, что сам он думает по этому поводу. Рыбак долго чесал затылок, потом сказал:
– Парень был сильно испуган. Словно от дьявола улепетывал.
В тот же день я получил весьма интересное ответное письмо от своего нью-йоркского друга Генри Кирка Рейда.
Мой дорогой Гэс!
Мне всегда доставляет несказанное удовольствие получить весточку от тебя, даже если твоим пером водили интересы дела, а не просто желание написать старым друзьям. Только в следующий раз попрошу дать мне больше времени на выполнение твоих поручений. Сведения из Ричмонда только-только прибыли. Располагай я еще парой недель, мне удалось бы узнать еще кое-что об интересующем тебя человеке. А пока что могу приложить лишь то, что сумел собрать на данный момент, включая результаты поисков, проведенных в Бостоне, Нью-Йорке и Балтиморе.
Твой По – весьма разносторонняя личность. Кем он является на самом деле – решать тебе. Сведений, доказывающих его виновность в совершении убийств, нам найти не удалось. Ни в одном из упомянутых мест не выдавался ордер на его арест. Однако ты и сам знаешь, что все это не может служить доказательством его полной невиновности.
В своем письме ты говорил, что готов вознаградить меня за потраченное время и усилия. Гэс, я не изменился и не превратился в алчного зверя, которому нужно платить за каждый шаг. Выполнение твоей просьбы отнюдь не было для меня обременительным. Более того, я был рад выполнить ее, дабы иметь скромную возможность почтить память Амелии.
Могу сказать, что без тебя в Нью-Йорке стало заметно скучнее. Надеюсь лишь, что мы все доживем до той счастливой минуты, когда вновь сможем лицезреть тебя. А пока нам остается лишь терпеливо ждать.
С наилучшими пожеланиями
Г. К. Р.
Весь вечер я читал и перечитывал бумаги, присланные Генри, и мне становилось все грустнее. Наши отношения с По неминуемо двигались к разрыву. Когда я услышал знакомый стук, то поблагодарил себя, что предусмотрительно запер дверь на ключ. Не получив ответа, По дернул ручку, вначале осторожно, затем настойчивее. Вскоре я услышал его удаляющиеся шаги. Я вновь был один.
Отчет Эдгара А. По Огастасу Лэндору
11 декабря
Лэндор, где вы были минувшим вечером? Я никак не ожидал найти дверь вашего номера запертой на ключ. Постучав в нее, я не получил ответа. Это меня еще более удивило, ибо я был почти уверен, что видел свет в вашем окне. Неужели вы ушли из номера, не погасив свечей? Трудно поверить в такую забывчивость. Ведь вы же не хотите спалить дотла великолепную и совсем недавно построенную гостиницу Козенса?
Я теряюсь в догадках, застану ли вас нынешним вечером. Но еще большую загадку представляет для меня поведение Леи. Она противится всем моим попыткам встретиться с нею. Остается лишь предполагать, что новая волна ужаса, поднятая исчезновением Стоддарда, сильно всколыхнула ее нежную, чувствительную натуру. Может, она не хочет, чтобы я видел ее женские слабости? Как это все печально! И как же мало она меня знает, Лэндор! Ее слабость ничуть не охладит моей любви к ней. И даже окажись она на смертном одре, моя любовь к ней стала бы только крепче. Она должна знать об этом! Должна!
Где вы, Лэндор?
Рассказ Гэса Лэндора
33
11 декабря
Вечером того же дня он пришел ко мне. Помню, в номере у меня стояла жуткая холодина. Я сидел над дневником Лероя Фрая, но строчки путались и куда-то исчезали. Наконец я оставил все усилия, и дневник просто лежал у меня на коленях, будто спящий котенок. В камине медленно гасли угли. У меня начали стыть пальцы. Сам не зная почему, я никак не мог встать и несколькими поленьями оживить камин.
Та же странная апатия, овладевшая мной, помешала мне запереть дверь на ключ. В начале двенадцатого раздался знакомый негромкий стук… дверь приоткрылась, и в ней показалась не менее знакомая голова.
– Добрый вечер, – привычно выпалил По.
Что-то бесповоротно изменилось. Вряд ли кто-то из нас дал бы определение этой перемене, только мы оба ее ощущали. Раньше По непременно плюхнулся бы в качалку, но сегодня он не садился. Стоять он тоже не мог. Он слонялся из угла в угол, то попадая в полосу света, то скрываясь в тени. Останавливался возле окон, принимался барабанить пальцами и тут же брел дальше. Возможно, он ждал, что я, как всегда, предложу ему монангахилы.
– Странно, Лэндор, – наконец произнес он. – Я нигде не мог разыскать Кокрейна.
– Ничего удивительного. Думаю, у Кокрейна теперь другие занятия.
По рассеянно кивнул, не совсем улавливая смысл моих слов.
– Пустяки, – сказал он. – Я достаточно хорошо изучил путь сюда. Меня не поймают.
– Вас уже поймали, кадет По. Нас обоих. Оттого вы и не могли нигде найти Кокрейна.
Некоторое время мы смотрели друг на друга.
– Сядьте куда-нибудь, не мельтешите у меня перед глазами, – сказал я.
По избрал не качалку, а присел на краешек кровати. Пальцы беспокойно теребили покрывало.
– Я должен вам кое-что сказать. В обмен на снисходительное отношение к вашему балагану, устроенному у Кембла, капитан Хичкок отстранил вас от участия в расследовании.
– Он не мог этого сделать.
– Как видите, мог. И сделал.
Его пальцы заплясали на покрывале, точно мечущиеся мотыльки.
– И вы не сказали ни слова в мою защиту? Не объяснили, насколько я вам полезен?
– Говорил. Объяснял.
– Неужели это не подействовало на Хичкока?
– Он тревожится за вашу безопасность, как и положено коменданту. Хичкок с самого начала был против вашего участия.
– Тогда нам стоит обратиться к полковнику Тайеру.
– Тайер вполне согласен с Хичкоком.
По дерзко улыбнулся. Совсем как мятежный лорд Байрон.
– А нам-то что, Лэндор? Мы будем и дальше встречаться. И они нам не помешают.
– Вас могут отчислить из академии.
– Ну и пусть! Я заберу Лею и навсегда забуду об этом проклятом месте.
Я встал, скрестив руки.
– Воля ваша, мистер По. Но я освобождаю вас от каких-либо обязательств передо мной.
Сначала По решил, что это шутка. Затем в его глазах что-то блеснуло. Он затих и выжидающе смотрел на меня.
– В чем вы клялись мне сравнительно недавно? Здесь, в этом номере? Неужели забыли?
– Я клялся… говорить правду.
– Да. Правду. Однако при вашем блестящем умении разбираться в словах вы так и не постигли смысл этого простого слова. Я могу иметь дело с поэтом, но никак не со лжецом.
По встал.
– Извольте объясниться, Лэндор, – сказал он, тщательно выговаривая каждое слово. – Иначе я буду вынужден потребовать сатисфакции.
– Мне незачем объясняться. Потрудитесь взглянуть вот на это.
Выдвинув ящик стола, я достал стопку желтых листов, присланных Генри. Я бросил их на кровать. Покосившись на листы, По настороженно спросил, что это за бумаги.
– Я попросил одного своего друга заглянуть в историю вашей жизни.
– Зачем?
– Полицейская привычка, – равнодушным тоном ответил я. – Если я беру кого-то себе в помощники, мне нужно знать, что он за человек. Особенно если этот человек запросто рассказывает о совершенных им убийствах… У моего друга было мало времени, и он собрал далеко не все, что мог бы. Но думаю, достаточно и этого. На меня его отчет произвел не меньшее впечатление, чем ваши.
– Смотрите, Лэндор, вы заговорили почти шекспировским языком. Только у Шекспира было чуть-чуть не так: «Но думаю, и этого нам хватит».
– Странно, По. Вы болтаете о Шекспире, когда перед вами лежит история вашей собственной жизни. Неужели вам не любопытно развязать бечевку и заглянуть в эти листы? Если бы кто-нибудь собрал столько фактов о моей жизни, я бы не мешкая погрузился в чтение.
По равнодушно пожал плечами.
– Уверен, вам прислали обыкновенный набор вранья и сплетен.
– Совершенно верно. Это слово сразу пришло мне на ум, едва я начал читать. Только вранье заключено не здесь, не на этих страницах. Набором вранья было то, что вы мне рассказывали. Я несколько раз перечитал каждую страницу, все время задавая себе вопрос: было ли хоть одно событие в вашей жизни, о котором вы мне рассказали без лжи и прикрас?
Я взял связку листов и стал развязывать бечевку.
– Даже не знаю, с чего начать.
– Тогда и не начинайте, – отрешенно сказал По.
– Нет, обязательно начну. Начну с малого. Вы покинули Вирджинский университет вовсе не из-за скаредности мистера Аллана, а потому что, как пишет Генри… «вверг себя в разорительные карточные долги, из которых не имел возможности выпутаться». Может, этот факт всколыхнет вашу память?
Ответа не последовало.
– Теперь я понимаю, почему вы любите рассказывать другим о трех годах, проведенных в университете, хотя на самом деле едва продержались там восемь месяцев. Но это не единственное преувеличение. Возьмем более раннее событие – ваши необыкновенные заплывы в Джеймс-ривер. Сколько вы проплывали? Семь с половиной миль? На самом деле расстояние было раза в полтора меньше.
По сел в качалку, но не развалился в ней, как раньше, а тоже примостился на краешек.
– Это еще пустяки в сравнении с тем, что ждет нас дальше, – продолжал я. Мой палец камнем упал на очередную страницу. – Взять хотя бы ваши европейские странствия… Наверное, мне не хватает понимания. Честное слово, По, я не возьму в толк, зачем вы придумывали эти путешествия? Вы ведь почти всю жизнь провели в Америке: жили в доме мистера Аллана, потом университет, потом служба в армии. И никаких, так сказать, самовольных отлучек в Старый Свет. Как принято говорить в нелюбимой вами математике: «Что из этого следует?» А из этого следует цепь абсолютно лживых историй. Ваше участие в войне за свободу Греции – ложь. Путешествие в Россию и ваши приключения в Санкт-Петербурге – тоже ложь. Никакой американский консул не вмешивался и не вызволял вас из беды. Зачем, если, кроме Англии, вы нигде не были? А там, насколько мы знаем, вам ничто не угрожало… Что у нас еще осталось? Плавания по морям. Думаю, темы для своих россказней вы почерпнули у старшего брата, которого зовут Генри. Генри Леонард. Или, может, вы называли его Анри?
Так я и думал! Палец По застыл между носом и верхней губой – там, где недавно красовались приклеенные усы.
– Нынче ваш братец Генри плавает совсем в других морях, – сказал я. – Точнее в лужах скверного пива и сточных канавах. И если жизнь его оборвется раньше срока, то уж явно не от кораблекрушения. Представляю, какой это позор для столь уважаемой семьи, имеющей давнюю и славную родословную. Как выродились потомки предводителей франкских племен! Как они позорят своих знаменитых предков! А там были и шевалье Ле-По, и парочка британских адмиралов…
Я улыбнулся. – А ирландских забулдыг причислить к своим родственникам не желаете? В Нью-Йорке я перевидал достаточно этой публики. В основном в лежачем состоянии. И почему-то они всегда падали на спину и не могли встать. Впрочем, вы это и по своему Генри знаете.
Даже при скудном освещении я заметил раскрасневшиеся щеки По. А может, просто ощутил их жар.
– Но вот что удивительно. В вашем роду был человек, которым можно гордиться, однако о нем вы почему-то молчали. Ваш дед. Настоящий генерал-квартирмейстер. Храбрый, решительный. О нем до сих пор помнят… Пожалуйста: «…с теплотой вспоминают о его доблестных усилиях по обмундированию революционных войск и снабжению их всем необходимым». Надо полагать, ваш дед был близким другом Лафайета. Странно, что вы не хвастались столь выдающимся предком… Впрочем… – Я пробежал глазами страницу. – Кажется, я понимаю, почему вы о нем умалчивали. После войны жизнь генерала По была вовсе не героической. Пытался заниматься коммерцией. Держал магазин галантерейных товаров, но все его начинания приносили лишь убытки. И потому… «В пятом году был объявлен неплатежеспособным. Умер в шестнадцатом, не имея за душой ни гроша»… Печальный конец – умереть полным банкротом. Разумеется, По, вам было стыдно за такого деда. Как же, герой должен всегда оставаться героем. И вы сделали своим дедом… Бенедикта Арнольда, в чем и пытались уверить однокашников.
– Это была просто игра, – качая головой, сказал По. – Небольшое развлечение и только.
– И небольшое сокрытие правды. Правды о Дэвиде По и о балтиморской ветви. Но у тех ваших родичей, как я узнал, в карманах редко водилось более двух центов.
Его голова опускалась все ниже и ниже.
– Вот мы и добрались до главной вашей лжи, – возвысив голос, сказал я. – До ваших родителей.
Этот кусок жизненной истории По я перечитывал столько раз, что выучил наизусть.
– Начнем с того, что они не погибли в огне пожара, охватившего ричмондский театр в тысяча восемьсот одиннадцатом году. Театр действительно сгорел, но ваша мать умерла двумя неделями раньше. Причина смерти – инфекционная лихорадка, хотя точных сведений найти не удалось.
Я наступал на него, размахивая пачкой листов, будто саблей.
– А вашего отца в момент пожара не было не только на сцене, но и в Ричмонде. Этот грубый, развязный человек бросил вашу мать за два года до ее смерти. Бросил с двумя маленькими детьми на руках. В труппе о нем не сожалели. Актером он был прескверным, но страшно завидовал славе жены. С тех пор его никто не видел. Известно только, что он спился и умер. Кажется, в вашей семье это было наследственной особенностью организма. Припоминаю: вы мне говорили, что эту особенность подтвердили несколько медицинских светил. Не будем оспаривать их диагноз.
– Лэндор! Прошу вас!
– Нет уж, дослушайте до конца. Мне искренне жаль вашу бедную мать. Ей было не у кого попросить помощи. Надежных родственников нет. Первый муж умер, второй сбежал, а на руках двое малышей… Простите, я сказал «двое»? Я ошибся. Трое.
Я заглянул в записи Генри.
– Конечно трое. Третьим ребенком была девочка, которую назвали Розалией. Сейчас эта девица именует себя Розой. Как пишет мой друг, весьма странная особа, которая не совсем… не совсем… Впрочем, речь сейчас не об этом. Ваша сестра родилась в декабре десятого года. То есть… дайте мне подумать… более чем через год после бегства вашего отца. Хм… – Я улыбнулся и покачал головой. – Вас это не удивляет? Сколько живу, еще ни разу не слышал, чтобы беременность у женщины продолжалась больше года. Что вы на это скажете, По?
Он вцепился в подлокотники кресла. Дыхания его я почти не слышал.
– На самом деле все куда проще, – нарочито легкомысленным тоном продолжал я. – Мы же с вами взрослые люди, свободные от предрассудков. Чего еще можно ожидать от актрисы? Слышали старую шутку о том, какая разница между актрисой и шлюхой? Шлюхе на все хватает пяти минут.
Вот тут он вскочил как ошпаренный. Стиснув кулаки, сверкая глазами, он двинулся на меня. Я не испугался.
– Сядьте, – сказал я ему. – Сядьте, сочинитель.
По остановился. Его руки безвольно опустились по швам. Он шагнул назад и тяжело опустился в качалку. Я прошел к окну, отдернул портьеру. Лилово-черное небо было усыпано звездами. Над восточными холмами висела полная луна и медленно струила волны белого света. Вначале они показались мне жаркими, затем холодными.
– К сожалению, в записях Генри я так и не нашел ответа на один важный вопрос. Этот ответ я хочу услышать от вас. Вы и в самом деле убийца?
Удивительно, но у меня дрожали пальцы. Наверное, от холода. Камин совсем погас.
– Я согласен с моим другом. Вы, По, – личность многосторонняя. Но мне никак не поверить, что вы способны убить человека. Что бы капитан Хичкок ни говорил.
Лицо По было пепельно-серым.
– Но в любом расследовании нужно опираться не на чувства, а на факты. Знаете, мне в память запали несколько фраз из вашего же отчета, где вы описываете свой разговор с Леей. Хотите, я процитирую их вам? Я помню эти строчки наизусть.
– Делайте что хотите, – глухо ответил По.
Я облизал губы. Откашлялся.
– Эти слова вы говорили Лее, когда встречались с нею в развалинах форта Путнам… «Иногда мне думается:
мертвые не оставляют нас потому, что мы слишком мало их любим. Мы забываем их; пусть непреднамеренно, но забываем. Какой бы продолжительной ни была наша скорбь по любимому человеку, жизнь рано или поздно берет свое. Покинувшие земной мир чувствуют это. Им становится невыразимо одиноко. И тогда они начинают требовать внимания к себе. Они хотят, чтобы наши сердца помнили их. Иными словами, забвение для них – вторая смерть, и они боятся ее сильнее, нежели смерти телесной». Я подошел к нему.
– Ваши слова, По.
– Ну и что? – огрызнулся он.
– А то, что они очень похожи на признание в содеянном. Осталось лишь узнать, кто был вашей жертвой. Сейчас выясним и это.
Когда я служил в полиции, у меня был излюбленный способ разговора с подозреваемым. Я сажал его на стул, а сам начинал ходить вокруг, то приближаясь, то отдаляясь. Иногда это приносило самые неожиданные результаты.
– Жертва – ваша мать, не так ли?
Я наклонился к его уху и шепотом произнес:
– Ваша мать, По. Всякий раз, когда вы забываете о ней… когда оказываетесь в объятиях другой женщины… вы убиваете ее. Снова и снова. Матереубийство. Одно из самых ужасных преступлений, какие присущи роду человеческому.
Я вновь обошел вокруг кресла. Остановился.
– Но вам нечего опасаться, кадет По, – сказал я, глядя ему в глаза. – Забвение – не из тех преступлений, за которые отправляют на виселицу. Вы невиновны, друг мой. И никакой вы не убийца. Просто маленький мальчишка, который продолжает любить свою мамочку.
И опять По вскочил на ноги. И опять его тело обмякло. Почему – я не знаю. Из-за различий нашего телосложения? Возможно. Мне бы ничего не стоило сбить его с ног. Но думаю, дело было не в этом. Я лишил его душевных сил. В жизни каждого человека наступает момент, когда он ощущает свою полную беспомощность. Причины могут быть любыми. Например, последний грош, истраченный на выпивку. Или слова любимой женщины, вдруг заявляющей, что больше не желает его видеть. Или предательство друга, которому он поверял свои тайные мысли. В такие моменты с человека словно живьем сдирают кожу.
Сейчас это испытывал По, стоя в моем холодном номере. Мне казалось, что у него не выдержат кости и он рухнет.
– Я полагаю, вы сказали все, что имели сказать, – наконец произнес он.
– Да.
– В таком случае желаю вам спокойной ночи.
Чувство собственного достоинства оставалось его последней линией обороны. Он уходил с высоко поднятой головой, стараясь ступать твердо… Во всяком случае он из последних сил старался это сделать. Он подошел к двери, открыл ее. Но что-то заставило его обернуться и сиплым, ошпаренным голосом произнести:
– Когда-нибудь вы почувствуете всю глубину того, что сделали со мной сегодня.
Рассказ Гэса Лэндора
34
12 декабря
Барабанная дробь утренней побудки застала меня уже проснувшимся. Возможно, я и не засыпал вовсе, а провел ночь в тягучей дреме. Мои ощущения были притуплены. Я сел на постели. Странно. Рассвет за окном имел… запах. Он пах сапожной ваксой. Постельное покрывало пахло грибной плесенью, а воздух в номере казался состоящим из глины. Меня раскачивало между дремотой и пробуждением. И все же утомление взяло верх. Я заснул сидя и проснулся вскоре после полудня.
Спешно одевшись, я побрел в столовую. Там я встал у порога, рассеянно обводя взглядом вечно голодных кадетов, лихорадочно поглощавших еду. Потом нахлынули мысли, и я даже не заметил подошедшего Цезаря. Он дружески приветствовал меня и спросил, не желаю ли я подняться в офицерскую столовую, где обстановка более соответствует вкусам и привычкам такого джентльмена, как я.
– Спасибо за предложение, – улыбнувшись, ответил я. – Но я не голоден, Цезарь. Я высматриваю в зале кадета По и что-то никак не могу его найти. Вы, случайно, не знаете, где он?
Цезарь, конечно же, знал. Кадет По вдруг плохо себя почувствовал и попросил разрешения у дежурного офицера отправиться в госпиталь. Он ушел около получаса назад.
Опять «плохое самочувствие»! Что ж, знакомая уловка. Возможно, он просто не приготовил заданий. Или толчется у Леи на пороге, умоляя о встрече.
Или…
Скорее всего, эту мысль навеяли мне сентиментальные пьесы, в которых играла мать По. Мне самому такие любовные переживания были практически неведомы. Но на уровне разума я вполне представлял, каково сейчас По. Мало того, что вчера я вывернул его наизнанку. Если еще и Лея не откроет ему дверь… чем не причина для романтического ухода из жизни?
Я торопливо поблагодарил Цезаря и сунул ему в руку монету.
– Какой у вас усталый вид, мистер Лэндор, – сказал он мне.
Да, друг Цезарь. Было бы странно, если бы после всех этих событий я выглядел как огурчик. Я молча повернулся и почти бегом направился в Южную казарму. Там я взлетел на второй этаж и быстрыми шагами пошел по коридору…
Возле двери комнаты, где жил По, я увидел незнакомого мне человека. На вид я бы дал ему лет пятьдесят или около того. Довольно рослый, худощавый, с длинным и горделивым орлиным носом и косматыми бровями. Не знаю почему, но мне подумалось, что такие брови должны бы принадлежать старику, а не человеку его возраста. Руки свои незнакомец скрестил на груди, а сам он стоял… чуть было не написал «подпирая стенку». Нет. Спину он держал почти прямо. Заметив меня, он и вовсе выпрямился.
Читать бесплатно другие книги:
