Танго на цыпочках Демина Карина

Год 1905. Продолжение

Как и предупреждал доктор, кризис наступил ночью. Аполлон Бенедиктович, несмотря на все свои старания, задремал, однако, как только Наталье стало хуже, очнулся. Она металась по кровати и бредила, звала, стонала, говорила что-то ломким болезненным голосом. Открытые глаза казались черными, а волосы седыми.

— Наташенька, милая моя. — Аполлон Бенедиктович, испугавшись, что она может упасть с кровати, схватил девушку за плечи. Хрупкое тело выгнулось, словно дорогая сабля дамасской стали. Несмотря на болезнь, а, возможно, и благодаря ей, у панны Натальи хватало сил, чтобы отбиваться.

— Мария! Мария!!! — Палевич кричал, надеясь, что Мария услышит. Он же просил далеко не уходит, просил остаться, предчувствуя, что помощь понадобится. — Мария!!!

Наталья, захрипев, вдруг прекратила сопротивление. Она была вся мокрая, точно под дождь попала, но это не от дождя, это от пота. Скорее нужно сменить белье и растереть больную настойкой, которую доктор оставил. Аполлон Бенедиктович подхватил девушку на руки, когда эта Мария еще придет, а тут каждая минута на счету. Наталью он перенес в свою комнату — там белье сухое.

Девушка находилась в том странном состоянии, когда не понятно в сознании она или нет. Глаза открыты, но в них пустота, на лице улыбка, но за ней все та же пустота.

— Это ты? — Вдруг спросила она.

— Это я, милая, ложись. — Аполлон Бенедиктович, как умел, укутал ее одеялом.

— Темно. Вокруг все время темно и страшно. Птичке певчей много крови. Деревья видели. И дождь. Дождь шел. Новой жертвы королева…

— Ты бредишь.

В открытую дверь заглянула Мария, растрепанная, сонная, здоровая. Палевич кивком указал на мокрую Натальину рубашку, брошенную на кресло.

— Ох ты, Господи. — За жалостливый взгляд, брошенный Марией на девушку, Аполлон Бенедиктович готов был убить служанку. Нечего жалеть, Наталья выживет, они вместе выживут, только нужно кризис перетерпеть.

— Темно, темно на ангела могиле. Я знаю, где, я знаю, кто. Он пришел за мной?

— Нет, что ты, здесь никого нет.

— Нет. Никого нет. Души тоже нет, она потерялась в темноте. Я не люблю, когда темно. Почему так много крови было?

— Это сон.

— Пусть он закончится, скажи тому, кто присылает сны, что мне такой не нужен. Остались двое. Он не найдет меня.

— Конечно, не найдет, я тебя спрячу. — Пообещал Аполлон Бенедиктович, проводя рукой по волосам. — Я тебя ото всех спрячу.

— Спасибо. — В серых глазах мелькнуло нечто, похожее на сознание. — Спасибо. Я расскажу тебе про клад. Я знаю, где похоронен ангел. А они… Они сами виноваты.

— Кто?

— Все. Они все виноваты. Но почему же столько крови…

Доминика

Прикрываясь больным горлом, я провалялась в кровати до полудня. На самом деле мне было неудобно перед Мареком за невыполненное обещание, и перед Тимуром за то, что я вообще дала такое глупое обещание Мареку. Воображение с готовностью рисовало картины грандиозных ссор, в которых была виновата я и только я.

Лучше уж пусть они как-нибудь сами разберутся, я же пока с дневником разберусь. Да, стыдно, но Салаватову я соврала, сказав, что дневник полностью расшифрован. Не полностью, осталась ерунда, какие-то полстранички, исписанные мелким Лариным почерком, но весь ужас в том, что на этих несчастных страницах использовался другой шифр. Я сидела. Я думала. Я чертила схемы и все без толку — буквенная абракадабра оставалась буквенной абракадаброй. Наверное, на этих страницах находится важная информация, если Лара поменяла принцип шифровки. Может быть, там сказано, как найти могилу ангела?

Пики козыри… Бред.

В дверь вежливо постучали. Никак Марек — Салаватов себя церемониями не утомляет, он, если уж стучится, то делает это так, что дверь ходуном ходит.

— Войдите. — Тетрадь на всякий случай засунула под подушку и поспешно скорчила рожу, которая должна была продемонстрировать гостю нечеловеческие страдания, испытываемые мною.

— Доброе утро. — В комнату вошел Егорин, вежливый, как церемонемейстер ее величества королевы, и оглушительно красивый, словно новогодний салют.

— Доброе. — Просипела я в ответ, гадко горло моментально перестало болеть, должно быть, присутствие Марека благотворно сказывалось на моем организме. — Горло вот… болит.

— Уж не заболела ли ты? — Поинтересовался Марек тоном заботливой нянюшки. — Температура есть?

— Не знаю. Не мерила.

— Это зря. Нельзя относиться к себе с таким небрежением. Сейчас померяем температуру, потом попьем горячего молока с рыбьим жиром…

— С чем?!

— С рыбьим жиром. — Марек, присев на кровать, принялся щупать мой лоб. — Температура, если и есть, то небольшая.

— Я не хочу жир! — Меня аж передернуло, только представьте, горячее молоко и жир. Бр-р, это даже не гадость, этому даже названия еще не придумали.

— Надо.

— Я уже выздоровела.

— Неужели? — Не поверил Марек.

— Выздоровела. Я и не болела, мне просто… просто хотелось поваляться в кровати, запрещено, разве?

— Нет, конечно, не запрещено. А мы тут уже волноваться стали.

— Зря. — Я чувствовала, что стремительно краснею, и ничего не могла поделать. Стыдно-то как, взрослая, а веду себя, как избалованное дитя.

— Значит, поход на пляж не отменяется? — Поинтересовался Марек.

— Сейчас спущусь.

Он намек понял и, выразив надежду, что мое присутствие скрасит скромную трапезу — надо думать, в виду имелся обед, вышел. Ф-фу, давно не ощущала себя такой дурой. Страус я, вернее, страусиха, толстая и глупая, при любой опасности засовывающая голову в песок.

Скинув подушку на пол — полегчало — я рассмеялась, жизнь идет, нечего прятаться, нужно… Что именно нужно делать, чтобы не отстать от жизни, додумать я не успела: взгляд упал на тетрадь, раскрытую на зашифрованной странице. Она лежала… боком, ну, не то, что вверх ногами, а именно боком, то есть повернутой на девяносто градусов. А глаза выхватили первое слово.

«Ангел».

Лара умудрилась придумать шифр простой и вместе с тем действенный: она писала слова не в ряд, слева направо, как пишут нормальные люди, а в столбик. Столбик к столбику, буква к букве и, если пытаешься прочесть текст, выходит полная нелепица. А, поверни тетрадь, и все становиться понятно.

Прочесть? Марек ждет, не следует его обижать, в конце концов, будет вечер, будет свободное время, тогда и прочту в тихой, спокойной обстановке, когда над душой никто не стоит.

Даст бог, пойму, кто есть ангел и зачем он спит.

А еще почему пики козыри.

Мой дневничок.

С. звонила. Господи, мне так плохо, а она сказала, будто мы не должны больше встречаться. Как это, не должны? Она разрывает связь? Она хочет избавиться от меня, хочет вычеркнуть меня из своей новой, благополучной жизни. Вот просто взять и вычеркнуть, словно фамилию из старого блокнота.

Умру без нее.

Тимур

Ника выглядела жизнерадостной, настолько жизнерадостной, что Салаватова разбирала злость: рядом с ним она и улыбалось-то редко, а, стоило появиться этому красавчику, и, пожалуйста, все печали, все проблемы позабыты.

— Ревнуешь. — Поддела Сущность.

— Не хватало. — Пробормотал Тимур.

— Что? — Ника повернулась к нему, в одной руке бутерброд с ветчиной и нежно-зелеными листьями салата, в другой чашка с чаем. Улыбается, а в глазах безмятежное счастье. — Ты что-то сказал?

— Нет. Тебе показалось.

Ника пожала плечами и вновь повернулась к Мареку, вот уж кто не страдал от недостатка внимания. И что женщины находят в таких вот типах, да он на педераста похож, небось, и косметикой пользуется. Салаватов слышал о существовании специальной косметики для мужчин: разные там крема для век, для щек, для носа, для пяток.

— Ты просто ревнуешь.

— Ладно, ревную, ну и что с того?

— Ничего. — Сущность, не ожидавшая подобной откровенности, растерялась. — Тогда борись.

— С кем?

— Не с кем, а за кого. Если она тебе так нравится…

— А тебе нет?

— Я — твой здравый смысл, мне не может нравиться девица, которая втягивает тебя в дурно пахнущую историю, а потом убегает к подозрительному типу.

— Тим, с нами пойдешь?

— А? — Задумавшись, Салаватов пропустил вопрос.

— Спрашиваю, пойдешь купаться? — Ника щурилась, как кошка, что следит за суетливой воробьиной стаей и прикидывает, стоит ли охотиться или лучше валяться на солнце, дожидаясь, пока воробьи сами подойдут поближе.

— А надо? — Тимуру не улыбалось присутствовать на сей идиллистической картинке в роли глупого воробья.

— Как хочешь. — Она снова улыбнулась и снова не ему, а Мареку, тот самодовольно улыбнулся в ответ. — Жарко будет.

— Тогда пойду.

Салаватова больше всего порадовало вежливое недовольство, промелькнувшее на холеной морде соперника. Марек, похоже, рассчитывал на отказ. Ну уж нет, подобного удовольствия Тимур ему не доставит.

— Значит, купаться! — Подвела итог Ника. — Верите, я тысячу лет не купалась!

К вящему сожалению Салаватова Марек держался с элегантной небрежностью наследного принца, он умудрялся одновременно и вести беседу и не обращать на собеседника внимания. Тимур ощущал себя студентом, которому «посчастливилось» оказаться в одной компании с болтливым и самоуверенным профессором.

На Нику небрежение не распространялось, напротив, Егорин окружил девушку заботой и вниманием. Настроение портилось, как молоко, забытое в жаркий день на столе.

— Здесь замечательные места. — Вещал Марек. — Осторожно, яма. Дорога не очень удобная, не успели заасфальтировать, да и, признаться, мама желала, чтобы все здесь оставалось, как раньше. И колодец засыпать не позволила, хотя отец настаивал.

— Какой колодец? — Ника, кажется, готова была слушать этого типа вечно. А ее рука в лапе Марека смотрелась… неправильно она смотрелась.

— Есть здесь колодец. Наверное, еще со времен старой усадьбы остался, отец говорил, что вроде бы как в доме водопровод сделать пытались, а потом идею забросили, а колодец остался. Страшная, я тебе скажу, штука — однажды сам чуть не провалился…

— Ух ты, смотри, Тим, как здесь классно! — Ника взвизгнула и захлопала в ладоши. А посмотреть было на что, пологий берег, чистенький, в отличие от того, к которому привез — «приплыл»? — Митрич. Желтый песок, украшенный — по-другому и не скажешь — редкими камнями настолько правильной формы, что поневоле создавалось впечатление, будто бы их нарочно подбирали. И вода… прозрачная, чистая вода, сквозь которую видны и овальные ракушки, и мелкий песок, и даже большой, заросший зеленой тиной камень.

А чуть в стороне виднелась пресловутая пристань: обыкновенный деревянный настил, закрепленный на трех врытых в землю столбах. У пристани весело покачивалась на волнах небольшая моторка пижонского красного цвета.

Ника моментально изъявила желание прокатиться, искупаться и позагорать, причем все сразу. Плавала она с дельфиньей ловкостью, и так же искренне веселилась, а потом, заявив, что будет загорать одна и без купальника, убежала куда-то за пристань.

— Забавная девочка. — Марек продемонстрировал великолепную тренированную улыбку. Загорать он не стал, и от купания воздержался, несмотря на собственные заверения, будто бы вода в озере высший класс.

— Хорошая. — Говорить с господином Егориным не хотелось, да и о чем с ним разговаривать? В морду дать, это можно, а вот беседы беседовать… Лучше уж молча валяться на песке, расслабляясь под горячими лучами солнца. Однако господин Невялов, по всему, испытывал острую необходимость излить душу.

— Умненькая. И ладненькая. Сладкая кошечка.

— Кошечки в подворотне мяукают.

— Нежный, да?

— Нежный. — Не стал спорить Тимур. В данный момент он сожалел о двух вещах: о том, что Ника не простит, если с этим красавчиком произойдет небольшой несчастный случай, и о том, что он не додумался захватить солнечные очки. Солнце слепило глаза, приходилось прикрывать ладонью, а лежать в таком положении не очень-то удобно.

— Отпусти ее.

— Чего?

— Отпусти, говорю. Давай поговорим, как мужик с мужиком. — Предложил Марек. — Она молодая, красивая, богатая. А ты?

— А я старый, уродливый и бедный в придачу.

— Вот видишь. — Егорин юмора не понял.

— Что вижу?

— Не придуривайся. Ты прекрасно понимаешь, что ты здесь лишний! Твое присутствие мешает…

— Кому? Тебе?

— А хоть бы и мне! Девочка нравится мне, я нравлюсь ей, чего ты лезешь? А?

— Она или ее деньги? — Лежать надоело, и Тимур сел.

— Какая разница? Мы подружимся, поженимся, чего еще надо?

— Ничего. Ты прав. Муж-красавец — вот мечта каждой нормальной девушки. Она сидит дома, жарит котлеты, стирает, утюжит, а он в это время прогуливает ее деньги в компании девиц помоложе да покрасивше. А потом, как деньги закончатся, и развестись можно будет. Подумаешь, она горевать станет? Ничего, погорюет и успокоится.

— Утрируешь. — Марек поморщился, словно породистый кот, узревший дохлую крысу.

— Разве?

— Со мной она хотя бы выползет из раковины. Вся ее жизнь — тесная серая раковина, унылая и бесперспективная. Пусть хотя бы немного поживет, как человек.

— Где тебя так лапшу на уши вешать научили?

— Так не тебе же, — нимало не смущаясь, парировал Марек. — Брось, ты же нормальный мужик, ты же видишь, что она на меня запала, стоит пальцем поманить, и сама в постельку прыгнет.

— Хочешь в морду?

— Не хочу. — Егорин даже отодвинулся, однако, разговор не прекратил. — Ладно, давай серьезно, сколько ты хочешь?

— В смысле? — В данный момент времени Тимур хотел убраться в тень: плечи неприятно покалывало, знать, слишком долго на солнце сидел, вот и, пожалуйста, чует его сердце, что без солнечного ожога не обойдется: вечером кожа покраснеет и каждое прикосновение будет причинять боль. А все из-за болтуна.

— Ну, пять штук. Пять штук баксов за то, чтоб ты убрался с острова.

— Чего?

— Ладно, десять. Но это потолок, больше дать не могу. Хотя, если не сразу… Пятнадцать. Идет? С нее ты столько не поимеешь, да и ждать придется, пока в права наследования войдет, пока покупателей на квартиру или коллекцию найдет… И прими во внимание тот факт, что девочка, получив бабки на руки, вспомнит о тебе. Ты кто? Зэк. А она — богатая наследница, такую в любой компании с распростертыми объятьями примут. Ей понравится: дискотеки, клубы, магазины, друзья… новые, прошу заметить, друзья. Они быстро подскажут, что зэку в одной с ними компании делать нечего. И она с тобой расстанется, возможно, немного пострадает, как над любимой сумочкой или босоножками — бабы обожают лить слезы по пустякам — но тебе от этого легче не станет. Нет, ты, конечно, можешь нажать на жалость, припомнить славное прошлое, совместные походы в зоопарк. И, вероятно, некоторое время подобная тактика будет приносить плоды, но, вопрос, как долго? Так не лучше ли поступить, как нормальный мужик, и дать ей свободу.

— С тобой?

— А хоть бы и со мной. Я, во всяком случае, ее не обижу, будет заниматься, чем пожелает, но только под присмотром.

— То есть, — уточнил Тимур, — я — неподходящая пара, а ты — подходящая.

— Вот именно! — Марек вскочил. — Вот именно, что я — подходящая пара по всем параметрам. Я выведу ее в свет, я позабочусь о воспитании, образовании, я прослежу, чтобы ее научили подбирать одежду, делать макияж, вести себя в обществе, чтобы…

— А ей это надо? — Салаватов закрыл глаза, пытаясь утихомирить красную пелену, ярость алым клубком дыма клокотала внутри, наверное, когда-то давным-давно из-за такого же дымного клубка случился Большой взрыв, и родилась Вселенная.

Главное, чтобы и сегодня до взрыва не дошло. Вселенная Вселенной, но Марек взрыва точно не переживет. Егорин же, не чувствуя опасности, трещал сорокой, расписывая, как плохо Нике будет с Салаватовым и как хорошо с ним, с Мареком. Господи, сделай так, чтобы он заткнулся, иначе…

У Тимура скулы свело от злости. Этот тип относится к Нике, точно к зверушке, редкостной, дорогой, но абсолютно безмозглой зверушке, которая не в состоянии сама принимать решения.

— Ты подумай, ладно? Пятнадцать штук на дороге не валяются. А за нее не волнуйся, все чин чином будет, свадьба, платье, лимузин…

— И когда?

— Ну… — Марек вдруг замялся, словно услышал неприятный вопрос. — У меня тут одна проблема… знаешь, как бывает, когда… в общем, не важно, я разберусь. А ты подумай.

Единственное, над чем собирался думать Тимур, так это над вопросом: стоит ли пересказывать Нике сию занимательную беседу или нет. Решил, что не стоит: она все равно не поверит, еще сочтет, что Салаватов клевещет на «родственника».

— Может, в тень пойдем? — Предложила Сущность. — А то потом больно будет…

Год 1905. Продолжение

Заснуть удалось лишь на рассвете, пани Наталья успокоилась еще раньше, кризис минул и, судя по всему, девушка выживет, однако…

Они сами виноваты. Ее слова не давали покоя. Кто виноват? Почему столько крови? Бред или… Нет, не возможно. Аполлон Бенедиктович изо всех сил гнал страшные мысли прочь. Заподозрить пани Наталью в столь ужасных вещах? Да он просто подхватил здешнее безумие, которое распространяется по воздуху подобно инфлюэнце. Однако, несмотря на все старания, мысли продолжали преследовать Палевича даже во сне, превращая последний из отдыха в настоящую пытку.

А потом в дверь постучали, и сон исчез. Аполлон Бенедиктович же ощутил себя совершеннейшим стариком.

— Аполлон Бенедиктович, — Мария осторожно, точно опасаясь вспышки хозяйского гнева, заглянула в комнату, — вы снедать будете?

— Нет, спасибо. Как пани Наталья?

— Лучше. Доктор приезжали с Федором, сказали, что теперь на поправку дело пойдет. Порошки свои оставили. — Служанка фыркнула, выказывая собственное отношение к порошкам и микстурам.

— Почему не разбудили? — Аполлон Бенедиктович почувствовал, как возвращается вчерашнее мрачное раздражение. Какого черта эта баба взяла на себя право решать, что хорошо, а что плохо для Натальи? Палевич сам хотел побеседовать с врачом, а тут эта никчемная заботливость. Или тупость?

— Ну, так не добудились. Вы спали, як убитый. Но доктор сказал, что еще заедут сегоння. А сейчас вас дама какая-то спрашивает.

— Какая?

— Не ведаю. Просила, чтоб вы, значит, спустились, а представиться не захотела. Только не из наших она, городская. — Судя по выражению лица, городских дам Мария любила еще меньше, чем врачей вместе с их лекарствами. — Платье на ней бесстыжее!

— Ладно, сейчас. В кабинет проведи и чаю подай. Я спущусь.

Заглянув в комнату к Наталье, Аполлон Бенедиктович убедился, что с той действительно все в порядке. Девушка мирно спала, и видно было, что болезнь отступает. Кожа бледная, но уже без желтизны, лихорадочный румянец исчез и дыхание спокойное, ровное. Осторожно притворив дверь, Палевич спустился вниз, не дело мучить даму ожиданием. Однако, к его удивлению в кабинете никого не оказалось. Ну и как это понимать? Мария к шуткам не склонна. Значит, неизвестная женщина ушла, не дождавшись?

— Тысяча чертей! — Выругался Палевич.

— Не стоит призывать бесов, они ведь могут и явиться.

Аполлон Бенедиктович обернулся, уже зная, кого увидит. Девушка, стоявшая на пороге комнаты, была очень красива. Рыжие волосы, зеленые глаза, личико фарфоровой пастушки… Вот только платье на сей раз скроено по последней моде. Плотная зеленая ткань — под цвет глаз — оттеняет белизну кожи, а изящная шляпка с кокетливой вуалеткой придает весьма светский вид. И ничего мистического, загадочного, странного.

— Добрый день. — Аполлон Бенедиктович поздоровался первым.

— Здравствуйте.

Если и были сомненья, то это ее «здравствуйте» окончательно их развеяло. Невозможно не узнать голос, похожий на серебряные колокольчики.

— Можно мне войти? — Гостья смотрела в пол, предоставив Палевичу возможность вдоволь любоваться фазаньим пером на шляпке.

— Прошу вас.

Она шагнула внутрь с видом революционерки, которую на допрос ведут. Руки в шелковых перчатках сжимали ридикюль, а щеки горели румянцем.

— Да вы присаживайтесь. — Аполлон Бенедиктович подвинул гостье стул. Села она не глядя, куда и на что садится, Палевич, видя подобную растерянность, только хмыкнул.

— Я… Меня… — Бормотала девушка, не поднимая глаз.

— А волк где?

— Дома. — Машинально ответила она. — Он… Он смирный, он никого не тронул бы… Вы узнали?

— Подобную красоту не скоро забудешь. — Палевич решил быть галантным. — Хотелось бы узнать ваше имя.

— Диана.

— Богиня-охотница? Что ж, ваша красота явно имеет божественное происхождение.

— Вы смеетесь?

— Что вы, я более чем серьезен.

— Можно мне воды? Пить очень хочется.

Пила она долго, маленькими глоточками, точно пыталась таким вот нехитрым способом оттянуть неприятную беседу. Аполлон Бенедиктович терпеливо ждал, рассматривая гостью. Молода, образована, манеры хорошие, платье… Пожалуй, насчет последней моды он погорячился, наряд хоть и выглядит почти как новый, но, приглядевшись, можно заметить кое-какие детали, вроде сального блеска на рукавах и мелких, светлых пятен на юбке. И перчатки уже чиненные.

— Вы, вы простите меня, пожалуйста, что тогда я…

— Я не сержусь.

— Спасибо.

— У вас были веские причины.

Она кивнула, соглашаясь.

— Поделитесь?

— Мне нужна помощь, мне очень-очень нужна ваша помощь!

— Я к вашим услугам, мадам. Или мадемуазель?

— Мадемуазель. — Она слегка порозовела. — Понимаете, дело в том… Мне сложно объяснить, но… Юзеф и я.

— Это он вас попросил?

— Да.

— Почему?

— Он полагал, что ваше присутствие, оно, как бы, излишне… Что, если вы уедете, то пани Наталья согласится выйти за него замуж. Он считал, что вы мешаете.

— Ей вы тоже показывались?

— Да. Юзеф, он подобрал мне платье, и научил, что говорить. Но я всего-то пару раз и появилась! Я никому не причинила вреда, я… — Она все-таки разразилась слезами и сразу стала некрасивой, словно дешевая побрякушка, с которой стерлась позолота и вылезло истинное нутро. Фарфоровым пастушкам нельзя плакать.

Аполлон Бенедиктович утешать женщин не умел да и не любил, посему просто сидел, дожидаясь, когда же потоки слез иссякнут. Раздражения или злости не было, только жалость и еще, пожалуй, легкая брезгливость, но скорее к Охимчику, чем к этой несчастной влюбленной дурочке. У нее должна имеется веская причина для визита, если Диана решилась явиться сюда, рискуя собственной свободой.

Наконец, она успокоилась, промокнула платочком покрасневшие глаза, тоненько вздохнула и заявила.

— Юзеф пропал. Уже третий день, как пропал. Я все ждала, ждала, когда же он появится, а он не приезжал. У меня деньги закончились, и… — Диана беспомощно махнула рукой.

— Ну-ка, давайте-ка поподробнее. — Прекратившиеся после визиты доктора, Аполлон Бендиктович отнес на счет беседы, которая должна была состояться между Натальей Камушевской и Охимчиком. И, говоря по правде, обрадовался несказанно. Пан Юзеф не тот человек, чьи визиты способы доставить удовольствие.

— Юзеф и я, мы встретились три года назад. Я актриса. Вернее, — она смущенно порозовела, — артистка цирка.

— И волк?

— Дрессированный. Тува безобидный и добрый, и ко мне привязан, поэтому я и забрала его с собой, он уже старый, чтобы выступать на арене, и, если вам сказали, будто бы я украла его, то не верьте, он сам со мной пошел! Его нельзя назад отдавать, он погибнет! — Диана с таким жаром защищала своего необычного спутника, что Палевич позавидовал волку, подобную любовь непросто заслужить.

— Успокойтесь, никто не собирается его отбирать. Тува, значит?

— Тува. Они с Юзефом быстро подружились. И я тоже.

Аполлон Бенедиктович слова о дружбе понял по-своему, но уточнять не стал, она и без того смущена и растеряна, чтобы вытаскивать на свет божий грехи. Да и какие у нее могут быть грехи: обычная влюбленная женщина, которая пошла на поводу у любимого, надеясь… кстати, а и в самом деле, на что она надеялась? Если Охимчик собирался жениться на Наталье Камушевской? где здесь место для рыжеволосой Дианы, столь удивительно похожей на сгинувшую столетья тому Вайду?

— Мы вместе жили, как муж и жена. Юзеф говорил, что нужно потерпеть, и мы навсегда будем вместе.

— Вы верили?

— Конечно. Как я могла ему не верить. — Действительно, как?

— А потом он приехал сюда. Мне пришлось бросить цирк, и денег почти не стало, а Юзеф точно с ума сошел, жениться захотел на этой… Наталье. Она ведь даже не красивая!