Танго на цыпочках Демина Карина

Год 1905. Продолжение

Ночью Аполлон Бенедиктович лежал без сна, вспоминая слова утренней незнакомки. Она предрекала смерть, если Палевич не отступит. Но вот смерть для кого? Магдалена стала первой? Или же, наоборот, последней? И как он вообще мог забыть про крестик. Следовало сразу же расспросить Камушевскую, а вместо этого он, старый болван, растаял под взглядом серых глаз, позволил себе сойти со следа.

И вот результат — Магдалена мертва, и непонятно, является ли сие убийство продолжением сказки об оборотне, либо же оно суть проявление слабости характера Камушевского, у которого винные демоны взяли верх над разумом.

Мысль о винных демонах Аполлону Бенедиктовичу понравилась, была в ней некая поэзия, созвучная его теперешнему настроению, и философия, и оправдание сразу. Хотя, пожалуй, с оправданием стоит повременить.

Робкий стук в дверь не сразу привлек внимание Палевича. Да и на стук это было не похоже, так, царапанье какое-то, точно за дверью не человек, а, скажем, собака. Ну, это блажь, у пани Натальи даже левреток, которых ныне почитай во всех домах держат — мода такая — и тех не было.

— Кто там?

Тишина. За дверь сопит, ворочается зверь, судя по звукам, довольно крупный. Аполлон Бенедиктович ощутил, как по спине катятся струйки пота.

— Кто там?

Зверь заскулил, теперь уже он скреб по двери так, что та ходуном ходила. А скулеж перерос в рычание.

— Господи спаси и помоги. — Аполлон Бенедиктович перекрестился, правда, не особо надеясь, что сие поможет. Тварь снова заскулила.

— Иди отсюда.

Рычание.

— Иди. Вон. Пшла в лес. — На всякий случай Палевич подпер дверь стулом, защита, конечно, слабая, но на пару минут зверя, ежели тот станет рваться внутрь, задержит. Гораздо больше надежды на револьвер, пули, правда, не серебряные…

Ну уж нет, запугать себя он не позволит! Мысль об оборотне Аполлон Бенедиктович отмел с ходу. Какой оборотень, когда кто-то — ох и тяжко же придется этому шутнику, когда Палевич его отыщет — притащил в дом собаку и науськал ее на следователя. Зачем? Чтобы напугать. Будь на месте Аполлона Бенедиктовича человек более суеверный, он бы на следующее же утро после сего происшествия уехал бы восвояси, а с Палевичем такие шутки не пройдут.

Тварь больше не скулила, не царапалась, но и не ушла. Аполлон Бенедиктович слышал ее тяжелое дыхание и тихое, на грани слышимости, повизгивание, и запах. Псиной воняло так, что глаза слезились.

— Ну и чего ты сюда пришел? — Палевич решил обращаться к зверю, как к мужчине, оборотень, как-никак. Первый страх исчез, оставив после себя усталость и раздражение. Вместо того, чтобы спокойно отдыхать в теплой мягкой постели после тяжелого дня, он вынужден, сидя на холодном полу, беседовать с собакой, а в том, что за дверью именно собака, Аполлон Бенедиктович уже не сомневался.

— Как тебя зовут?

Тварь зевнула, настолько явно и заразительно, что Палевич, не удержавшись, тоже зевнул. Утомленное тело требовало отдыха.

— Ты же не станешь сюда лезть? Правда? Лежи себе за дверью, а я тут посижу, с тобой, чтобы тебе скучно не было.

Зверь заворочался, но бросаться на голос не стал.

— Ты вот скажи, кто тебя сюда привел, а? Молчишь? Ну, молчи, пастью-то говорить несподручно. Хотя, думаю, умей ты разговаривать, побеседовали бы мы неплохо…

Собака вздохнула, Аполлон Бенедиктович тоже вздохнул. Глупо это как-то, не солидно, следовало бы лечь в кровать и заснуть спокойно, дверь-то крепкая, выдержит, а, в случае чего — к примеру, ежели тварь все-таки станет внутрь лезть — Палевич проснется, но страшно же. Чудится, что, пока ты беседуешь с этою тварью, все будет спокойно, а, стоит замолчать иль отойти, и тварь забеспокоится, снова царапаться начнет, скулить, рычать или еще чего похуже. Какой уж тут сон.

— Ведь ты ж не сам явился, правда? В дверь-то постучали сначала, да? Не дождались, правда, пока открою, что странно. В высшей степени странно. Чего уж проще — я открываю, а ты на меня прыгаешь, и конец следствию. Ты не молчи, не молчи, подай голос.

За дверью было тихо. Ушел зверь или затаился?

— Эй! — Аполлон Бенедиктович постучал по дереву. — Отзовись.

Собака на стук не среагировала. Неужто и вправду ушла? Открыть, что ли, проверить? А, если нет? Сталкиваться нос к носу с собакой Аполлону Бенедиктовичу не хотелось, он с детства собак боялся.

— Заснул, что ли?

— Аполлон Бенедиктович?

От неожиданности Палевич едва не нажал на спусковой крючок. А в следующее мгновение сообразил, что это не собака заговорила вдруг человеческим голосом, а пани Камушевская за дверью стоит.

— Аполлон Бенедиктович, с вами все в порядке?

— Пани Наталия?

— Я. — Это простое, спокойное "я" окончательно убедило Палевича, что он не бредит. Или все же бредит, и никакого зверя не было, а все приснилось? С трудом поднявшись с пола — спина внезапно разболелась, видать, с неудобной позы и сквозняков — Аполлон Бенедиктович открыл дверь. А уж потом понял, что делать этого не следовало. Не потому, что за дверью его ждал мифический оборотень, говоривший голосом Натальи Камушевской, а оттого, что вид у Палевича был весьма и весьма конфузный. В мятой пижаме, которая ко всему оказалась чересчур велика и оттого сбилась вокруг тела немыслимыми складками, взлохмаченный, с дикими глазами и револьвером в руке. Увидев оружие, пани Наталия испуганно ойкнула, и Аполлон Бенедиктович смущенно спрятал руку с проклятым револьвером за спину.

— Прошу прощения.

— Что случилось? — Свеча в руке Натальи казалась нестерпимо яркой, точно маленькое коптящее солнце, взобравшееся на вершину восковой горы. Но у солнца не доставало сил отогнать сумрак, оттого вместо света получалась тьма. Палевич не мог смотреть на свечу и не видел ничего за спиной хозяйки дома. Зато видел страх на ее лице, он бежал по щекам вместе со слезами и высыхал солеными дорожками впечатываясь в кожу. Аполлону Бенедиктовичу вдруг захотелось прикоснуться пальцем к дорожке и стереть ее, чтобы проклятый страх больше никогда не касался этого лица. Желание было таким острым, что Палевич отвернулся.

— Что случилось? — Повторила вопрос Наталья. — Мне не спалось, знаете ли. Я пыталась заснуть, но не могла, все думала, как там Николя и хотела… Хотела пройтись. Иногда помогает от бессонницы, если просто погулять.

— Помогает. — Разговаривать, не видя ее лица, было проще.

— Что?

— Говорю, если погулять, то иногда помогает. А лучше молоко с медом, первое средство от бессонницы.

— Да, конечно. — Она смутилась, это чувствовалось по голосу и по тому, как чернильными каплями брызнули в стороны тени — свеча-солнце на какую-то минуту вспыхнуло и засияло почти так же ярко, как солнце настоящее.

— Я случайно мимо проходила, и слышу: вы говорите с кем-то, а никого нету.

— Значит, никого не было? — Палевич обернулся и с сомнением поглядел на позднюю гостью. Вернее, хозяйку, гостем в этом доме был он, о чем не стоило забывать.

— Никого. — Просто ответила пани Наталия. — Совсем никого.

И, перейдя на шепот, добавила.

— Здесь по ночам никого не бывает.

— Отчего?

— Слуги в пристройке ночуют, так Олег положил, ему не нравилось, что ночью кто-то мог по дому ходить.

— Значит, и теперь никого нет?

— Только я и вы. Мне страшно. Я всегда боялась одиночества. — Она поплотнее закуталась в ту же белую шаль, которая грела ее сегодня вечером. — И когда Олег с Николаем уезжали… Олег смеялся над моими страхами, он-то никого и ничего не боялся, он вообще был… Особенным. А с кем вы разговаривали?

— С собакой.

— В доме нет собак. — В голосе пани Натальи мелькнуло удивление.

— Разрешите? Свет на минутку.

Она молча протянула кованый подсвечник. Тяжелый, неужто в доме не нашлось ничего более легкого и уместного для ночных прогулок? Впрочем, сам подсвечник Палевича интересовал постольку поскольку, ему нужно было убедиться, что ночной гость или гостья — не наваждение. Поднеся свечу к той стороне двери, которая выходила в коридор, Аполлон Бенедиктович с немалым облегчением увидел на дереве не слишком глубокие, но широкие и длинные царапины.

— А это, по-вашему, что?

Пани Наталья, увидев явные следы присутствия в доме зверя, не стала кричать или плакать или требовать охрану и немедля, нет, она с тихим стоном осела на пол.

Доминика

Я ждала, с самого утра ждала, а Лара все не звонила. Почему? Может быть оттого, что на улице день, а я читала, будто призраки появляются исключительно по ночам. Но звонила же она и днем. Не понимаю. Ведь она сама же сказала, чтобы я ждала звонка, я и жду. Голова болит, это от солнца, я плохо переношу солнце и жару вообще. Тимур вон заснул, хорошо ему, он всерьез не воспринимает, думает, будто это все шутки. Какие шутки, когда… Но с Салаватовым не так страшно, он, хоть и злой, но надежный, не бросит наедине с призраком.

С другой стороны, если это действительно чья-то идиотская шутка — не понимаю, правда, каким хладнокровным беспринципным ублюдком нужно быть, чтобы так "шутить" — то Салаватов убийца. Все вновь возвращается на круги своя, прежняя ненависть, прежние сомнения, прежние выдумки — когда-то я старательно придумывала ему оправдания, но не сумела. Точнее, все оправдания перевесил один-единственный факт: Лара — моя сестра, и убийца ее должен понести наказание, кем бы он ни был.

Сразу после больницы — тогда у меня были еще деньги, и Ларины картины, и кое-какие вещи, которые можно было продать — я закрутила роман. Мужика подцепила в баре, его звали Васей, он был женат, неплохо устроен в жизни и любил молоденьких дур, вроде меня. Вася искренне полагал, будто я влюблена в него по уши, а я просто пыталась выжить из себя Салаватова. Одно дело, когда он — жених моей сестры, тут можно лить слезы и тайно вздыхать, наблюдая за ним исподтишка и глупо хихикая над каждой шуткой, и совсем другое, когда он — убийца. Ларин убийца. Тут уж я не имела права на любовь, тут должна была остаться одна лишь ненависть. Вот я ее и растила, точно редкий, капризный цветок, а отвращение к Васе — животик, мясистые губы и неистребимый запах пота — послужило этому цветку своеобразным удобрением. Однажды я не выдержала и рассказала Васе все, что о нем думаю. Наверное, не следовало, Вася по сути неплохим мужиком был, подарки дарил, а однажды даже цветы принес…

Тимур во сне хмурится, серьезный такой, даже смешно. А Лара не звонит.

Вечером — девять часов, по-моему, это вечер, даже если за окном все еще светло — вечером мы поссорились. Из-за пустяка, ерунды какой-то, на которую в другое время и внимания не обратили бы. Я была зла на Лару — она так и не позвонила, на лето, на жару, на головную боль, из-за которой тяжело было не только думать, но и дышать, и на Салаватова. Он проспал целый день, а, проснувшись, стал читать мои газеты и комментировать прочитанное. Вот на какой-то из статей мы и срезали. Он доказывал, что…

Впрочем, не важно, что он там доказывал. Не прав был и все. Мог бы и уступить, видел же, в каком я состоянии. Слово за слово — и я высказала Тимуру все, что о нем думала. Господи, Господи, Господи… Да он же вышвырнет вон из квартиры, и тогда Лара позвонит домой и будет ругаться. Я не могу, когда она на меня ругается.

Пришлось извиняться. Ненавижу извиняться, особенно если чувствую, что права. Салаватов выслушал молча, кивнул и ушел курить на балкон, а мне еще хуже стало. Мы же съездили на кладбище, как она просила. Я розы привезла, ей нравились розы, тогда почему не звонит?

На часах уже почти девять. Тимур, лежа на кровати, смотрит телевизор, меня игнорирует. Обиделся, значит. Но я же извинилась! Чувствую себя полным ничтожеством: за что ни возьмись, все из рук валится. Правильно Лара говорила: бесталанная я, и никчемушница, даже извиниться толком не умею. Лара бы на моем месте давно помирилась, и не она бы прощения просила, а он.

Ненавижу себя.

Телефон молчит. Не выдержав, проверяю, есть ли гудки — а, вдруг, на линии обрыв? Гудки есть, продолжаю ждать.

Тимур, бросив что-то резкое в спину, уходит на кухню. Снова я одна, я и телефон, и невидимый поводок между нами. Раздражение выплескивается через край, если не дать ему выход — умру, лопну от злости в прямом смысле слова. Или череп от боли треснет.

Тимур

Вечером жара спала, стало легче дышать, и мысль о еде не казалась столь уж отвратительной. Наоборот, Тимур понял, что, если немедленно не съест хоть что-нибудь, то непременно помрет. Прямо на диване и помрет. Или на кухне, у холодильника, в котором вдруг потерялась банка с килькой. Килечка в томате, его любимая, и хлебушек свеженький, и помидорчик с огурчиком… Салаватов аж застонал, предвкушая удовольствие.

— Жрать будешь? — Поинтересовалась Ника, вечно ей надо все испоганить, сидела бы дальше у своего телефона, точно шавка, поджидающая хозяйку, у дверей магазина, так ведь нет — на кухню приперлась, то ли его караулить, то ли своим видом на нервы действовать. От тихой девочки Доминики, которая утром трогательно обмакивала розы салфеткой, чтобы не сгорели, не осталось ничего. Девушку словно подменили за то время, пока он спал. Любое предложение в штыки встречает, а из-за дурацкой статьи о дурацких же полтергейстах, ворующих со склада железнодорожные рельсы, вообще поругались. Дурдом.

— Не жрать, а кушать. Хочешь? — Тимур протянул ей горбушку хлеба, и баночку поближе подвинул. В данный момент у него не было желания ссориться или отношения выяснять, хотелось просто сидеть и кушать кильку в томатном соусе, закусывая хрустящим огурчиком, и наслаждаться вкусом, тишиной и прохладой, которой завтра не будет.

Ника хлеб взяла и, дотянувшись вилкой до жестянки, выковыряла жирное рыбкино тельце. Некоторое время ели молча, Доминика даже повеселела, и Салаватов расслабился. Оказалось, зря.

— Из-за чего вы ругались? — Спросила Ника, облизывая жирные пальцы. — Ну, я же помню, что вы все время ссорились, только не помню из-за чего.

— А Лара что говорила?

— Говорила, что ты ущемляешь ее свободу, хочешь полностью поработить ее, подчинить себе, а это неправильно. — Доминика зевнула и потерла глаза. По всему видно: спать ей хочется неимоверно, уже которые сутки на ногах, да и нервы у девочки не железные, того и гляди сорвется. Сказать, чтобы легла и выспалась, пока есть такая возможность — кто знает, чего их в будущем ждет, так ведь не послушает же. Самостоятельная очень. Будет сидеть, скатывая из хлеба шарики, зевать и долбить его вопросами, точно дятел сухое дерево, до тех пор, пока не рухнет под стол от усталости. Или Тимур, не выдержав напора, не сбежит.

— Ты собственник?

— Нет.

— Тогда в чем дело? Не молчи.

В чем дело? Дело было не в чрезмерной ревнивости Салаватова или в его желании подчинить Лару своей воле, дело было в героине. Между Лариным "хочу" и Тимуровым "нельзя" пролегла тонкая граница белого порошка. Непреодолимая черта. Адский рубеж, впрочем, Лара называла героин "райским" порошком, выходит, и рубеж тоже райский. Салаватов упрямо втолковывал "ты должна завязать", а она слышала лишь одно слово — "должна", и взрывалась в праведном негодовании, утверждая, будто никому ничего не должна, а, если и должна, то уж точно не Тимуру. Тогда он попробовал шантажировать, угрожая, что разорвет отношения, но, оказалась, на отношения Ларе плевать было, разрыва она не боялась. Она вообще ничего не боялась. Салаватов говорил о смерти, он в ответ предлагала разделить смерть на двоих, во имя любви, во имя вечности. Лара не желала понимать, что ему такая вечность не нужна, ему хватает и реальной жизни, ей же требовался свой собственный мир и собственные крылья из белого порошка.

— Не молчи, а то мне спать хочется.

— Иди и спи.

Ника лишь фыркнула, еще чего, жди больше, так она и уйдет, оставив Тимура наедине с воспоминаниями, это ведь и ее воспоминания тоже.

— Ты говоришь, что не убивал… — Доминика погладила темную поверхность столешницы, скатывая хлебные крошки в одну кучу. — Но тогда кто?

— Хороший вопрос. А, главное, какой неожиданный. — Пробубнила Сущность.

— Не ерничай, — приказал ей Тимур. — И вообще помолчи пока.

Сущность, пробурчав нечто относительно особенностей Салаватовского интеллекта, послушно заткнулась. Вот и умница, а вопрос действительно хороший, такой хороший, что Тимур за шесть лет до ответа не додумался.

— Кто тогда? — Не сдавалась Ника. — У нее не было врагов, кроме… — Доминика, сообразив, что чуть не ляпнула откровенную ложь, пристыжено замолчала.

— Договаривай уже: "кроме тебя". Ты ведь это хотела сказать? Я был первым и, можно сказать, единственным врагом твоей сестры. Так, что ли?

— А, хочешь сказать, не так? — Ника даже раскраснелась от обиды. А глаза-то, глаза! Сверкают, точно болотные огоньки в ночи.

— Лара ссорилась с тобой. Она вообще мне сказала, что с тобой разойдется, она даже уехать хотела!

— Куда?

— На Мальту! Кажется, на Мальту. Или на Мальдивы? Не помню. — Ника, опустив голову, гоняла хлебные крошки по столу. Со стороны это выглядело забавно. Со стороны вся эта ситуация выглядела забавно. Кухня, пустая банка из-под кильки в томате, сольничка с трещиной, бумажные салфетки, хлебные крошки и два усталых, раздраженных человека.

— Вспомнила. Лисий остров. Остров, понимаешь? Остров у меня с Мальтой ассоциируется, а она собиралась на Лисий остров. Она там с подругой побывала и понравилось очень.

— Никогда о таком не слышал.

— И я. — Призналась Ника. — Она не мне говорила, кому-то другому, я просто услышала… случайно.

Тимур с изумлением смотрел, как она краснеет, сначала заполыхали предательским багрянцем уши, потом щеки и напоследок шея. Даже на подбородке появилось крупное малиновое пятно.

— Ну да, да! Я подслушивала! — Ника закрыла лицо руками. — Мне стыдно, но я подслушивала. Не специально, она просто не знала, что я дома. Лара говорила, что совсем скоро она освободится… правда, я не совсем поняла от чего она освободится, ее же никто не держал. В общем, освободится и уедет на Лисий остров, и чтобы этот второй, с кем она разговаривала, не беспокоился, денег хватит до конца жизни.

— Погоди, — Тимур вдруг понял, что ощущает ставшая на след гончая. — Когда это было?

— Не помню.

— Ника, милая, давай, вспомни, это важно.

— Ну… — Она прикусила мизинец и зажмурилась. — Дня за три до… До смерти. Я ведь, я еще поэтому решила, будто… Ну, она же бросила бы тебя, и уехала с кем-то другим…

— А почему ты решила, что она разговаривала не со мной? — Тимур совершенно точно знал: такого разговора между ним и Ларой не было, и про Лисий остров он впервые слышит, однако Никины впечатления сейчас единственная ниточка.

— Не знаю. Она не называла имени, но я сразу решила, что это не ты. С тобой она по-другому разговаривала.

— Как?

— Уверенно. Надменно даже, а тут как-то заискивающе, будто выпрашивала внимание у этого человека. Она в него влюблена была и боялась, что он откажется ехать. — Уверенно заявила Доминика, выгребая хлебной корочкой остатки масла из банки. — Так разговаривают только с теми, кто очень-очень дорог и кого боишься потерять. Прости.

За что прощать? За не вовремя сказанную правду? Лара была влюблена и собиралась сбежать со своим избранником на Лисий остров, но ее убили. Побег не состоялся.

— Потом уже… После суда и… — Ника вдруг запнулась, точно поперхнувшись хлебной крошкой, — и другое… меня некоторое время не было дома. Но когда вернулась, я все ждала, что он позвонит, придет, поддержит. Сутками сидела у телефона, как сегодня.

— А он не позвонил.

— Не позвонил. — Ника потерла кончик носа, словно таким образом пыталась отогнать слезы. — Я вот думаю, что, наверное, он ее не любил. Она любила, а он нет. Так часто бывает.

Бывает, и не часто, а почти всегда. Вот Тимур, он ведь тоже любил Лару, обожал до потери памяти, до предательской дрожи в коленях, до готовности прощать все и даже больше, а она? Считала, что так и должно быть. Лара не отвергала его любовь, она ее попросту игнорировала.

— Что ты еще знаешь о нем?

— Ничего. Я даже не совсем уверена, что это "он", а не "она". Я ведь имени не слышала, и вообще слышала очень мало, Лара, догадавшись, что она не одна в квартире, разговор свернула.

— И не выясняла потом?

— Нет. Мне… Мне стыдно было. Ларины друзья они… они особенные, а я кто?

Ларины друзья — подонки и паразиты, которые гуляли на Тимуровы деньги и при этом фыркали ему же в лицо. Дескать, бизнесмен, толстосум, куда ему понять высокие материи искусства и сложные терзания тонкой души творца. При этом творцы жрали водку, ничтоже не сумняшеся, запивали ее пивом или шампанским — выбор напитков определялся "творческим" настроением — потом блевали и, мучаясь похмельем, изрыгали друг на друга тонны яда. Если бы не Лара, которая нежно называла тварей сиих "богемой", Тимур живо разогнал бы эту шайку по домам.

Если бы не Лара… Они на героин ее подсадили. И убили потом. И этого "принца" следует искать в той же тусовке.

— Зачем. — Вяло осведомилась Сущность, которая уже отчаялась достучаться до Тимурова разума.

— Затем.

Мой дневничок.

Алик слово держит, досняли картину — отдыхаю месяц или даже больше. И бабки платит, неплохие, между прочим. Откладываю, зачем — сама не пойму. Хотя, на что мне их тратить, когда нас Тимур содержит, да и отцовские запасы еще есть, знаю только, что деньги лишними не бывают. Плохо, что таблетки перестают действовать, а тогда такая тоска наваливается, что хоть вешайся. Кругом одни уроды. Мужики совсем офигели, думают, что раз я в кино снимаюсь, то каждому давать должна? Ладно, Алик меня на крючке держит, Федор Федрыч, режиссер наш, с ним нельзя ссорится, но какого ко мне все эти операторы, осветители и прочая шушера лезет? Пожаловалась Алику, тот только посмеялся.

Зарастаю грязью, я физически чувствую, как она остается на мне, врастает в кожу, в душу, в сердце. Тимур и тот противен, хотя он-то ни в чем не виноват.

Мужиков вообще ненавижу. Тупые, похотливые животные. Не могу писать, стоит взять кисть, и руки словно каменеют, хочется сидеть и плакать.

Доминика

В пакете, который я наконец-то решилась вскрыть, оказался фотоальбом, наш с Ларой старый фотоальбом, с ободранными краями, трогательно-слюнявыми щенками на обложке и дарственной надписью «Ларочке на день рожденья от Машули!». Помню, Ларе подарок дико не понравился и, обидевшись на Машку за небрежение — подарки для Лары следовало выбирать необычные, оригинальные или, по меньшей мере, дорогие — не разговаривала с ней недели две. А альбом мне отдала, сказав, что для меня он в самый раз.

Я не протестовала, мне альбом понравился, особенно фото на обложке — два крошечных щенка, похожих друг на друга, пытаются выбраться из плетеной корзинки. Я даже какое-то время фотографии собирала, трепетно раскладывала и оставляла внизу глупые надписи, вроде «Мы с Ларой, Москва, 1999 год». Занятие в скором времени надоело, и фотки пошли уже без подписей, а потом альбом и вовсе куда-то запропастился.

Лара забрала с собой? Мысль шальная и нелогичная. Тимур же на пальцах доказал, что Лара умерла, это просто кто-то, прикрываясь ее именем, сводит меня с ума. Но альбом, откуда у этого гипотетического «кого-то» наш фотоальбом?

Открывать страшно, что внутри? Фотографии, как раньше или еще один неоспоримый факт Лариного возвращения? Альбом я разглядывала минут пятнадцать, да, я — трусиха, и мне требуется время, чтобы собраться с силами и заглянуть внутрь. Итак, считаю до трех. Один, два… два с половиной… два с четвертью…

Да ладно, в конце-то концов, сколько можно в детство играть! Разозлившись на себя, я мужественно открыла альбом. Ничего. Пусто. Ни одной фотографии, только подписи и остались. «Лара и Алик». «Лара и белое счастье». «Лара на съемках «Спящей красавицы»»… Бред, ерунда какая-то, Лара никогда в жизни не снималась в кино, уж я-то знаю, она бы непременно похвасталась. «Спящая красавица», это такой детский фильм, да? А что такое «белое счастье»? И про Алика слышать не доводилось. Артем среди знакомых был, Артур тоже, может, имеется в виду Лешка? Алексей — Алекс — Алик? Была бы фотография, я б точно сказала, а так…

А так я перевернула весь альбом с нулевым результатом. Пусто. Глупость какая, зачем присылать мне пустой фотоальбом со странными подписями, очередной трюк неизвестного шутника? Ладно, покажу Тимуру, может, он догадается, что означают эти странные надписи.

Посылку с того света он рассматривал с таким выражением лица, что я сочла за благо отойти подальше, все-таки Салаватов — личность нервная, еще наорет. Правда, чем его разозлил альбом — не понятно. Впрочем, сам альбом мне тоже не понятен, а вот Тим, судя по его виду, знает гораздо больше, чем говорит. Спросить? А он ответит?

Я тихонько сидела в кресле, ожидая, когда Салаватов закончит осмотр. Долго он копается, разве что в лупу не рассматривает, а у меня на языке вертится тысяча вопросов, но задам я их чуть позже, пусть он сначала успокоится.

— Выброси в мусорное ведро. — Вынес свой вердикт Салаватов. — Хотя нет, погоди, спрячь лучше, думаю, он нам пригодится.

— Для чего?

— Фотографии вставлять. У тебя есть фотографии?

— Какие? — Я окончательно перестала его понимать, если шутит, то шутит неудачно.

— Всякие. В общем так, чудо мое, завтра… Завтра… Что у нас завтра?

— Среда.

— Хороший день, но я не о том. В общем, завтра мы едем к тебе и осматриваем, во-первых, квартиру, во-вторых… Ларины вещи остались?

— Конечно. — Я даже возмутилась, как он мог подумать, что я способна выбросить ее вещи.

— Значит, посмотрим их тоже.

Тимур

Фотоальбом со щенками оказался неприятным сюрпризом, гораздо более серьезным свидетельством воскрешения Лары, чем все звонки вместе взятые. У свидетельства плотные страницы с пластиковыми кармашками, в которые полагается вставлять снимки, и дарственная надпись. Ника сказала, будто пакет с альбомом прислали почтой, и Тимур гадал: правда эта или очередной хитрый ход в непонятной ему игре. Для хода чересчур мудрено, для правды — слишком откровенно.

«Белое счастье», «Спящая красавица» — с этим все понятно, «счастье» — это героин, белый порошок, который приносит радость. «Красавица» — фильм. Порнофильм. Про эту часть Лариной жизни Тимур знал очень-очень мало, точнее, почти совсем знал, пока не началось следствие, вот тогда все и всплыло, и «Спящая красавица», и «Белоснежка», и еще пяток лент с невинными названиями и отнюдь недетским содержанием. Самое забавное — никто не поверил, что Тимур не знал. Ну, конечно, это же так глупо — жить с девушкой, считать ее своей невестой и не знать, что она — порноактриса. «Порноневеста» — идиотски пошутил один из… Впрочем, не важно, что было, то было, не стоит вспоминать.

А вот Ника, знает или нет? На личике детская растерянность и искреннее любопытство, впрочем, девочка — хорошая актриса.

— Вся в сестру. — Вякнула Сущность и тут же скрылась, дабы избежать хозяйского гнева. Знает же, что Тимуру эти воспоминания неприятны.

Ника-Ника-Доминика, что же с тобой делать-то?

В прихожей очень вовремя зазвонил телефон.

— Ну, чего сидишь? Тебя, небось.

Ника лишь глубже вжалась в кресло, похоже, она не испытывала ни малейшего желания общаться с умершей сестрой. А придется. Тимур, двумя пальцами подняв ее за шкирку — весила она не больше котенка — потащил в коридор.

Ника

Хамло и быдло! Урод законченный. Придурок. По какому праву он обращается со мной подобным образом? Я еще терпела все его плоские шуточки, косые взгляды и упрямое молчание, однако хватать меня руками за шею, это, право слово, уже чересчур.

Впрочем, стоп. Здесь — Тимурова территория и он вправе поступать, как ему заблагорассудится, вот выставит меня, тогда…

— Трубку бери. — Приказал Салаватов, и рука сама потянулась к аппарату.

— Алло?

— Здравствуй, Ника.

— Здравствуй.

По голосу чувствовалось Ларино раздражение.

— Ты где гуляла? Я звоню, звоню, а ты трубку не берешь. Ты начала меня избегать?

— Нет.

— Ложь. Ты стыдишься, стесняешься, что я была не такой, как тебе казалось. — Она обиженно замолчала.

— Лара…

— Что Лара? Что Лара? Только и могла твердить «Лара» да «Лара»! А сама, небось, рада, что избавилась от меня. Ничего, скоро мы снова будем вместе.

— Я не хочу…

— Не хочешь… Никто не хочет умирать, все боятся, а, на самом деле, в смерти — истинный покой, истинное наслаждение, и скоро ты это поймешь. Потерпи немного.

— Лара, зачем мне умирать?

— А зачем люди вообще умирают? — Голос потеплел, в нем появились медовые нотки, от которых у меня по коже побежали мурашки. — Им надоедает жить и раз… Смерть. Ты ведь хотела… Пробовала… Пыталась, но не вышло, но теперь, милая сестричка, у тебя все получится. Ты должна умереть и, если надеешься, что Тимур спасет, то, вынуждена предупредить — если он станет вмешиваться, то…

— Умрет?

— Нет. Его время еще не пришло, смерть нужно заслужить, а Салаватов вернется туда, куда пришел. Дай ему трубку. — Попросила Лара. — Дай трубку, я знаю, что он рядом.

Тимур кивнул. Он что, слышал? Или по выражению лица догадался? Скорее всего. Я никогда не умела скрывать чувств. А вот на Салаватова смотри — не смотри, ничего не поймешь, лицо каменное, в глазах — ледяные пустыни Арктики, Антарктики и обоих полюсов. Правда, не совсем уверена, что это не одно и то же.

Слушал он минут пять, причем молча — «угу» и «ага» — не в счет — а потом взял и повесил трубку.

— Ну?

Тимур пожал плечами.

— Что она сказала?

— Ничего.

Значит, делиться со мной информацией Салаватов не желает, только я не отстану, помирать-то не охота, пусть даже за чертой меня ожидает вечное счастье, в которое, впрочем, не слишком-то и верится.

Тимур прошествовал мимо, точно океанский лайнер мимо захудалой рыбацкой шлюпки. На кухне спрятаться решил, подлый трус? Внезапно мне стало смешно. Нет, ну сами подумайте, два взрослых человека живут так, как хочется не им, а какому-то голосу в телефоне. Призрак… С каждым днем я все больше начинаю сомневаться в его существовании. Если думать, что призрак — чья-то шутка, то она затянулась. Если это не шутка, тогда что?

Ответ сам пришел на ум. Если не шутка, тогда угроза. Меня собираются убить, о чем любезно предупреждают.

Тимур

Разговор получился непростой, был момент, когда Салаватов почти поверил, что Лара жива, не хватило пустяка — искренности. Вот оставалось в глубине души этакое неприятное ощущение, что тебя дурят. На первый взгляд все вроде бы так, а, стоит копнуть глубже, и…

Нет, звонит не Лара и даже не ее призрак. Звонит человек и у человека этого имеется цель, которая неким непостижимым образом касается Никы и его, Тимура. Но в чем заключается эта цель? Убить? Свести с ума? Чересчур сложно, есть и гораздо более простые способы избавиться от неугодного человека.

Однако сколько Салаватов не пытался придумать подходящее объяснение, в голове оставалась блаженная пустота. А еще внимательный Никин взгляд натирает затылок, ну нельзя же так смотреть, право слово.

— О чем думаешь?

— Ни о чем.

— Ага.

Это ее «ага» совершенно ничего не означало, Ника таким вот нехитрым способом пыталась поддержать беседу, но вот Тимуру совершенно не хотелось беседовать. Девушка обиженно засопела и, забравшись на кровать с ногами — носочки белые, детские с красными кубиками сбоку, а на правой коленке темное пятно, где она только успела синяк поставить? — принялась нервно листать книгу. Судя по тому, что книгу Ника держала вверх ногами, текст ее не интересовал.

— Спать пора.

— Не могу. — Она отбросила книгу в сторону. — Не могу спать, все время ее вижу. И слышу, что это я виновата, что, если бы раньше заглянула, то могла бы спасти. А я плеер слушала и не заглянула! И она умерла! А ты…

— Сел. — Подсказал Салаватов.

— Сел. — Повторила Доминика. — Как тебе там… было?

— Плохо. — Рассказывать подробности Тимур не собирался, Ника же не желала довольствоваться малым. Ника желала знать. Малахитовые глаза влажно блестели, от ее выжидающего, внимательного взгляда становилось неуютно.

— Ты говоришь, что не убивал. Но тогда почему признался в конце?

— По кочану. Лучше книжку почитай. Или телевизор посмотри.

Она не шелохнулась. Ждет, ну и пускай себе ждет на здоровье. Почему признался? Да потому, что добрый дяденька адвокат четко разъяснил разницу между шестью и шестнадцатью годами. Или больше. Адвокат сумел найти подходы к обвинению, и приговор стал тем консенсусом, к которому в результате долгих споров, пришли стороны. Вопли Салаватова о своей невиновности никого-то и не интересовали. Это уже потом он понял, что каждый второй — если не каждый первый — отрицал свою вину, а улики против Тимура были железные, даже железобетонные. И адвокат, который говорил, что Салаватов еще легко отделался, не врал. Только вот Тимуру от этого было не легче.

— Завтра пойдем к тебе.

— Зачем? — Кажется, она испугалась, интересно, с чего бы, вроде бы он пока ничего ужасного не предложил.

— Там увидим. А теперь спать.

Доминика подчинилась, она всегда была очень послушной девочкой.

Год 1905. Продолжение

Привести пани Наталью в чувство оказалось задачей не из легких: на похлопывание по щекам она не реагировала, нюхательных солей Аполлон Бенедиктович с собою не возил, а холодную воду госпожа Камушевская сочла бы оскорблением. Ох уж эти женщины. Посему Палевич ограничился тем, что, подняв хозяйку дома на руки — она оказалась удивительно невесомой, словно сотканной из предрассветного тумана — положил ее на кровать.

Бедная, бедная девочка, сколько же всего ей пришлось пережить, а сколько еще предстоит. Следствие, судебное разбирательство, не приведи господь, суровый приговор брату и слухи, слухи, слухи… Порою сплетни ранят гораздо сильнее ножа или пули.

— Вайда? — Пани Наталья открыла глаза. — Вайда?

Аполлон Бенедиктович откашлялся, чтобы обратить на себя внимание. А ну как она ничегошеньки не помнит и сейчас закричит со страху? Но госпожа Камушевская, сев на кровати, лишь кивнула, надо думать, благодарила за участие.

— Вайда была здесь? Вы ее видели?