Танго на цыпочках Демина Карина

Год 1905. Продолжение

— Он ушел? — Бесплотный голос пани Натальи заставил Палевича вздрогнуть. Она же отдыхает у себя в комнате? Но нет, Наталья Камушевская стояла в дверях, неужто слышала? Господи, какой позор!

— Ушел.

Она подошла к камину, где минуту назад стоял Охимчик, тонкая, бледная и гордая, похожая на всех героинь прошлого сразу. Невероятно красивая. Простое серое платье, белая шаль, с которой панночка не расставалась, распущенные волосы… Бледный ангел, дитя сумерек.

— Я слышала. — Призналась она. — Не все, но много. Достаточно.

— Свадьбы не будет?

— Я… Я не знаю, что мне делать! Я не смогу одна. Я не смогу… Он прав, женщине нужен мужчина.

— Но не такой! — Не выдержал Палевич. — Он — не мужчина, он…

— Я знаю. Вот если бы… Возьмите меня в жены!

— Что? — Палевичу сперва показалось, что он ослышался.

— Возьмите меня в жены, пожалуйста! Я вас умоляю! Я… Я буду хорошей женой! Я не слишком богата, но это имение, оно ведь чего-то да стоит, оно будет вашим! И деньги. У Олега в банке счет.

— Наталья, милая моя, послушайте, вы замечательная девушка, вы ангел, вы чудо, но…

— Вы бросите меня? Уедете туда, откуда приехали, а я умру здесь.

— Вы не умрете.

— Умру. Сегодня, завтра, послезавтра… Еще до зимы. Это она мне сказала. Она никогда не ошибается. Я умру. Умру. Умру. — Девушка повторяла слово, точно заклятье, способное оградить ее от смерти. В этот момент пани Наталья удивительнейшим образом походила на ведьму и на библейскую святую одновременно. Прямые волосы — сегодня она даже косу не заплела, бледное лицо, скорбные складки вокруг губ и глаза фанатички. Она и в самом деле верит, более того, она готовится умереть. Не сегодня — завтра, или послезавтра, или через три дня. Она сама зовет свою судьбу, и неуемной лавиной воды катится к обрыву.

— Знаете, а я придумала, что делать! — Вдруг рассмеялась девушка. — Я знаю! Знаю! Я обману! Всех обману! Я сама уйду… Вот только сначала…

— Наташа! — Аполлон Бенедиктович не на шутку перепугался. Не хватало еще, чтобы она руки на себя наложила, а ведь все к этому и идет.

— Никому не говорите, хорошо? — Пани Наталья подарила Палевичу самую теплую, самую светлую из улыбок. — Это тайна. Это будет наша с вами общая тайна!

— Наталья… Милая… Пани Наталья, я прошу вас, — Аполлон Бенедиктович откашлялся, ибо слова, которые он собирался произнести, должны были перевернуть всю его и без того не слишком размеренную жизнь вверх ногами. — Я умоляю вас стать моей женой.

— Правда?

— Пожалуйста!

— Я согласна. — Она успокоилась моментально, только прежняя счастливая улыбка стала еще счастливее. — Вы станете моим мужем и будете беречь и хранить меня.

— Клянусь.

— И убьете оборотня. Скажите, а Николай сможет присутствовать на нашей свадьбе?

— Я постараюсь. — Палевич чувствовал себя последним негодяем, который, воспользовавшись затруднительным положением дамы, повернул ситуацию в свою пользу. Чем он лучше того же Охимчика? Ничем. И стоит ли убеждать себя, что данное предложение — не серьезно, что, как только Наталье станет лучше, как только она начнет мыслить здраво, Аполлон Бенедиктович немедля растолкует ей, что сама мысль о подобном браке нелепа и неразумна. Он не будет настаивать, не будет добиваться, чтобы она и в самом деле выходила за него замуж, хотя, видит Бог, он защитил бы ее от целого мира.

— Пожелайте мне спокойной ночи.

— Спокойной ночи, пани Наталья.

— Не так. — Она нахмурилась. — Я ведь ваша невеста. Скажите «спокойной ночи, милая Наталья».

— Спокойной ночи, милая Наталья. — Послушно повторил Аполлон Бенедиктович. — Спокойной ночи.

Доминика

Честно говоря, в телегу я забиралась не без душевного трепета, уж больно шаткой выглядела конструкция. А еще лошадь поглядывала в мою сторону с этакой издевкой, словно приготовилась сделать гадость. И мужик в синих спортивных штанах с пузырями на коленях доверия не внушал, опухшая рожа возницы наводила на мысль, что владелец повозки водит крепкую дружбу с зеленым змием. То-то он легко согласился за сотню подкинуть до деревни. Думаю, предложи Тимур в два раза меньше, Василий — так представился наш случайный знакомый — довольствовался бы и этим.

Сено оказалась мягким и пахло вкусно, хотелось зарыться в него с головой и дышать, дышать чудесным ароматом, пока запах прочно не осядет в легких. Мне, как даме, Василий постелил поверх сена кусок мешковины, Тимур же лег прямо в душистую копну, вытянувшись в полный рост. Чемоданам тоже место нашлось.

— Н-но! — Скомандовал Василий. — Пошла, родимая.

Вожжи хлопнули — надеюсь, лошадке не было больно, — и повозка тронулась.

— Ты ложись, не стесняйся, — предложил Тимур, — когда еще получится так отдохнуть.

Следуя совету, я легла на сено, сухие стебельки щекотали шею и слабо покалывали ладони рук. Лошадка неторопливо шагала вперед, и вовсе она не страшная, доброе, трудолюбивое животное, надо будет потом угостить чем-нибудь, интересно, лошади едят «Сникерсы»?

Телега поскрипывала, подпрыгивала на колдобинах и мерно раскачивалась из стороны в сторону, словно огромная колыбель, а над головой, в такт повозке, раскачивалось бледно-голубое небо. Солнце, злой воздушный шарик, слепило глаза, и я зажмурилась, растворяясь в запахе сухого сена.

— Хорошо-то как… — Пробормотал Тимур, травинкой отгоняя толстого важного шмеля, что вознамерился сесть на лоб Салаватову.

Хорошо. Можно валяться, жевать сухой стебель травы и ни о чем не думать. Ехала бы и ехала…

Но, как ни печально осознавать, все хорошее рано или поздно заканчивается. Вот и мы прибыли к месту назначения. Тимур расплатился с Василием, я в это время пыталась угостить лошадь шоколадным батончиком, но лошадь только фыркала и глядела на меня печальными лиловыми глазами, наверное, ей следовало предложить что-нибудь другое, слышала, будто лошадям больше по вкусу хлеб или сахар, но ни того, ни другого с собой не захватила. Кто ж знал, что пригодятся.

Салаватов скинул вещи на землю и велел:

— Сиди здесь.

Я послушно уселась на чемодан и от нечего делать принялась собирать травинки и труху, налипшие на ткань Тимуровского рюкзака. Печальная рыжая дворняжка с острой лисьей мордочкой и треугольными ушками была единственной, кого заинтересовал наш визит.

— Привет. — Сказала я собаке, та робко вильнула хвостом.

— Ну хоть ты от шоколадки не откажешься?

Злосчастный «Сникерс» я разделила пополам — у самой в животе урчало от голода. Рыжая свою половину смела в одно мгновенье и подошла поближе.

— Извини, больше нету. Ты мне скажи, зачем я тут сижу?

Дворняжка склонила голову набок, показывая, что внимательно меня слушает.

— Тим ушел. Он постоянно куда-то уходит, но потом возвращается, и снова уходит. Никогда ничего не объясняет. Он вообще не замечает меня, будто я и не существую вовсе. Наверное, это потому, что я не красивая.

Собака тявкнула, я не поняла, согласилась ли она с моим утверждением или же, наоборот, пыталась его опровергнуть.

— У меня сестра красивая была, Тим ее любил. А я любила его. Глупо? Глупо. — Ответила я себе, поскольку собака хранила молчание. — А потом случилось так, что у меня не стало ни сестры, ни Тима. Меня самой не стало, и не было долго-долго. Теперь вот… даже не знаю, что теперь. Он стал другим, я другая, а такое ощущение, будто бы ничего и не изменилось, но так ведь не бывает?

— Чего не бывает? — Салаватов, паразит, сзади подкрался. У меня моментально уши загорелись, словно у пионера-героя пойманного на передаче секретной информации врагу. И щеки пылают, чувствую, я вся, от макушки до пяток, приятного глазу алого цвета. Сколько он слышал? А, если все? Ну и что, имею право…

Тимура я решила игнорировать, просто так, на всякий случай, чтобы не зазнавался. Пришлось напустить на себя вид скучающей столичной дамы, по недоразумению очутившейся на пленэре — кажется, раньше сельская местность называлась именно так. А что, звучит красиво, «пленэр» — это вам не село «Погорье».

Говоря по правде, меня просто распирало от любопытства: Салаватов не догадался объяснить куда и зачем он меня тащит. На нас смотрели с любопытством, а какая-то бабка, ткнув пальцем в мой чемодан на колесах, что-то зашептала на ухо своей подруге. Та в отместку указала на меня, и обе старушки, одинаковые, как сувенирные матрешки, укоризненно закачали головами. Догадываюсь, дело в моем наряде, чересчур откровенном для этих мест. Ну да, шорты короткие, и майка короткая, а что они хотели в такую-то жару? Я, чай, не мусульманка, чтобы в парандже ходить. Злость неведомым образом трансформировалась в обиду на Салаватова, хотя умом я понимала, что он в данном случае точно не виноват.

— Приехали. — Заявил Тимур, который на мое молчание обратил не больше внимания, чем на давешнего шмеля. Даже меньше, ведь шмеля Салаватов соломинкой отгонял, а меня он попросту в упор не видел.

Приехали мы на берег озера. Я мигом забыла все свои обиды. Вот это красота! Вот это сила! Мы стояли на пологом, песчаном берегу, а впереди, и слева, и справа расстилались километры воды. Слева и справа, правда, имелся берег, заросший травой, кустарником и высоченными деревьями, зато впереди… Сколько ни вглядывайся, второй берег не увидишь. Зато можно рассмотреть тоненькую белую линию горизонта, отделяющую водную синеву от синевы небесной. Без этой линии озеро растворилось бы в небе. Или небо в озере.

— Красиво, правда.

— Красиво. — Без особого энтузиазма отозвался Тимур. — Нам туда.

— Куда?

— Туда. — Он указал прямо на белую линию. — Остров почти на середине озера находится. Остров — это, если помнишь со школьного курса географии, это часть суши, со всех сторон окруженная водой.

— Без тебя знаю. — Мне стало обидно. Мало того, что он разговоры подслушивает, так еще и попрекает неизвестно чем. Можно подумать, я виновата в том, что моей матери захотелось построить дом на острове. Впрочем, Марек оставил инструкции и на этот счет.

— Марек говорил про лодочную станцию, там можно катер в аренду взять.

— Лодочная станция, девочка моя, находится на расстоянии тридцати километров отсюда, на противоположном берегу.

— Тридцать километров? — Я ушам своим не поверила. Тридцать километров? Южнее? На другом берегу? Да быть этого не может!

Оказалось, может. То ли я неправильно поняла инструкции Марека, то ли они изначально были не верны, то ли мы с Салаватовым по дороге не туда свернули, но факт остается фактом, мы находились на другом берегу озера, в тридцати километрах от лодочной станции.

— Нам нужны были Погорье, а это Малое Погорье. — Тимур, разувшись, вошел в воду, благо, возле берега было не глубоко.

— И что делать?

— Может, домой? — Предложил он.

— Ни за что. — Разворачиваться в трех шагах от цели, не собираюсь. Раз сказала, что доберусь до острова, значит, так оно и будет.

— Я тут договорился, — Тимур развел руки в стороны, словно собирался взлететь, и, зажмурившись от удовольствия, подставил лицо солнечным лучам. — Сейчас мужик один подойдет, у него лодка имеется.

Мой дневничок.

Не выдержала. Спросила. С. расплакалась и сказала правду: она знает Алика, вернее, Алик знает ее. Он ее шантажирует, подцепил через Вику и измывается. Викуша — гадина. Такая же чокнутая тварь, как и я сама, одержима любовью ко мне. Она, видите ли, меня любит!

Лесбиянка хренова. Да у нее просто крыша поехала на фоне сходства. Вику нашел Алик, ему показалось забавным снять кино с близняшками, а мы похожи, как настоящие близнецы. Вика прочно сидит на героине, а еще шизофреничка, настоящая сумасшедшая, прилипла со своей любовью, как репей. Я знаю, она специально С. Алику подсунула, из ревности, не понимает, что у нас с С. — духовная близость. Да и куда ей понять, когда она и слова такого «душа» не знает.

Не знаю, что делать. Алик шантажирует С., я его знаю, он в жизни ее не отпустит. Урод. А С. замуж собирается, жених ее мне симпатичен, более того, в некоторой степени его можно считать родственником. Только слабый он, если вдруг узнает про Алика, свадьба расстроится.

Глупенькая моя С., зачем нужно было соглашаться на предложение этого урода? Понимаю, ей, в отличие от меня, приходится зарабатывать на жизнь самой, я попала к Алику по собственной глупости, а она из-за нужды, милая, красивая, талантливая девочка, перед которой закрыты все двери только из-за того, что у нее нет денег. Как тут не клюнуть на предложение, всего-то и надо было сняться нагишом.

Ловушка, сладкая медовая ловушка. Если бы не М., она попалась бы. Шаг, потом другой и ты в зеркальном лабиринте, откуда нет выхода.

Скоро свадьба, но если фотографии попадут к жениху, он бросит С., мою С., мою девочку, а она не вынесет позора. Я должна помочь. Как?

Выкрасть фотографии. Я знаю, где его архив, а Вика поможет. Этой дурочке стоит намекнуть на взаимность, и она в любую пропасть сиганет не глядя.

Какие же идиоты вокруг. У Ники снова в школе проблемы, господи, как же мне надоела ее вечная беспомощность, ее телячья нежность, ее тупость, в конце-то концов. Ни на что не способна! Серая мышь в тапочках.

Поменять бы их с С. местами, тогда все было бы правильно.

Завтра поговорю с Викушей.

Тимур

Мероприятие, с самого начало вызывавшее чувство протеста, продолжалось. Если путешествие в повозке с сеном можно было считать плюсом, то поездку на лодке Салаватов однозначно отнес к минусам. Сначала, обнаружив отсутствие лодочной станции, он обрадовался: хороший предлог для возвращения в родные пенаты. Но потом понял, что это не выход, проблема сама собой не исчезнет. У Никы вполне хватит упрямства и дури, чтобы отправиться в поездку самостоятельно, и только Богу известно, что с ней может произойти. Поэтому известие о том, что у некого Митрича имеется лодка, Салаватов воспринял с восторгом. И даже затребованные Митричем за перевоз триста рублей восторга не притупили.

Лодка оказалась старой деревянной посудиной, которая от любого жеста начинала раскачиваться, зачерпывая драными бортами воду, и протекала снизу.

— Не боись, — ободряюще прокричал Митрич, увидевший в глазах клиента опасение и панику, — не потонем.

— Надеюсь.

— У меня она крепкая, а что течет, так скоро перестанет, тут даже черпать не нужно, разве что бортом много хлебанет. Я на ёй в бурю ходил и, вишь, живой покамест. Ты, — Митрич корявым пальцем указал на Нику, — сядь туды и не дергайся. Не пужливая?

Этот вопрос уже относился к Салаватову.

— Нормальная.

— Ну, гляди, а то бабы — народ дикий, чуть малость какая приключится, так оне сразу в крик, и прыгають, что твое козы. А паника на борту — последнее дело.

— Поняла? Сиди тихо. — Тимур не удержался от подколки. Митрич одобрительно закивал, а Ника насупилась. Пусть позлится, иногда полезно, злость — не слезы, злость думать помогает.

Лодка шустро скользила по зеркальной глади озера, вода больше не просачивалась, ритмично поскрипывали уключины: Митрич греб профессионально, почти как спортсмен на соревнованиях. И когда Тимур предложил сменить — все-таки труд тяжелый — отказался, заявив, что к своей лодке чужого человека не допустит.

Впрочем, Салаватов не особо расстроился, прежде с веслами работать ему не приходилось и, может статься, что осторожничал Митрич неспроста — кто знает, это только с виду просто: сел да ворочай веслами, а на самом деле так и лодку перевернуть недолго. Но хватит ли сил у Митрича до острова дотянуть?

Хватит, решил Тимур. Митрич — мужик с виду серьезный, коренастый, крепкий, до самых глаз зарос седой щетиной, точно берег старым камышом. Веслами орудует так, словно в руках зубочистки.

— А далеко до острова? — Поинтересовалась Ника. Она сидела, вцепившись руками в борта, и боялась шелохнуться, лишь изредка поглядывала на сине-зеленую воду, точно прикидывая: сумеет в случае чего доплыть до берега или не сумеет.

— Порядком. — «Утешил» Митрич. — Но ты не боись, доплывем, я по хорошей погоде, бывает, плаваю на тот конец, там и магазины хорошие, и городские приезжають, им на лодке покататься — веселье, а мне — заработок.

Тимур прикрыл глаза, раз работать на веслах не доверяют, а больше заняться нечем, то можно и подремать, тем паче солнце сверху печет нещадно, вода за бортом плещется, иногда мелкие брызги, срываясь с плоской лопасти весла, падали на кожу. Приятно, черт возьми, и с чего это он решил, будто поездка на лодке — минус? Плюс.

Это путешествие определенно начало нравится Салаватову. И нравилось до тех пор, пока Митрич не поинтересовался:

— А чегой это вам на проклятом острове понадобилось?

— А почему сразу «проклятом»? — В голосе Ники звучало плохо скрытое раздражении: дескать, мало того, что посадили в скорлупку, которая того и гляди опрокинется, так еще и про остров гадости говорят.

— Известно чего, — Митрич недовольства пассажирки то ли не услышал, то ли всерьез не воспринял, полагая, что на бабские капризы не след внимание обращать. — Проклятое место, оно проклятое и есть, тут, прежде, чем строится, батюшку звать надо, чтобы освятил все, да молебен в церкви заказывать, тогда сила нечистая и отступит. Только я думаю, что с этого острова сам митрополит всех бесов изгнать не смогет. Говорят, до войны остров еще островом не был, с одной стороны озером подпирался, а с другой, значит, дорога была в Погорье да лес. А уже опосля мелиорацию делать стали и затопили подчистую.

— Если затопили, то как остров остался? — Задала логичный вопрос Ника. Салаватов слушал, решив, что вмешиваться в беседу не стоит.

— Бесы подняли. Я ж говорю, нечистое место. Усадьбу, которая туточки испокон веков стояла, немцы разбомбили, а в руинах людей расстреливали. А потом, когда война закончилась, в усадьбе банда пряталася, ох и лихая, говорят, была, всю округу в кулаке держала, только, как после войны власти порядок наводить начали, банде конец пришел: на руинах и изничтожили всех до единого. И затопили, чтоб, значит, сгинуло проклятое место.

Митрич замолчал, чтобы пассажиры прочувствовали торжественность момента. Салаватов крупно сомневался, что власти превратили равнину в озеро исключительно ради того, чтобы уничтожить зло, затаившееся в усадьбе. Скорее всего, причина мелеоративных работ была проще и прозаичней: к примеру, в озере планировалось рыбу разводить, или водохранилище сделать, или еще что-нибудь полезное в хозяйстве.

— Мелкое оно. — Продолжил рассказ Митрич. — Метра два-три, не боле, вот остров и торчит. Раньше ведь как: усадьбы всякие да замки с крепостями на холмах строили. Мне это хисторик один объяснил, который к нам специально, чтобы на остров поглядеть ездил. Сказывал, будто бы тут и раньше всякое случалось, будто князь тут жил, который свою падчерицу обрюхатил да из дому выгнал, а она в лесу дитя родила и померла, прокляв перед смертью весь род княжеский. С тое поры никому из рода того покоя нет. Вучоный тот знатно сказывал, такие страхи — слушаешь и мурашки по коже бегут.

— Так что он рассказывал-то?

На месте Ники Салаватов воздержался бы от выяснения подробностей, с ее расшатанными нервами только страшные сказки и слушать. Но хозяин — барин, хочется покопаться в прошлом — на здоровье. Говоря по правде, Тимуру и самому любопытно было.

— Ну… Вроде как сумасшедшими они становилися через одного, друг друга убивали, словно змеи какие-то, да при этом не разумели, что творят. Сказывал, что перед самой революцией случилось, что один брат другого убил и его за это повесили, потому как не просто убил — а съел, словно зверь какой. Горло перегрыз начисто, вот как! А сестра их, которая хозяйкой в доме осталась, замуж вышла за простого человека, но прожила недолго, года два али три, а потом померла от неизвестной болезни. А еще…

— Хватит! — Взмолилась Ника. — Ужасы какие.

— Вот-вот, я и говорю — страсти неимоверные. Только это давно было, а после войны на острове никто не жил. Маринка-бухгалтерша, которая на станции работает, болтала, что, вроде как остров новые русские купили, у которых денег столько, что девать некуда, вот и покупают, чего захотят. — Про «новых русских» Митрич говорил с неодобрением, видимо, в его мировоззрении избыток денег являлся скорее недостатком, нежели достоинством. — Рассказывала, что и дом там построили, на том самом месте, где усадьба стояла, наших мужиков на работы не приглашали: турок нерусских пригнали, те и отстроили за месяц. Вот ты скажи, разве ж можно за месяц целый дом построить?

— Не знаю.

— Баба, вот и не знаешь, а я тебе скажу — это не дом, а конура собачья получится, небось, и крыша течет, и полы дыбом встали, и в стенах дыры. А наши сделали б лучше и дешевше, только этим, хозяевам, разве ж скажешь? От пускай и живут. Маринка, правда, говорила, что не мужик дом строил, а баба, тогда понятно — бабы ж в работе ни черта не смыслят, им наобещай побольше, да денег стребуй, как за дворец, и будут довольные. Бабы на обещанья да цацки всякие-разные падки, что твои сороки. Эта тоже, построила дом, а приезжала только летом. Я раз видел, когда на той стороне подрабатывал. Ничего такая, видно, что не молодая, но себя держит справно. Кругленькая, ладненькая, в платьице белое вырядилась, шляпка с этими…

— Оборочками?

— Фиг их знает, может, и оборочками. Туфли модельныя, на каблуку таком, что не понятно, как она стоит. В таких туфлях только по песку и гулять. Сразу видно, что городская, но вежливая, а с нею парень был, сын, наверное, так они вдвоем и ездили. В этом году, правда, никого не было. Парень приезжал, а дамочка нет. Видать, случилося чего… О, вон и остров ваш показался, недалече ужо. Только с этой стороны через камыши придется. — Предупредил Митрич. — Как до причала добраться, я не ведаю, так что сами сдюжеете.

Ника ничего не ответила, и Тимур промолчал, обдумывая новую информацию. Хотя, какая это информация — так, сплетни деревенские.

Мой дневничок.

У нас получилось. Добыть снимки оказалось до смешного просто. Алик думает, мы только и способны, что колоться да трахаться. Представляю, в какое бешенство он придет. Снимки и негативы я уничтожила. Завтра обрадую С.

Доминика

Остров зарастал камышом. Во всяком случае, с лодки казалось, что мы плывем в одну большую камышовую кучу, над которой возвышалась темная стена леса. А в лесу, значит, меня ждет дом. Лодка раскачивалась, я сидела, вцепившись в борта, Митрич бодро орудовал веслами, а Салаватов дремал. Вот же истукан, ничем его не прошибешь. Остров приближался, лодка нырнула в камышовые заросли, этакое живое серо-зеленое море, которое раскачивается, шелестит на ветру, поет тонкими голосами, того и гляди, слова разберешь.

Я ожидала, что за камышами откроется берег или причал какой-нибудь, но лодка царапнула дном о камни, и перевозчик скомандовал:

— Приехали, вылазьте.

— Куда?

Слева камыши, справа камыши, сзади и спереди тоже камыши, а внизу вода. Где-то впереди виднеется худосочная полоска берега, но до него же добраться надо! Здесь, может, и глубоко, но мочить ноги не хочется, а вещи как перенести? Чемодан на руки не подыму, не для того я чемодан с колесиками покупала, чтобы его на руках таскать. Интересно, если его в воду бросить, что будет? Утонуть, может, и не утонет, пластик легкий, а вот вещи стопроцентно вымокнут.

— Вылазьте, вылазьте, — торопил Митрич, — мне еще назад ворочаться надо.

— Идти-то куда? — Поинтересовался Салаватов.

— Да прямо пойдете, к берегу-то, ям здесь нетушки, быстренько дойдете. А до дому как не знаю, не ходил по острову. Дурное место, ой дурное…

— А камыш?

Коленчатые стебли и узкие листья казались угрожающе-острыми.

— Чего камыш, чего камыш-то? — Заволновался дядька. — Он чай не покусает. Не покусает, чай, камыш-то.

— Ближе никак? — Поинтересовался Тимур.

— Так земля ужо, лодка не поплывет.

Действительно, земля же, на лодке по земле плавать глупо и неудобно, придется, видимо, ножками. Впрочем, называть ЭТО землей было чересчур оптимистично. Черная грязь, жадно хлюпнув, проглотила ноги. Господи, холодно-то как! А мои босоножки, что с ними станется? Явно — ничего хорошего. Здравый смысл, однако, намекнул, что лучше уж с парой босоножек распрощаться, чем ногу о какую-нибудь корягу распороть. Убью Салаватова. Хотя, причем он здесь, это ведь моя идея, ну, не совсем моя, и совсем даже не моя. А Тимур умница, вон, чемодан подхватил, легко, словно сумочку дамскую. Но, если уронит его в грязь — точно убью.

— Иди за мной. — Приказал он.

— А ты что, Сусанин, да?

Настроение упало до критической отметки, еще немного и взорвусь. Куда я иду? За чем иду? За кем, в конце концов, иду? Тут еще нечто скользкое коснулось. А если это змея?

— Змеи в грязи не живут. — Назидательно заметил Тимур. Оказывается, все это время я вслух разговаривала. Идиотизм. Но вот камыши расступились, и мы вышли-таки на сушу. Ура три раза. Главное теперь на ноги не смотреть, будем надеятся, в доме наличествует горячая вода. Впрочем, я уже и на холодную согласна, лишь бы поскорее добраться. Салаватов на прилипшую к ногам грязь не обращал внимания. Смешно. Кажется, где-то в Америке существовало племя черноногих, думаю, Салаватову там сразу место вождя предложили бы.

— Куда теперь?

— Вперед.

Это как в песне, значит? Вперед, вперед и только вперед, ни шагу влево, ни шагу вправо. Ладно, главное, что из грязи выбрались. Теперь вместо зарослей камыша была узкая тропинка с горбиками старых корней и зарослями кустарника по обе стороны. О корни я спотыкалась и несколько раз упала бы, если б не Тимур, вовремя подставивший руку, а упругие ветви кустарника норовили ударить по глазам. А остров, выходит, не такой уж и маленький, если на нем такой лес вырос.

Остров островом, но дом поразил меня до глубины души, настоящая усадьба из исторического фильма, правда, размер не совсем киношный, там поболе дома будут, но… два этажа, деревянные колонны, резные перила, ступеньки, наличники на окнах… Красота, одним словом.

Внутри было пыльно и темно. Наверное, нужно наличники с окон снять, и свет включить, должен же он включаться, вряд ли лампочку с декоративными целями повесили. Салаватов сказал, что нужно отыскать генератор и запустить его, тогда и свет будет, и вода, и прочие радости жизни, ну, ему виднее. Я же отправилась на поиски душа, грязь на ногах раздражала неимоверно.

За полчаса Тимур управился и с генератором, и со светом, и с душем. Во всяком случае, насос заработал и неправдоподобно огромная ванна на ржавых звериных лапах начала наполнятся водой. Теплая и пахнет тиной, ну да я девушка не привередливая, и на такую согласна. Насос гудел, качая воду, тоненькие жестяные трубочки звенели, они, кстати, похожи на стебли камыша, только металлические, вода уносила грязь, из окна — здесь в ванной даже окно имелось — тянуло сквознячком, и я чувствовала себя почти счастливой. Это место мне нравится, зимой здесь жить невозможно, холодно и одиноко, а вот лето провести в тишине и покое, это да, это со всем удовольствием.

А завтра Марек приедет. Интересно, какой он из себя, на кого похож?

— Тебе чай или кофе? — Донесся с кухни мощный рык Салаватова.

— Кофе! — Надеюсь, услышит, у меня голосок послабее, а тут еще вода журчит. Кстати, пора вылезать, пока совсем не замерзла, это ведь только сразу приятно с летней жары да под прохладный душ. Сейчас поужинаем и баиньки. Нет, после ужина надо еще дом осмотреть, Марек, конечно, уверял, что здесь все готово к приезду дорогих гостей, но я желаю лично убедиться, что не умру от голода, жажды или нападения диких комаров.

Пока я бродила по дому, Салаватов принял душ. Потом мы бродили вместе, рассматривали мебель и спорили, решая кто где будет спать. Спорила я, потому что очень хотелось с кем-нибудь поспорить, а Тимур позорно соглашался со всеми предложениями.

Ну и ладно.

Изыскания закончились на кухне: большая, уютная, она приглашала расслабиться и испить чаю, от подобного приглашения отказываться грех.

Чай пили молча. За окнами смеркалось, лес на глазах превращался в одну сплошную черную стену, за которой пряталось озеро с шуршащими камышами и пиявками, кособокая ущербная луна уже выползла на небосвод, и теперь с удивлением взирала вниз. Одинокий комар кружил где-то возле лампочки и звенел, звенел, паразит.

Красиво, спокойно, казалось, живи да радуйся тишине после шума и городской суеты. Но меня сей могильный покой угнетал, вот и ляпнула первое, что пришло в голову:

— А они не заразные?

Тимур вздрогнул и чай разлил. Коричневая лужица собралась вокруг хлебных крошек, совсем как озеро вокруг островов. А Салаватов в последнее время какой-то чересчур уж нервный, напряженный, такое ощущение, будто ждет удара, но не знает, откуда этот удар последует.

— Кто?

— Комары. Клещи болезни переносят? Переносят. Мухи тоже переносят. А комары?

— Без понятия.

— Глупо умирать из-за насекомого. Или комар не насекомое?

Второй вопрос Салаватов проигнорировал, зато на первый я получила совершенно неожиданный ответ.

— Умирать вообще глупо.

Не стану спорить, вот бы жить вечно. Сто лет, потом еще сто и еще и так до бесконечности…

— Особенно те, кто сами. — Продолжал рассуждать Тимур. — Вроде бы и имеют право сами решать, жить им или нет, но все равно это неправильно. Не знаю, как объяснить словами, но жизнь идет, иногда все плохо, иногда хуже, чем плохо, иногда петля кажется единственным разумным выходом. — Он сжал кулак. — Но ведь даже когда вокруг совсем черно, все равно что-то хорошее да остается. Или, на крайняк, в будущем будет. А, убивая себя, ты словно бы перечеркиваешь это хорошее, сам отказываешься от счастья.

— Ты в это веришь? Ну, что обязательно будешь счастливым, что желания исполнятся, что все образуется наилучшим образом и так далее? Веришь в это?

Разговор заинтересовал меня. Салаватов-философ, это что-то новенькое.

— Верю. Без веры не выжить. Вполне вероятно, что дальше будет только хуже, но ведь, если умрешь, не узнаешь, верно?

— Верно.

Мы еще долго говорили и еще дольше молчали. Каждый о своем. Я, например, думала о Ларе, о Мареке, о Тимуре и самую малость о себе самой. Мысли, все как одна, были грустными, сразу захотелось спать или плакать. Выбрала первое.

На ночлег устроились в соседних комнатах, присутствие Тимура за стеной успокаивало. В моей комнате имелись полупрозрачные пыльные шторы, кровать с балдахином, старинное зеркало, в котором отражались звезды и тени, картина на стене и лунная дорожка на полу. Такое чувство, будто попала в совершенно другой мир, спокойный, уютный, но чужой.

Домой хочу!

Марек объявился на следующий день ближе к обеду, я уже и волноваться начала, куда он запропастился. Салаватов, правда, бурчал, что никуда мой новоявленный родственничек не денется, и оказался прав, что, впрочем, не слишком его порадовало. Марек ему не понравился, уж не знаю почему.

Не таким я себе представляла сводного брата, каким именно не знаю, но уж точно не таким. Высокий, стройный, вызывающе широкоплечий, в меру подкачанный. Аполлон, Марс и лукавый Шива, а еще немного от Ярилы и сурового скандинава-Бальдра. Он улыбнулся, и сердце ухнуло куда-то вниз, и уже там, внизу, замерло в благоговейном восторге. А лицо… какое у Марека лицо… Теплые карие глаза, томные ресницы восточной красавицы, четко очерченные скулы и ямочка на подбородке. Это ямочка окончательно меня добила. Неужто подобные экземпляры встречаются и в живой природе, а не только на телеэкране и страницах глянцевых изданий? Так, стоп, это мой брат, пусть и не родной по крови. А, может, и хорошо, что не родной.

Пока я молча умирала от восторга, Марек поздоровался. И извинился.

— Примите мои извинения за опоздание. — Вне телефона его голос был похож на кашемир, мягкий и непередаваемо роскошный. — И за внешний вид. К несчастью, пристань, как вы успели, наверное, заметить за зиму обветшала, а подправить в этом году недосуг…

Извиняться он еще будет, да за одно только появление в этом Богом забытом месте ему памятник поставить надо. И вид у него почти идеальный, подумаешь, ботинки слегка испачкал… Видел бы он нас вчера!

Как хорошо, что он нас вчера не видел!

Год 1905. Продолжение

На следующий день пани Наталья слегла. Палевич не удивился, когда хозяйка дома не спустилась к завтраку, более того, он обрадовался, ибо вчерашний инцидент давил на сердце. Аполлон Бенедиктович не знал, как себя вести: то ли сделать вид, будто бы ничего и не происходило, то ли, наоборот, вести себя, как и полагается жениху.

Да какой из него жених! Разве молодая красивая девушка может обрести счастье в браке с таким, как он? Должно быть, пани Наталья одумалась и теперь скрывается в собственной комнате, стыдясь вчерашней вспышки.

Палевич заволновался ближе к вечеру — весь день Наталья провела у себя в комнате, что было не характерно для нее. Когда волнение достигло пика, Аполлон Бенедиктович, собрав поднос с ужином, поднялся наверх. Стучать пришлось долго — Наталья не отзывалась. Наконец из-за двери раздалось слабое:

— Войдите.

Палевич вошел, и слова, которые он обдумывал весь день, взвешивал и подбирал, умерли, так и не достигнув ушей той, которой предназначались. Сегодня хозяйке серого дома было не до чужих речей.

— Простите, я не важно себя чувствую.

Аполлон Бенедиктович, водрузив поднос с едой на стол, подошел ближе.

— Я некрасивая, да? Почему вы молчите?

Потому, что не знает, что сказать.

— Я знаю, что выгляжу ужасно, когда болею. — Девушка попыталась руками пригладить волосы. — Я… Я обязательно поправлюсь, вот увидите, завтра будет все хорошо.

— Конечно. — Аполлон Бенедиктович присел рядом с кроватью. — Вы поправитесь и будете самой красивой из всех девушке, которых мне когда-либо доводилось видеть.

— Правда?

— Истинная. — Он, ужасаясь собственной смелости, взял ее руку. Горячая. Точно уголек под кожу спрятали. А на лбу бисеринки пота. Нос заострился, глаза запали, стали больше, темнее, уже не серые, а неестественно-лиловые, почти черные, и дышит тяжело. Именно это тяжелое, хриплое дыхание больше всего испугало Аполлона Бенедиктовича. Только бы не пневмония, в таком состоянии она не переживет пневмонию.

— Почему вы не позвали раньше? Почему Мария ничего не сказала?

Марию порекомендовал Федор, когда остальные слуги разбежались, и была она женщиной ответственной и деловитой, одна умудрялась работать и за кухарку, и за горничных. Днем Мария сказала, будто бы панночка спит, а Наталья болела, лежала беспомощная в полном одиночестве!