Танго на цыпочках Демина Карина

— Вероятно, вы правы, мне нужно выговориться, тогда станет легче. Олег разозлился неимоверно. Случилась драка и… Дальше вы, наверное, знаете. Юзеф пробовал пожаловаться на Олега в полицию, но из этого ничего не получилось.

— Что, в общем-то, логично. — Аполлон Бенедиктович явно представил себе смущение Федора, оказавшегося меж двух огней, с одной стороны князь Камушевский, богатый, родовитый и ко всему известный своим буйным нравом, с другой некий уездный доктор, пускай и пострадавший, но, тем не менее, не имеющий ни единого шанса выиграть судебное дело.

— Юзеф плохо поступил, когда начал распространять слухи, будто Олег держит меня в черном теле. Это неправда. У Камушевских просто характер такой… неуемный. Они сперва делают, а после раскаиваются, прощения просят.

— И Олег просил?

— Просил. На коленях просил, не перед Юзефом, конечно, передо мной. За то, что из-за его буйного нрава меня в округе стали считать сумасшедшей. Но я ведь не безумна?

— Конечно, нет, Господь с вами, Наталья Александровна. — Сама мысль о том, что эту женщину, хрупкую, нежную, беззащитную обговаривали какие-то… мещане — другого слова Аполлон Бенедиктович не сумел подобрать — приводила в бешенство.

— Даже Элиза приезжала, представляете? Вроде бы в гости, а я по глазам видела, что ей любопытно, все вынюхивала и вынюхивала, интересно ей было! Извините.

— Вы не любите Элизу?

— Не люблю. Она глупа и завистлива. А еще жадная очень, все считала деньги, причем не свои, а наши, Олег купит мне что-нибудь, а Элиза уже тут как тут, все интересно, где ткани брали, по чем, у кого шитье заказывали… Хозяйкой себя видела, вот и экономить пыталась. На мне.

— А вы?

— Терпела, что еще мне оставалось делать. Николя тоже ее на дух не переносил, впрочем, Элизу даже лошади, кажется, и то не любили. Она и верхом-то никогда не ездила, боялась. Что мне делать?

— Ждать.

— Ждать… — Она задумчиво провела кончиками пальцев по губам. — Ждать… Я всю жизнь чего-то жду…

Аполлон Бенедиктович поднялся. Этак и целый день можно провести за разговорами, оно, конечно, приятно, но дело не терпит отлагательств. Ежели Николай Камушевский неповинен в убийстве, то нужно искать доказательства его невиновности и как можно скорее.

— Вы уезжаете? — Наталья Камушевская смотрела со страхом и надеждой. — Вы уезжаете, чтобы найти оборотня?

— Да. То есть, не совсем.

Она кивнула.

— Но вы же вернетесь? Пожалуйста… Мне… Мне страшно оставаться здесь одной.

— Мое присутствие в доме… способно нанести урон вашей репутации.

— Глупости. Неужели вы так ничего и не поняли? У меня нет репутации. Я — блаженная, за которой нужно присматривать. И никто не удивится, если… Пожалуйста, возвращайтесь, лучше вы, чем Юзеф. Я боюсь его. Я боюсь оставаться здесь. Пожалуйста!

— Я вернусь, обещаю.

— Спасибо.

Ее робкая улыбка была достаточной наградой за все грядущие неприятности. Аполлон Бенедиктович очень надеялся, что госпожа Камушевская не заметила, какое впечатление производит на своего гостя. Ему было стыдно за свою внезапно открывшуюся слабость. Это ж надо было прожить спокойно почти полвека, чтобы теперь, на старости лет, влюбится.

Хотя, может быть, это и не любовь вовсе, а наваждение. Куда ему любить-то, поздно уже.

С этими нелегкими мыслями Аполлон Бенедиктович вышел из дома. Пора нанести визит пану Охимчику, предполагаемому жениху и предполагаемому оборотню, очень уж Палевичу не понравилось сие внезапное подтверждение давней легенды. Чересчур уж откровенно, чересчур прямо, чересчур, в конце концов, гладко.

Доминика

Мой мир рухнул давно — шесть лет тому назад, а сейчас рассыпались в прах и его остатки, жалкие руины моих воспоминаний. Тимур смотрит с сочувствием, а мне его сочувствие не нужно, мне оно как дополнительный упрек, дескать, он понимает, да что он может понять? Когда умирают боги, тяжело приходится тем, кто в них верил.

Сколько во мне пафоса, однако. Да, Лара была наркоманкой, да она кололась и тащилась от укола, да она жила от дозы до дозы, но она же не переставала при этом быть моей Ларой! Покачнувшийся мир вернулся на место. Моя сестра была больна, но болезнь — это не повод отказываться от родного человека.

Я сидела на лавочке у подъезда, пытаясь справиться тошнотой и раздражением, Тимур курил и нервно поглядывал на окна, должно быть, опасаясь, что Шнырь, решив сбежать, выберет именно этот путь. Зачем ему бегать, здесь же его квартира, не сегодня — завтра найдем.

Вместо Шныря из подъезда выпорхнула светловолосая девушка, та самая, с глазами, в который прятался целый мир. Она двигалась так, словно пыталась взлететь, а земля не отпускала. Я залюбовалась. Это воздушное существо, похожее на сказочную фею, не имеет права быть наркоманкой, она оказалась здесь случайно, она особенная.

— Вам Шнырь просил передать. — Девушка-фея протянула Тимуру кассету. Она смотрела только на него, а я задыхалась от ревности и зависти: никто никогда не смотрел на меня вот такими безумно-влюбленными глазищами.

— А сам?

— Он не придет. Он… — Девушка сделала неопределенный жест рукой. — Он ушел, ваш визит его расстроил. Шнырь сказал, чтобы вы помалкивали, ему дорога его шкура и умирать раньше срока он не желает. Ты Ларин друг?

— Да.

— Я знаю. Она рассказывала о тебе. И о ней. Ты сестра?

— Сестра. — Внезапно я поняла, что не могу отвести взгляд. У феи нежно-голубые глаза, прозрачные, точно зимнее небо, холодное, как речной лед, и внимательные. У наркоманки не может быть таки глаз, это ошибка.

— Я знаю. Лара говорила, что у нее некрасивая сестра. — Меня захлестнула обида, возможно, я и не фотомодель, но какое право критиковать мою внешность имеет она?

— Она ошибалась, — сказала девушка, — ты красивая. Не такая, как она, но красивая.

— Ты знала Лару. — Тимур схватил незнакомку за руку, та кивнула. Похоже, совершенно Салаватова не боится, похоже, она вообще никого не боится.

— Поговорим?

— Поговорим. — Стряхнув невидимую крошку с короткой джинсовой юбчонки, она заявила. — Я есть хочу.

В кафе было не так много народу, но достаточно, чтобы на нашу разношерстную компанию не обращали внимания. Со стороны забавно выглядим: мужчина бандитского вида с тяжелым взглядом, тяжелым подбородком и тяжелой же татуировкой на левом плече: кельтские узоры черными змеями обвивают руку; и две девицы, причем одна из них похожа блеклая и обычная, а вторая нереально-прекрасна. Рядом со Светланкой — нашу знакомую звали Светланой — я чувствовала себя толстой и неуклюжей, точно ледокол рядом со спортивной яхтой.

Тимур заказал много всякой всячины, и для меня, и для Васи, которая принялась за еду с жадностью оголодалой кошки. Ела она аккуратно, как и надлежало сказочному существу, а мы ждали. Тимур тот вообще любовался Светланкой, словно картиной работы великого мастера. Влюбился. Наверное, мужчинам нравятся такие, как Света, хрупкие и нежные. Мне стало обидно — будь у меня такая внешность я ни за что в жизни не стала бы наркотики принимать, я бы нашла себе мужа, который любил бы меня сильно-сильно, как любят книжные герои книжных же героинь. Только внешность у меня не Светланкина, у меня своя, а, значит, с принцем, рыцарем и иже с ними, придется обождать, хотя… Я и сама пробьюсь. Я взрослая и самостоятельная.

— Лара хорошая была. Мы дружили. — Света, наконец, соизволила заговорить. — Она меня от Шныря защищала.

— С кем еще она дружила?

— С разными людьми… У нее много друзей было. Я огорчилась, когда она умерла. А Шнырь испугался.

— Почему? — Салаватов буравил Светланку взглядом. От былой влюбленности не осталось и следа.

— Точно не знаю. — На этот инквизиторский взгляд Света ответила рассеянной улыбкой. — Он не обсуждает со мной свои проблемы. Он ни с кем ничего не обсуждает. Шнырь злой, а Лара добрая была, Лара меня любила. А Шнырь… Он как-то обмолвился, что Лара отвесила пинка одному серьезному человеку, за то и поплатилась. И что воровки должны понимать, на что идут.

— Воровки? — Похоже, Тимур удивился. Я благоразумно помалкивала.

— Он так сказал. Вам лучше у Алика спросить, Лара ему принадлежала.

— Как это принадлежала? — Теперь я окончательно потеряла ориентацию, как это Лара могла кому-то принадлежать, она была сама по себе, она всегда говорила, что человек свободен от рождения, а рабство — это выдумка. Того, кто хочет быть свободным, невозможно сделать рабом. Но Свету вопрос не смутил, похоже, ей вообще такое чувство, как смущение, было неизвестно.

— Обыкновенно. Я работаю на Шныря, а Лара на Алика. Это классно, Алик своих девочек бережет, а Лара настоящей звездой была. Когда она умерла, я хотела попроситься к Алику. Чтобы он выкупил мои долги у Шныря и к себе взял, я бы классно работала, но Алик куда-то пропал.

— И Алик пропал. — Тимур задумчиво потер ладонью щеку.

— Кто такой Алик? — Мне надоел этот разговор, в котором я играю роль дурака, точнее дуры, они понимают, о чем говорят, я же сижу и ушами хлопаю.

— Алик — это Алик. — Логично ответила Света.

— А фамилия?

— Не спрашивала. — Она взяла с тарелочки пирожное и, откусив небольшой кусочек — феям не пристало откусывать огромные куски, это удел невоспитанных хомо сапиенсов — аккуратно промокнула губы салфеткой.

— Но кто он такой?

— Хозяин. Но мне кажется, что Алика больше нет.

— Почему?

— Предчувствие такое. — И, уставившись стеклянными голубыми глазами в Тимура, фея попросила. — Дай на дозу, пожалуйста. Я заработала!

Тимур

С некоторой натяжкой визит можно было считать успешным, Шнырь был дома, Шнырь соизволил помочь — правда, пока не совсем ясно, что на кассете и поможет ли она разобраться в хитросплетениях Лариной жизни.

Кассету Тимур решил посмотреть один, кто знает, что на ней, а Ника и так из последних сил держится. Тает прямо на глазах, того и гляди станет как эта беловолосая наркоманка.

— А тебе какое дело?

— Да так. — От Сущности Тимур отмахнулся, она, вернее, оно не обидится, поймет.

— У тебя видик есть? — Деловито осведомилась Ника.

— Нет.

— Я видела.

— Он сломан. — Соврал Салаватов.

— А вдруг…

— Вдруг только кошки родятся. Помолчи.

Она засопела и уставилась в окно, будет теперь игнорировать до самого дома, делать вид, будто бы до Салаватова и кассеты ей нет никакого дела, а у самой от любопытства щеки горят. Ничего, перетерпится — перехочется, от любопытства не умирают, кассету Тимур посмотрит в другом месте, а там уж и решит, что с ней делать.

Машина остановилась у подъезда, но Ника сделала вид, будто намека не понимает.

— Иди домой. — Велел Салаватов.

— А ты?

— А я попозже. У меня дела. Свои дела. — На всякий случай уточнил он. — И вообще, либо ты слушаешься и делаешь, что говорю, либо сегодня же выметаешься из моей квартиры, да из моей жизни тоже!

Ника, не ожидавшая подобного выпада, побелела, потом побагровела, и выскочила из машины, точно пробка из бутылки шампанского.

— И зачем ты так с ней?

Вместо ответа Салаватов нажал на газ, успеется еще с оправданиями, и вообще, имеет он право на дурное настроение или нет?

— Ну и дурак. — Пробурчала Сущность.

Мой дневничок.

Бред. Перечитываю и сама удивляюсь, какой же это все-таки бред. Неужели это я писала? Ну, почерк мой, значит, все-таки я. Ничего не помню, в голове пусто-пусто, а на душе легко. Снова Алик. Умом я понимаю, что ему нельзя верить, а вот тело, оно не просто верит — оно тянется к Алику, томимое жаждой. Эту жажду не утолить водой, не выжечь огнем, она будет существовать ровно столько, сколько буду существовать я сама. Она часть меня, иногда кажется, что лучшая часть. Доза, доза, доза… Умри, но достань, иначе ад.

Нефтяное море в легких и сердце, которое бьется из последних сил, но тебе совсем не хочется, чтобы оно билось. Тебе все равно. Приходят люди, знакомые и незнакомые, что-то говорят, что-то требуют, но ты не слышишь. В голове одна-единственная мысль — достать дозу. С нею все становится хорошо, мир прекрасен, жизнь прекрасна, я сама прекрасна.

Колеса — это еще ерунда. Мне было так плохо, что я едва не умерла. И Тим, как назло, в командировку укатил, а с Ники никакого толку, лишь плакать и могла. Зато Алик приехал и мигом решил проблему. О, он очень хорошо умеет решать чужие проблемы. Как сейчас помню. Столовая ложка воды, белый порошок плавает на ее поверхности сказочным островом, пока Алик кончиком ножа не разрушает остров. Вода становится белой, словно от извести, только это совсем не известь. Зажигалка. Простая, копеечная, полупрозрачная, газа остается лишь на половину, но Алик утверждает, что нам хватит. Алик прав. Пламя лижет ложку и белесая жидкость закипает. Я чую странный запах, он манит, обещая забвение. Сейчас. Скоро. Я забуду, какой грязной была. У меня снова будут крылья и краски, снова увижу свой собственный рай. Мне так хочется полететь. Скорее…

Пластиковый шприц в упаковке. Одноразовый — Алик брезглив. Резиновый жгут пережимает вену, немного больно, но я терплю, рай того стоит. Вены синими линиями проступают на коже. Ну, скорее же, не хочу больше ждать. Игла похожа на бабочку. У бабочки есть хоботок, у иглы тоже. Он вгрызается в синюю линию, а в шприце — брюшке ядовитой бабочки появляется кровь. Правильно, мы с ним одной крови, он и я.

Небо снизошло до меня, или это я снизошла до неба?

Ангелы ползут по желтому рассвету, глупые крыла солнце заслоняют. Снова я одна руки поднимаю…

Доминика

Я была так зла, так зла, что не замечала ничего вокруг. Ну, Тимур, ну, молодец, теперь понятно, кто он такой. Хам. Зэк. Просто урод. Впрочем, нет, на урода Салаватов не тянет. Он высокий и весь такой из себя… А я — дура, что с ним связалась. И вообще только дура способна влипнуть в такую историю.

И только дура способна забыть сумочку с ключами в машине.

— Дура. — Произнесла я в слух и нажала на ручку, просто от злости и безысходности. И дверь открылась, прямо, как в сказке. Дверь открылась, а за дверью…

За дверью никого не было.

Неужели я, выходя из дому, забыла закрыть? Но нет, закрывал Салаватов, точно помню: ключ заело в замке и ему пришлось возиться минут пятнадцать, но дверь закрылась, а теперь? Теперь она открыта, и это значит, что сюда кто-то заходил.

Я стояла на пороге, не решаясь зайти в квартиру. А если там…? Да там может быть что угодно! Труп, чемодан с героином, пистолет, вор, убийца… Коленки подкашивались со страху, а еще такое чувство, будто за шиворот высыпали пригоршню льда.

Ну же, я смелая, я войду в квартиру, и, что бы или кто бы там не находился, не испугаюсь. Не убьют же меня средь бела дня, это, право слово, чересчур.

Пусто! Господи, как хорошо, что здесь пусто, что никого-никого нету! Я едва не расплакалась от облегчения, и, свинтив крышку со стоявшей на столе бутылки «Бонаквы» — холодная, просто прелесть — осушила ее одним глотком. Все-таки эти «странные» происшествия раскачивают психику. Тимур просто плохо закрыл дверь, а…

А в воздухе пахло «Черной магией», тонкий, еле-еле уловимый аромат ночи дрожал, затухая, еще минута-другая и он полностью исчезнет. Но я-то буду помнить о запахе злого колдовства, принесенного в дом неведомой ведьмой, которая с неизвестно какой целью выдает себя за мою погибшую сестру.

Это не Лара, нет, не Лара, Лара умерла.

«— Ну и что?» — ленивыми каплями падали на пол лепестки черной розы. Черную магию делают непременно из черных-черных роз, а еще из тягучего дегтя и когтей летучей мыши.

Господи, откуда такие странные мысли? Это похоже на безумие, надо будет попросить Тимура, чтобы он нашел врача. Пусть специалист скажет, схожу я с ума или уже сошла. Запах «Черной магии» стал сильнее. Теперь я могла его видеть: ленты-змеи, материализуясь в воздухе, тянулись ко мне. Нет, не хочу! Прочь от меня!

Прочь из квартиры! Я бросилась к дверям, но на пороге стояла Лара.

— Ты куда? От судьбы не убежишь, пойдем со мной.

— Куда?

— Я научу тебя летать. — Пообещала Лара.

Тимур

Розовую сумочку на переднем сиденье Салаватов заметил не сразу, пришлось возвращаться, не заставлять же ее торчать перед запертой дверью, еще, не приведи боже, случится что-нибудь, а ты потом отвечай.

— Перед кем?

— Перед совестью.

— А она у тебя есть? — Поддела Сущность.

— А ты мне на что?

Крохотная сумочка помещалась в ладони. Интересно, кто придумал, что женские сумочки должны быть маленькими? Да что в нее влезет-то? Помада и ключи? И ради этого таскать с собой нелепый розовый кошелечек на длинной веревочке? Все-таки женщины — совершенно непостижимые создания. Как бы не порвать эту ерундовину ненароком.

Салаватов раздраженно толкнул дверь в подъезд: нет других забот, кроме как бегать за девчонкой, которая свои вещи разбрасывает где попало.

Дверь в квартиру была открыта нараспашку. Черт побери, а это что значит?

— Ника?

В воздухе витал странный запах. Духи и что-то еще… Что-то сладкое и смутно знакомое… Опасное.

— Ника! Ника, ты где?

Вот теперь Салаватов испугался по-настоящему.

— Ника, отзовись!

Она не отозвалась. Она не слышала. Она стояла на балконе и смотрела вниз. А потом… Потом Ника решительно перекинула ногу через перила.

— Стой!

Сумочка полетела куда-то в угол, но Тимуру было не до сумочки. Нику он вытащил в последний момент, когда она, сидя на перилах, уже вытянула руки вперед.

— Дура, господи, дура! Идиотка!

Салаватов тряс безвольное тело, чувствуя, как предательски дрожат руки. Еще бы минута, и все… Конец… Этаж, конечно, не восьмой и не девятый, но внизу асфальт, и хитрый кованый заборчик. Страшно подумать, что бы с ней было, если бы…

Если бы не сумочка. Проклятая розовая сумочка размером с крупное яблоко. Хозяйка этой сумочки висела в руках большой мягкой игрушкой, голова раскачивалась из стороны в сторону, а из широко распахнутых глаз катились крупные слезы.

— Ника? — Тимур перестал трясти. — Ника, девочка моя, что случилось?

— Тимур, это ты?

— Я.

— Тимур, это она! Она сказала, что я должна… Она сказала, что пришло время! — Ника обеими руками вцепилась в майку, словно испугалась, что Тимур может исчезнуть. — Тимур, не уходи, пожалуйста. Мне страшно!

— Не уйду.

— Спасибо. — Ника, уткнувшись носом в майку, заревела во весь голос.

Год 1905. Продолжение

Нельзя сказать, чтобы Юзеф Охимчик визиту Палевича обрадовался, но отговариваться занятостью не стал. Да и не было у него никаких таких особых дел, не считая чаепития. К чаепитию Палевич присоединился, хоть его и не приглашали. Ну, в некоторых случаях можно и без приглашения обойтись. Юзеф, видя подобное самовольство, граничащее с невоспитанностью, нахмурился. Но вот на лице появилась вежливая улыбка.

— Добрый день. — Поздоровался Аполлон Бенедиктович, усаживаясь за стол.

— Ну, нельзя сказать, что добрый. Вчерашнее происшествие не дает мне покоя. Ужасно, ужасно! Я ночью глаз не сомкнул, только закрою глаза, и ее вижу… Как пани Наталия? Переживает? — В голосе Юзефа промелькнуло раздражение. Надо полагать, ревность, ведь не его, будущего жениха и защитника, попросили остаться, а Палевича, человека пришлого.

— Переживает.

— Николай, Николай… В жизни не подумал бы, что он на такое способен. Вы ведь хотите узнать, как это случилось?

— А вы видели? — В свою очередь поинтересовался Аполлон Бенедиктович. Он и в самом деле собирался задать вопросы, однако не ожидал подобной готовности к сотрудничеству.

— Нет. Неужто вы думаете, что, если бы я присутствовал, убийство произошло бы? Я бы ни за что не позволил Николаю тронуть Магду. Это… Это… — Пан Юзеф, не найдя подходящих слов, всплеснул руками. — Это невозможно!

— И что вы видели?

— Ох… Не много, право слово. Николай начал буянить и Магда увела его из комнаты. Она и раньше так делала, Николя довольно часто напивался, а Магда жалела Натали, которая тяжело переживала позор братца. Вот. И Магда всегда уводила его прочь, Камушевский слушался ее, понимаете?

— Простите, но не совсем.

— Он был влюблен в нее, об этом все знали.

— Так уж и все?

— Достаточно было взглянуть на него в присутствии Магдалены, Николай глаз с нее не спускал.

— А она?

— А что она? — Пан Охимчик запыхтел, точно еж. — Зачем ей этот мальчишка, который даже пить нормально не умел, каждый раз напивался до невменяемого состояния. Вот и вчера, вы же сами видели, как он себя вел. Возмутительно!

Аполлон Бенедиктович поспешно закивал, и Юзеф, ободренный поддержкой в лице следователя, продолжил.

— Они удалились, обычно Магда возвращалась быстро, а тут, понимаете ли, задержалась. И вы с Наталией ушли. Какая-то приватная беседа?

— Да.

— Извините, что интересуюсь, любопытство, знаете ли, грешен.

— Безгрешных нету.

— Ваша правда. — Охимчик заерзал на стуле, точно ему вдруг стало неудобно сидеть. — Я вот с рождения грешен. Пошел за вами… Не подслушивал, что вы, этого и в мыслях не было!

— Конечно, конечно. — Аполлон Бенедиктович сделал вид, будто верит, хотя ни на минуту не усомнился, что, будь такая возможность, Охимчик бы подслушал разговор. А, может статься, и подслушал, теперь ведь не узнаешь.

— А потом крик раздался, я прибежал на него чуть раньше вас.

— И что увидели? — Это был самый важный момент, Палевич и дышать-то перестал, ожидая ответа, а доктор, как назло медлил. Морщил лоб, шевелил бровями, гладил пальцем усы.

— Магдалену. И Николя. Он кричал.

— Уверены?

— Да. Пожалуй, да.

— А где он стоял?

— Над ней. Вот, знаете, так, у изголовья стоял, наклонившись. Я и не сразу-то понял, что произошло, признаться, первая мысль была… неприлична. Я же не видел, что Магда мертва. А потом Николя повернулся и… Кровь. У него руки были в крови, и она тоже вся в крови была, и на полу, везде кровь! Мне сегодня всю ночь кровь снилась. Я-то человек привычный, приходилось и раны всякие видеть, и по живому резать, но с подобным кошмаром сталкиваюсь впервые.

— То есть, вы уверены, что девушку убил Николай?

— А кто же еще? — Искренне удивился Охимчик. — Кроме него некому. Или вы меня подозреваете?

Признаться, у Аполлона Бенедиктовича возникала подобная мысль, однако навряд ли у доктора хватило бы времени убить, а потом переодеться в новую одежду, не заляпанную кровью. Да и где бы ему взять точно такой же наряд. Нет, Охимчик к убийству непричастен.

— Как ни печально осознавать, но Николай — убийца. Будет суд?

— Вы намерены свидетельствовать против Камушевского?

— Это мой долг. — Охимчик склонил голову, демонстрируя, что исполнение сего долга не доставит ему радости, но и уклоняться он не станет. Лицемер.

Аполлон Бенедиктович попытался загнать раздражение вглубь, разговор с Охимчиком еще не окончен, хотя на лице последнего написано явное отвращение к беседе. Небось, полагает, будто сказал все, что нужно, и недоумевает, с чего это уважаемый господин следователь не торопится уезжать. Пожалуй, в другое время при подобных обстоятельствах Палевич и закрыл бы дело, но серые, полные искренней мольбы, глаза пани Наталии не позволяли отступить. Не сейчас, не сегодня. Да и со смертью старшего из братьев разобраться следует.

— Чаю? — Запоздало спохватился Юзеф.

— Не откажусь, на улице прохладно, а у вас тут самовар горячий.

— Спасибо пани Терезе за заботу. Знакомы?

— Имел честь. — Палевич очень надеялся, что словоохотливой, гостеприимной старухи нет дома, ее присутствие за столом излишне, разговор ожидается непростой, и Охимчик это чует.

Чай Юзеф принес сам, не поленился на кухню сходить. Горячий напиток дразнил ароматом меда и каких-то неведомых Палевичу трав, будем надеяться, что Юзеф не подсыпал яду.

— Чабрец и малина. — Пояснил Охимчик. — Пани Тереза просто чудо.

Некоторое время пили молча. Юзеф исподлобья следил за каждым движением следователя, и в то же время изо всех сил старался делать вид, будто его совершено не смущает визит. Врет доктор, боится он, вон как усы подрагивают, а на лбу испарина, надо полагать, не от чаю пани Терезы выступила, и красные пятна на щеках не просто так, они тоже говорят, что Охимчик нервничает. А с чего бы? Уж ему-то чего боятся, когда к событиям в доме Камушевских он прямого отношения не имеет. Или имеет? Когда нервозность Юзефа достигла критической отметки — явно задрожали руки. Совсем как у деревенского пьяницы, ухватившего вожделенный стакан с самогоном, Палевич решил начать беседу.

— Весна в это году поздняя выдалась…

— Ваша правда, — поспешно ответил пан Охимчик. — Совсем недавно потеплело, а до того морозы и морозы, прям напасть какая-то…

— Вроде волков.

— Что? Ах, вы про это. — Показалось или Юзеф в самом деле облегченно вздохнул. Нет, ну, конечно же, показалось, с чего бы ему испытывать облегчение, когда разговор завернул на волчью тему. Волки ж это совсем рядом с оборотнем.

— Про это.

— Волки всегда тут водились, и каждый год они то овцу зарежут, то корову…

— То человека.

— От чего не было, того не было. На людей не нападали, даже зимой, в морозы, а уж по весне-то и подавно, зачем им человек, когда в лесу зверья хватает?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. — Охимчик шумно отхлебнул из кружки. — Это не волк Олега убил, и не оборотень.

— Не верите в оборотня?

— А вы, вы верите? — В голубых глазах Юзефа Палевич увидел вызов. Вот чудо, с чего бы доктору храбриться. — Не верите. И правильно делаете, нету оборотня, и не было никогда.

— А Вайда, которую в лесу бросили, как же? Неужто врет легенда?

— Все легенды врут, одни больше, другие меньше. — Охимчик постучал пальцем по подстаканнику. — Коли вам так уж интересно, то могу рассказать, как все было на самом деле.

— А вы знаете?

— Знаю. Сейчас поймете откуда. Итак, князь Богуслав, вернувшись домой, обнаруживает, что его предполагаемая невеста понесла от другого. Того другого он убил — сущая правда — а Вайду после извращения князя никто больше не видел. Так?

— Так.

— И дальше появляется сказка, будто бы Богуслав бросил бедняжку в лесу, на растерзание волкам. Так?

— Так.

— Не так. — Юзеф усмехнулся с видом победителя. — Это чернь выдумала, на самом деле князь оставил ее в поместье, просто запер, чтобы разговоры не шли. Он насмешек боялся очень, вот и сидела Вайда под замком, пока не пришел срок рожать.

— И родила?

— Двойню. Мальчики. Сама Вайда при родах померла, ну, в те времена явление не редкое, а вот дети получились красивые и здоровые.

— И князь их вырастил? — Предположил Аполлон Бенедиктович. Надо сказать, история в изложении поселкового доктора выглядела куда как менее кровавой, зато гораздо более убедительной. И вправду, неужто князь Богуслав таким зверем был, чтоб беременную девушку в лесу бросать. Дикость какая!

— Не совсем так. Тут надо вспомнить, что у Богуслава была жена, немка, ее Каролиной звали, женщиной она была набожной, но некрасивой, и детей ей Господь не дал, оттого князь и развод получить жаждал, чтобы род не прервался. Но после предательства Вайды — а он расценил ее поступок именно как предательство — веры к женщинам у Богуслава не осталось, понял, что глупо менять одну жену на другую. Он поступил проще. В церковной книге значится, что Каролина Камушевская третьего верасня года тысяче шестьсот шестьдесят пятого от рождества Христова родила сына Августа. Между тем нигде нет ни слова о том, что Каролина была беременна, а это событие важное, о нем непременно упомянули бы.

— Думаете? А если она слазу боялась, береглась либо вообще из поместья уезжала?

Юзеф от предположений Аполлона Бенедиктовича лишь отмахнулся.

— В тот же день третьего верасня года тысяче шестьсот шестьдесят пятого от рождества Христова родила и некая панна, родная сестра убитого князем боярина. Тоже мальчика, которого нарекли Кшыштофом. Панна та была девицей незамужней, оттого прослыла в округе распутницей. Ей многое пришлось пережить, но от мальчика, которого она любила, как родного, она не отказалась. Молчите? И вопросов никаких не возникло?

Как ни странно, но вопросов действительно не возникло, пан Охимчик изложил историю вполне понятно. Князь Богуслав попросту разделил детей, одного мальчика усыновил, другого отдал родной сестре убитого им же отца, то ли в награду, то ли в наказание.

— Август стал наследницей всего состояния Богуслава, ему достался и дом, и награбленные князем сокровища — поверьте, раньше в поместье целые подвалы были забиты золотом и драгоценностями, само поместье, фабрики в Лодзи, заводы около Менска и Городни. А Кшыштоф рос под проклятьем незаконнорожденной, и после смерти приемной матери ему не осталось ничего, кроме долгов. Разве ж это справедливо?

Страницы: «« « ... 56789101112 » ... »»