Танго на цыпочках Демина Карина
— Но, подумав, я отказалась от этой идеи.
— Почему? — У Кукушки синие мешки под глазами и взгляд медведя, который только-только вышел из спячки и теперь озабочен одной мыслью: чего бы съесть.
— Слишком явно вышло бы, один вопрос: кому выгодно, и убийство раскрыто. Я решила действовать иначе, тоньше, аккуратнее. В конце концов, и преступление имеет право быть изящным. Закурить, конечно, нельзя?
— Нельзя. — С явным сожалением ответил Иван Юрьевич. — Больница как-никак.
— Жаль. Итак, включайте диктофон или что у вас там припасено, приступаем к основному блюду. Для начала пришлось нейтрализовать нотариуса.
— Убили?
— Ну почему сразу убили, я же не маньячка какая-нибудь. Просто господин нотариус получил сведения, согласно которым гражданка Лютова временно выехала за пределы страны. В Турцию, на отдых, на три недели. Кстати, это чистая правда, некая Лютова В. В. действительно выиграла поездку в Турцию. В маленьком недоразумении с именами сложно было бы кого-нибудь обвинить. — Соня очаровательно улыбнулась. — Первую неделю мы наблюдали.
— Кто «мы»?
— Я и Марек.
— Чья это была идея?
— Естественно, моя. Марек и собственный распорядок дня не в состоянии спланировать, не то, что убийство.
— Большой недостаток. — Буркнул Салаватов, Сонечка лишь пожала плечами, в ее понимании данный недостаток и в самом деле был большим.
— Она показалась мне сумашедшей и глупой, еще более сумасшедшей, чем это написано в отчете. Через день ездила на кладбище, разговаривала с памятником, будто с живым человеком… А мысль о мести большими буквами была на лбу написана. Идеи ее любому маньяку честь сделали бы.
— Откуда… — Я хотела спросить, откуда она могла знать про мои идеи, но поняла сама. Дурная привычка излагать мысли вслух. Раньше мне это помогало готовится к урокам, а позже… от старых привычек тяжело избавляться.
— Разговаривать потише надо. — Подтвердила догадку Соня. — Когда я жучок покупала, думала, деньги на ветер выбрасываю, а, оказалось, очень даже полезная штука. Ее план мне очень понравился, настолько, что я решила повторить его.
— Какой план? — Иван Юрьевич повернулся ко мне.
— Интересный. — Ответила Сонечка. — Наша милая, бедная девочка хотела покарать убийцу сестры. Банальное убийства из разряда «око за око», показалось ей чересчур мягким наказанием, и бедняжка придумала план, как свести своего врага с ума. Сомневаюсь, что у нее получилось бы: он, — бледный пальчик указал на Салаватова, — рационален и подозрителен, в визит с того света не поверил бы, а вот она… Идеальная кандидатура, трепетная, нервозная, неуверенная в себе, плюс склонная к самоубийству. Она бы поверила и в воскрешение мертвых, и во многое, многое другое.
— Вы решили сыграть в покойную сестру?
— Не я. С одной стороны, я довольно много знала о Ларе, о ее прошлом, привычках и манере поведения, с другой внешность, голос… А они были нужны. Я вспомнила о Вике, которая была почти точной Лариной копией. К счастью, Викуша обитала по старому адресу, выглядела она, конечно, не ахти, но с большого расстояния эффект был поразительный. Ты, кстати, на вокзале повелся.
— Значит, Вика? — спросил Тимур.
— Вика.
— Зачем?
— Проба. Хотелось проверить, как отреагирует человек, хорошо знавший Лару.
— И как?
— Тебе лучше знать.
— Что за вокзал? — Иван Юрьевич хмурился, полагаю, ему не нравилось, когда кто-то в его присутствии вел беседу не понятно о чем.
— Потом. — Отмахнулся Салаватов. — Пустяк.
— Разве? — Соня покачала пальцем. — Не ври, это совсем не пустяк. Ты ведь тогда удивился, очень удивился, мы едва успели уйти. А забавно получилось, правда? Ника пугает тебя, мы ее. Духи, картины, забытая под кроватью чашка… Как просто воскресить человека, правда? Несколько мелочей и вот, тебе кажется, будто любимая сестра вернулась домой. А там телефонный звонок…
— Почему ты попросила… Сказала… Велела ехать к Тимуру? — Вспоминаю тот телефонный звонок, самый первый, самый странный, свое удивление и испуг, вспоминаю и ненавижу. Нельзя поступать с людьми так, как они поступили со мной, это не честно, гадко и подло. На Сонином личике ни тени раскаяния.
— Я? С тобой разговаривала Вика, поверь, если бы она дождалась сигнала, если бы говорила именно то, что я велела, все сложилось бы иначе. Понимаешь, беда в том, что Вика — шизофреничка, настоящая стопроцентная шизофреничка. И наркоманка к тому же. Врачи сочли ее безобидной и выпустили. Она и в самом деле была не опасной, никаких тебе вспышек ярости, ни голосов, ни галлюцинаций, одна беда — любовь к Ларе. Бедная Викуша, сколько ни пыталась, но так и не сумела осознать факт Лариной смерти. Стоило упомянуть, что Лара погибла, как Вика впадала в истерику. Несложно было внушить, что в Лариной смерти виновата ты, что старшая сестра положила на тебя, неблагодарную, жизнь, а ты отплатила убийством, в котором обвинила жениха Лары.
— Богатая у вас фантазия. — Заметил Иван Юрьевич.
— Не жалуюсь. Давайте, не будем отвлекаться, я устала.
Я тоже устала, но ведь не жалуюсь, жалобы — пустая трата времени, а времени мало, сейчас рассказ закончится, и Соню увезут. Интересно, что с ней станет?
Хотя, пожалуй, не хочу. Пусть она исчезнет из моей жизни, этого будет достаточно.
— Мне почти удалось обойтись без Викиной помощи. Антидепрессант и вино оказали весьма интересное влияние на психику подопытной.
— Зачем? — В памяти возникли лиловые астры и шарики смеха, прилипшие к стене. Кажется, это было еще до звонка Лары.
— Честно говоря, я не ожидала, что эффект будет столь… необычный. Обычно лекарство вызывает подъем настроения и дикую болтливость, мне хотелось, чтобы соседи запомнили Никину…необычность. Позже она замечательно вписалась бы в общую картину. А у нее крышу сорвало. — Соня хихикнула. Какой знакомый смех, где-то я его уже слышала, но где? Во сне с астрами и смехом, точно, дверной глазок смеялся точно также, как она.
— Когда Ника выбежала на улицу, я одновременно испугалась бы и обрадовалась. С одной стороны, попади она под машину — проблема была бы решена, с другой, она имела неплохие шансы выжить и обратить на себя внимание. А он помешал.
Она произнесла это с таким укором, что мне стало стыдно за Тимура, который взял и вмешался в такой замечательный план.
— Пришлось отступить. Я надеялась, что Ника надолго в гостях не задержится, она ведь ненавидит своего спасителя, а на всякий случай велела Вике позвонить. Инструкции оставила, подробные, как для идиотки, но я не учла одного факта: Вика была настоящей сумасшедшей, в ее голове все перепуталось, переплавилось и в результате вместо того, чтобы приказать Нике держаться подальше от него, Вика приказывает ехать и жить в его квартире. Нет, это было нечто! Одна душевнобольная отдает приказ, другая его исполняет.
— Вы не хотели, чтобы Доминика общалась с гражданином Салаватовым? Почему?
— Потому, что он мужчина. Нет, поймите меня правильно, я ничего не имею против мужчин, но они думают иначе, действуют иначе, я опасалась, что ваш Салаватов не поверит в призрака, а критический взгляд со стороны мог разрушить план. Собственно говоря, так и произошло. Он постоянно вмешивался, более того, начал расследование, до Шныря добрался.
— Кто такой Шнырь?
— Наркоман один, — Соня скорчила забавную рожицу. — Мерзкий тип, но память у него хорошая, и про Аликовы дела знал, мог и меня вспомнить, мы с Ларой в свое время частно в одной компании со Шнырем зависали, так что… Я решила убрать Шныря, а тут они.
— Помешали?
— Не совсем. С ними было интересно поговорить, они меня даже пожалели…
— А кассета? И вторая встреча? — Тимур сел на корточки у двери и получалось, что смотрел на Соню снизу вверх.
— Ну… Кассету я тебе дала, чтобы отстал от Шныря, ты бы не ушел, пока своего не добился, а Шнырь, заметь он меня, сдал бы, не задумываясь. На кассете не было ничего такого, Вику без моей помощи ты бы не нашел, а я получила отсрочку, заодно и тебя из квартиры убрала. Я знала, что кассету ты будешь смотреть один, без Лариной сестренки, как же, ведь грубая правда может ранить нежную душу девочки. И ты высадил ее у подъезда и уехал. К счастью, мы с Мареком добрались раньше, едва-едва успели декорации подготовить.
— Кто остался в квартире?
— Я. Марек должен был следить за подъездом, а я за тобой, Ника.
— Что ты подсыпала в воду?
— Какая разница? Или понравилось? Смотри, станешь наркоманкой, как твоя сестрица.
Сонино нахальство поражало, она открыто смеялась и надо мной, и над Салаватовым, и над меланхоличным Иваном Юрьевичем. А они прощали, заранее прощали все ее выходки, потому что чувствовали себя победителями: как же, разгадали, поймали. Зря. По лицу вижу: Соня задумала что-то, ох, выскользнет она из цепких рук милиции, как угорь из сети.
— Ты видела то, что хотела видеть. Кстати, падение с четвертого этажа показалось мне делом гораздо более надежным, нежели гипотетическая автоавария. Кто мог знать, что господин Салаватов… — Кокетливый взгляд в сторону Тимура, — вернется? Марек струсил, мне пришлось самой выкручиваться. Вы не представляете, как обидно отступать в шаге от цели! Я не знала, плакать или смеяться: наша жертва оказалась не такой легкой добычей, она снова сумела выкрутиться, а меня едва не поймали на месте преступления.
Год 1905. Продолжение
Николай очнулся ото сна на рассвете, небо за окном из чернильно-черного стало красным, и сон ушел, испугавшись этого неба, раскрашенного кровью. Дальше все проходило быстро и как-то буднично. Охрана принесла горячей воды, чистую одежду, о которой — злая ирония, не иначе, — позаботилась Наталья, завтрак.
Камушевский поел с аппетитом, а вот Аполлону Бенедиктовичу кусок поперек горла стал.
— Ну, прощайте. — Николай по-дружески обнял Палевича. — Скажите, что я не струсил, ладно?
— Скажу.
— Спасибо. И… — Камушевский отмахнулся от охранников, попытавшихся поддержать барина под локоток — в поддержке он не нуждался, гордый слишком. — И еще! Я ее прощаю, скажите?
— Скажу.
— Ее, но не вас. У вас-то, в отличие от меня, выбор был! Вы-то могли поступить иначе, могли остановить ее, и мне могли поверить, поэтому… — Один из охранником потянул Николая за рукав, но Камушевский лишь отмахнулся. Ему очень нужно было успеть сказать, а там он сам пойдет, без помощи охраны, он же не трус, в самом-то деле!
— Поэтому я вас проклинаю! Вас и весь ваш род!
Аполлон Бенедиктович поразился не столько самому проклятью, сколько сумасшедшей улыбке Камушевского, и огню в серых глазах, будто бы сама душа Николая воспылавши праведным гневом, вопила о справедливости. Охрана, отступив к двери камеры, взяла ружья наизготовку.
— Вы, ставши на страже закона и справедливости, этот самый закон предали, вы, зная, что я невиновен, отправили меня на эшафот. Думаете, она будет вас любить? Да она поступит с вами так же, как с Олегом, Янушем, Юзефом и мной. Скоро свидимся, Аполлон Бенедиктович, там, на небе. А детям вашим… Пусть они тоже попытаются свою невиновность доказать, и, если кому удастся, то значит так тому и быть. Значит, я и вас простил. — Николай повернулся к охранникам. — Ну что, господа, идем, время-то уж позднее, не хорошо на собственную казнь-то опаздывать.
— Какую невиновность? — Спрашивая Николая, Аполлон Бенедиктович чувствовал себя на редкость глупо. Господи. Да он же не верит в проклятия, и детей-то у него нету.
— Да хоть какую. — Весело отозвался Камушевский, — бывает, что и за малым грехом наказание большое.
Николай Камушевский не струсил, быстрым шагом, словно спешил умереть, взошел на эшафот, с той же улыбкой счастливого безумца поклонился присутствующим…
Он умер быстро — Аполлон Бенедиктович наблюдал за казнью издали, и после тысячу раз проклинал себя за то, что не уехал еще вечером и за то, что вообще явился сюда. Хотя теперь он мог засвидетельствовать перед кем угодно: Господом, Сатаной или людьми, что порой бывают хуже самого Диавола, что Николай Камушевский не струсил. Не отступил, не плакал, не висел беспомощной тряпкой на руках охраны. Он даже от мешка, который на голову одевали, отказался, и, несмотря на то, что сие являлось нарушением заведенного порядку, палач не стал натягивать мешок силой.
Вот веревка легла на шею, и Николай нервно мотнул головой. Палач затянул петля, поправил узел, спросил что-то — из-за расстояния Аполлон Бенедиктович не слышал слов, только видел, как шевелятся губы — а Николай ответил. Дальше быстро: хмурый человек в мятом костюме зачитывает приговор — опять же до Палевича не долетело ни звука. А потом взмах рукой и тело падает вниз.
Аполлон Бенедиктович перекрестился, пусть суд Божий, ежели таковой есть, будет милостивее к этому мальчишке, нежели суд людской.
Спаси и сохрани душу его.
Пора возвращаться домой.
Тимур
Салаватов готов был поклясться, что в тот день, когда он вернулся, чтобы отдать сумочку, Ника находилась в квартире одна. Он бы заметил присутствие другого человека. Или не заметил? Он четко помнит открытую дверь, знакомый до боли запах «Черной магии», страх, холодной ящерицей скользнувший вниз по позвоночнику, и Нику, которая пыталась выпрыгнуть с балкона.
Так. Стоп. Балкон в комнате, с коридора его не видно. Значит, он прошел в комнату? Выходит, что прошел. Прошел, но не запомнил. И на кухню он не заглядывал. То есть, Соня имела все шансы тихо убраться из квартиры, пока она приводил в сознание Нику.
Стоило опоздать на минуту. Всего на одну минуту и…
— И все. — Печально заметила Сущность.
— И все. — Согласился Салаватов. Он сам не заметил, что сказал это вслух, а Соня, услышав, удивилась.
— Почему все? Еще не все, но уже немного осталось. Следующим пунктом пришлось убрать Шныря.
— Почему?
— После просмотра кассеты, господин Салаватов непременно захотел бы пообщаться со Шнырем поближе. Неудачная попытка вывела игру на совершенно новый уровень. Я правильно рассчитала, что Салаватов станет копать, и боялась, как бы он не докопался до чего-нибудь существенного. Убрать Шныря было легко: после укола он отрубался, ничего не стоило ввести еще одну дозу. Окурок на промасленной тряпке — вот вам и пожар, это чтобы наверняка.
— Зачем ты дала Викин адрес?
— Чтобы ты ее нашел. Не понимаешь? Вика — сумасшедшая, шизофреничка, влюбленная в Лару, похожая на Лару, ненавидящая младшую Ларину сестру. Идеальный объект. Признайся, ты же решил, что нашел источник всех бед? Обрадовался, верно?
— Верно. — Не слишком радостно подтвердил Салаватов. Собственная тупость убивала.
— Вот и я решила, что обрадуешься, может даже, угомонишься на радостях. И Ника немного успокоится. Для меня Вика не представляла интереса, для тебя, впрочем, тоже. Больница, куда ее определила сестра, кстати, с подачи Марека — хоть на что-то да сгодился, место надежное, посторонних туда не пускают. А, если и пустят, то кто поверит шизофреничке, которая уверена, что о мести ей рассказал ангел, посланный Ларой? Я бы не поверила. И ты бы не поверил. Таким образом, я уладила сразу несколько проблем: во-первых, убрала со сцены свидетеля, во-вторых, позволила господину Салаватову думать, будто он раскрыл «заговор», в-третьих, усыпила бдительность моей дорогой родственницы, доказательством чему стал ее переезд на собственную жилплощадь. Одновременно в голову пришла еще одна хорошая идея.
— Ну и стерва! — Восхитилась Сущность. — И коленки у нее ничего, аппетитные.
Тимур отвел глаза, стало стыдно: ему про убийство рассказывают, а он на коленки пялится. В голову моментально пришел знаменитый эпизод из «Основного инстинкта». А Сущность, пожалуй, права. Прав. Соня — порядочная стерва, и той, другой, из фильма, сто очков вперед даст.
— Что такое остров? — Соня небрежно закинула ногу за ногу и поправила подол халата. Жест получился наредкость вызывающим. — Остров, это замкнутое пространство, огражденное от мира и, следовательно, от посторонних глаз. Случайные свидетели исключены. Зато есть неслучайные. Я знала Марека, я неплохо успела изучить эту сладкую парочку, и знала о дурацком условии, что наследники должны провести неделю на острове вместе, чтобы поближе познакомится. Рискнуть стоило. Марек сообщил о наследстве и уладил мелкие проблемы с переездом. Тут даже присутствие Салаватова было нам на руку, он замечательно подходил на роль козла отпущения. Об уликах я позаботилась, но… Не хватало достоверности, понимаете?
— Не совсем.
— Допустим, имеется труп и двое подозреваемых. Один ранее сидел за убийство, второй перед законом чист, зато смерть девушки ему выгодна. То есть, оставалось пространство для маневра. Честное слово, сначала я не хотела убивать Марека, и не убила бы, но он запаниковал, он трус, надави, пригрози и сломается. К тому же, когда из трех человек, находившихся на острове, в живых остается один, то вопрос «кто убийца» неуместен. Но, повторюсь, если бы Марек был чуть более смелым, чуть более выдержаным, остался бы в живых.
— Как вы попали на остров? — Поинтересовался Кукушка. Выглядел он подавленным и уставшим, видно, бессонная ночь сказалась.
— Вплавь. Я хорошо плаваю. Вернее, сначала Марек забрал меня с берега, мы заранее договорились о месте. А уже назад пришлось плыть. Это не так сложно, как кажется. Убивать сложнее. — Призналась Соня. — Жаль, только, до нее добраться не получилось, из-за Марека, идиот должен был подсыпать в вино, или что она там пить будет, снотворное. Ей и ему, но не сразу, чтобы в крови алкоголь нашли, понимаете? Ему он подсыпал, а ей нет. Она проснулась, поняла, что… и убежала. В колодец сама провалилась, без посторонней помощи, а там глубоко: мне не спустится. Внизу темно, она вроде не шевелилась, ну, я решила, что она шею свернула. Конечно, стрельнула пару раз вдогонку, но попала или нет, сказать не могу.
— Не попала. Только в самый первый раз, когда на кухне. — Нике все-таки, удалось сесть. Выглядела она плохо, настолько плохо, что Тимур испугался: а вдруг эта болтовня плохо на ней скажется? Ей отдыхать нужно, а не слушать о том, как ее убивали.
— А… Помню, была кровь. — Соня засунула руку в карман. — Я еще понадеялась, что рана серьезная, а ты антилопой в лес поскакала. Слушай, отчего ты в яме не сдохла?
— Меня ангел хранил.
— Ангел? — Белые бровки поползли вверх, выражая недоумение. — Какой ангел?
— Тот, который спит… Под звездой. — Ника облизнула губы. — Помнишь, ты еще спрашивала, где его могила?
— Чья? — Иван Юрьевич моментально встрепенулся.
— Могила ангела. — Соня рассмеялась. — Господи, ты решила, что в той дыре клад? Да ладно, успокойся, нету там ничего, в колодце мы в первую очередь смотрели. Пусто. А я-то понадеялась, что Ларе и вправду удалось узнать, где клад, а она, значит, колодец имела в виду. Забудь, в колодце нет ничего, кроме листьев… Да ладно, не расстраивайся, я на клад и не рассчитывала.
— А звонок зачем?
— Ну, для правильной постановки спектакля на острове нужен был твой герой-любовник, я надеялась, что после звонка тебе хватит мозгов не тащиться на остров одной. А ты и вправду клад поверила. Прямо как Лара…
— Сука ты. — Совершенно спокойно произнесла Ника.
— Сука. Признаюсь, но не раскаиваюсь. Итак, господа, финальная сцена. — Соня достала руку из кармана и подняла вверх, чтобы всем было хорошо видно. Тонкие пальчики, похожие на полупрозрачные щупальца кальмара, крепко сжимали гладкий шарик темно-зеленого цвета.
Граната.
Доминика
Она оказалась хитрой, эта бледная поганка, хитрой и рисковой, я бы так не сумела. Красиво. Нет, честно, подобная наглость вызывает восхищение.
— Это граната. — Пояснила Соня, будто кто-то здесь еще недопонимал, что в ее руках отнюдь не теннисный мячик. — Без чеки. Стоит отпустить и будет взрыв.
— Сама погибнешь. — По лицу Ивана Юрьевича невозможно было понять, испуган он или нет. И голос равнодушный. Салаватов тоже спокоен, чуть побледнел, но и только, а я… Господи, сердце сейчас через ребра выпрыгнет. А я же предполагала, что эта тварь без боя не сдастся!
— Как ни банально звучит, но смерти я не боюсь. В моем положении выгоднее умереть, нежели десяток лет проторчать на зоне, а потом выйти нищей больной старухой. Не хочу так, лучше уж… — Соня отпустила большой и указательный пальцы. Если она разожмет еще один, то…
— Бабах и все. — Сказала она. Пальцы, слава богу, вернулись на место. Не знаю, как они, но я ей поверила.
— Ну и чего ты хочешь?
— Ничего особенного. Хочу выйти отсюда.
— Не получится. — Кукушка не делал попыток остановить Соню, он спокойно сидел на своем стульчике, разглядывая ботинки, а руки на коленях, на виду, значит.
— Посмотрим. На всякий случай предупреждаю: граната не учебная. А в углу баллон с кислородом, поэтому взрыв палатой не ограничится. Так что, прежде, чем глупости делать, подумайте о бедных людях, которые погибнут.
— Террористка.
Соня лишь пожала плечами.
— Ты. Да, ты, мент, прости, забыла, как зовут. Доставай наручники.
— Какие наручники? — Кукушка не шелохнулся.
— Обычные. Ты же не с цветами сюда шел. Не надо упрямиться.
— Не буду. — Иван Юрьевич положил требуемое на пол.
— Одень. — Потребовала Соня. — Нет. Стой. Сначала ключ на пол.
Кукушка выполнил и это требование. У меня спина вспотела со страху. Соня казалась такой неестественно хрупкой, неспособной долго удерживать опасную игрушку. А граната выглядит тяжелой.
— Теперь слушай и делай правильно, иначе будет бум. Один браслет одеваешь себе. Пропускаешь через… Через батарею.
— Не пролезет.
— А ты постарайся, вон, в углу, труба тонкая. А второй одеваешь своему приятелю. Надеюсь, ребята, вы будете вести себя хорошо. Не зря же я два часа распиналась, должны были понять, что слова с делом у меня не расходятся… Давай, господин Салаватов, поднимайся, пока…
Договорить она не успела. А я не успела понять, что происходит. Тимур сидела на корточках у двери. Когда Соня приказала встать — встал. И как-то сразу вдруг оказался рядом с ней. Как-то сразу вдруг получилось, что ее рука, та, с гранатой, угодила в капкан его ладони. Соня сдавленно пискнула, совсем как мышка.
Ненавижу мышей.
А вторая лапа Салаватова ухватила ее за горло.
— Ну и? — Совершенно спокойно произнес он.
Тимур
Когда Соня достала из кармана гранату, то…
… сердце застучало быстрее… еще быстрее… шум в ушах… кровь ломиться наружу, расцветая в глазах алыми пятнами… пятна заслоняют мир… вокруг слишком много красного… красного, зеленого и белого. Белое лицо, белые волосы и тусклые глаза выплывают из красного мира, а где-то рядом белые пальцы на зеленом теле.
Остановить. Остановить, во что бы то ни стало.
Затылок ломит. Это ярость, как тогда, на зоне. Тогда в руках противника был нож… тогда получилось. И теперь получится.
Сердце съеживается в комок, пропуская удар, а тело само прыгает к бело-зеленому пятну. В руках бьется добыча. Теплая. Пахнет духами и железом.
Черная магия. Где-то в подземелье сознания ютится память, которая утверждает, будто «Черная магия» — плохой запах. Пусть.
Сердце снова стучит. И кровь шумит в ушах. Пальцы онемели. Правильно, в руке — рука, а в той руке граната. Романтика блин.
— Мы — психи. — Печально замечает Сущность.
— Ты — псих. — Вторит ей усталый мужик с тоскливым взглядом брошенного пса.
— Знаю. — Онемевшие губы с трудом пропускают слова.
— Тимур… Тимур, осторожнее. — В зеленых глазах страх. Страх за него? Странно. Раньше с ним такого не случалось, раньше боялся он, а, чтобы вот так… неугомонное сердце подпрыгивает от радости. А в голень врезается острый каблук.
Соня брыкается. Пускай брыкается. Главное, чтобы не вырвалась.
Доминика
Когда Салаватов сделал это, я испугалась, испугалась до смерти. Господи, ну почему он такой идиот?! Пусть бы она ушла! Пусть бы убралась к чертовой матери! Какое право он имел рисковать собой?! Псих, натуральный псих.
В этой истории чересчур много психов.
А хватка у Тима мертвая. И решительности хватает: когда Соня попыталась ударить в пах, он сдавил горло, так, что у нее дыхание перехватило. А потом, когда она почти потеряла сознание, выволок из палаты. И, думаю, вообще из больницы.
А Иван Юрьевич потом сказал, что Салаватов держал Соню до приезда спасателей.
Граната оказалась боевой.
Господи, как подумаю, что он в любой момент мог умереть из-за своего непробиваемого упрямства, становится плохо.
Соня сидит в следственном изоляторе, а я все еще лежу в больнице.
Зачем она рассказала все, как есть? Время тянула? Хотела усыпить бдительность? Просто, чтобы похвастаться? Не знаю, Соня, как и обещала, молчит. Отказывается сотрудничать. Пускай. Не хочу ничего знать про Соню.
Кукушка иногда заходит. Детали уточнить или просто, чтобы поговорить. Он заходит, а Салаватов нет. Тим про меня забыл.
Точнее, я перестала нуждаться в его защите, а, значит, можно заняться собственной жизнью, предоставив мышь тушканчиковую, младшую сестру бывшей невесты самой себе. Я ведь не пропаду, я ведь теперь богатая наследница.
А еще, что бы там не говорила Соня, я знаю, где спит ангел, осталось лишь проверить догадку.
Сегодня меня выписали. На ноге еще гипс, но рана под лопаткой почти зажила, а, значит, можно домой. Вызываю такси. Жду. В холле пусто. Совсем, как у меня в квартире, правда, в квартире обитают неприятные воспоминания, но, делать нечего, я не имею права навязываться Тиму, я и так ему жизнь испортила.
Медсестра знаком показывает, что такси приехало. Поднимаюсь — с костылями дико неудобно, кто их только придумал — и кое-как ковыляю к выходу.
— Помочь? — Над ухом раздается до боли знакомый голос.
— Тим!
— Только, давай без слез. — Он улыбается, у меня же против воли на глаза наворачиваются слезы. Нет уж, плакать не буду. Ни за что в жизни не буду плакать перед ним. Мне не нужны одолжения, пусть убирается. Пусть убирается к чертовой матери, я же поеду домой и наплачусь вволю!
— Тише. — Шершавая ладонь скользит по щеке. — Что мне сделать, чтобы ты не плакала?
— Ничего.
— Совсем?
— Совсем.
— Тогда поехали домой.
— Не хочу домой. — Совершенно не к месту вспомнились обои, этажерка и картина на стене, после случившегося я не смогу жить в этой обстановке! — Я у тебя жить буду.
— А по-другому и не получится. — Совершенно не к месту сказал Тимур.
Год 1906. Финал
— Все умерли. Все-все. Смотри, что у меня есть. — Наталья показала сжатый кулачок. Белая-белая, словно толченый мел, кожа некрасиво обтягивала кости. Вздутые синие вены казались уродливыми щупальцами болезни, что засела в этом хрупком теле. Только глаза остались прежними — спокойные и веселые, неподвластные ни боли, ни безумию.
Ничего нету. — Натали разжала ладонь. — Пусто, пусто. Пусто. У меня в ладошке есть пусто, посмотри! Она улетела!
— Кто улетел, милая? — Аполлон Бенедиктович ласково обнял супругу.
— Душа. Она сидела на ладони, а потом вдруг улетела прочь. Раз и нету. Почему вокруг пусто? И темно? Почему темно?
— Ночь, поэтому темно. Ночью всегда темно, ты же помнишь?
Натали спрятала ладошки под одеяло, словно боялась замерзнуть.
— Николай, ты не должен сердить Олега. — Серьезно произнесла она. — Он расстроится, если узнает правду, не говори ему, хорошо?
— Не скажу.
— Почему ты приходишь так редко? Вы совсем меня забыли. Вы к ней, вы все к ней ушли, а меня забыли. Я же не хотела… — Ресницы задрожали, и по снежно-белой щеке скатилась первая слеза. Аполлон Бенедиктович привычно смахнул ее пальцем и столь же привычно удивился, насколько неживая, холодная кожа у Натали.
— Вы же знаете, что я не хотела, вы же простите меня, верно? Скажи, что простите?
Палевич обнял супругу. Он был готов простить ей все, но как сказать, как донести это до ее разума, выстроившего свой собственный мир. Возможно, следовало прислушаться к советам врачей и отдать Наталью в клинику. Сейчас много клиник, где лечат душевные расстройства, но Аполлону Бенедиктовичу подобный выход казался предательством. Одна Диана его понимала, спасибо ей за то, что не уехала тогда, после смерти Охимчика. Впрочем, Палевич прекрасно понимал, что ей попросту было некуда ехать, и на место компаньонки Натальи согласилась она от безвыходности.
Так и жили втроем: Палевич, Наталья и Диана. Тува четвертый, впрочем, его ни в коей мере нельзя было назвать человеком. А с недавнего времени у Аполлона Бенедиктовича появился секрет. Грязный, постыдный секрет из тех, что разрушают сказки о вечной любви. У секрета бесстыжие зеленые глаза, рыжие волосы и личико невинной пастушки.
Вчера Диана призналась, что ждет ребенка, и Палевич, глядя в беспомощные серые глаза жены, осознавал, что она никогда не сможет родить здоровое дитя, и пытался убедить себя, что счастлив. Только вот счастье стыдное, ворованное, проклятое какое-то счастье.
Диана не требует признать ребенка, она настаивает, чтобы дитя носила ее фамилию. Все из-за Николая Камушевского, Диана уверена, что, если ребенок будет Салаватовым, то проклятье его не коснется, ведь прокляли-то Палевича.
Тяжело с краденым счастьем.
— Олег, это ты? — Слезы исчезли, и на губах грешной княжны играла счастливая улыбка. — Олег, скажи, где ты был?
— Здесь. — Аполлон Бенедиктович поправил белую шаль, с которой Наталья Палевич упорно отказывалась расстаться. Олег… Она больше не узнавала собственного мужа, да и как она может узнать, если считает себя незамужней девицей, оттого и принимает Палевича то за Олега, то за Николая и совсем-совсем редко за Юзефа.
— Я тебя не видела. Ты прятался? — Она погрозила тонким пальчиком. — Олег, ты ведешь себя как мальчишка, а у меня горе.
— Какое?
— Вот. — Перед носом Аполлона Бенедиктовича появились ладошки, сложенные лодочкой. — Представляешь, душа улетела! Только никому-никому не говори, хорошо? Это тайна! У оборотней нет души, понимаешь?
Читать бесплатно другие книги:
