Поселок. Тринадцать лет пути. Великий дух и беглецы. Белое платье Золушки (сборник) Булычев Кир

Определив давнюю свою мечту, привязав ее к действительности, Эдик Пугаев остановился на автомобиле. Отсутствие валюты его ничуть не смущало. В багаже у него хранилась сотни простых и химических карандашей, несколько деревянных расписных ложек и три плоских флакона с одеколоном «Зимняя сказка» — все вещи на Востоке, как известно, повышенного спроса. И пока за бортом судна голосили чайки, выпрашивающие подачку у туристов, Эдик все более и более утверждался в том, что делать ему дома без иностранного автомобиля теперь просто нечего.

Начал он с Афин, где хозяйка крошечной лавочки отдала ему за деревянную ложку десяток одноразового пользования зажигалок «Мальборо». Зажигалки эти Эдик загнал за семь долларов ребятам с полюса холода: они ведь не сходили на сушу, а потому не знали истинных цен. А за те семь долларов Эдик купил два бледно — розовых коралловых ожерелья, которые а тот же день сплавил симпатичным туристкам из Чувашии за две бутылки водки. Это была уже серьезная валюта. Имея за душой серьезную валюту, можно было передохнуть, поторговаться. «Семь долларов! — втолковывал ему упрямый грек на Родосе. — Семь долларов, ни цента меньше. Ведь это настоящая, эта морская губка!» Конечно, грек взял бы и драхмами, но Эдик был убедителен. «Два! — втолковывал он на пальцах упрямому греку. — Только два! И не доллара, а карандаша!..» Губка обязательно переходила к Эдику, а уж на судне он легко менял ее на необходимые вещи. Пять химических карандашей Эдик удачно отдал за чугунного похотливого сатира, но потом одумался, ведь на таможне чемоданы просвечивают и никуда этого сатира не денешь. Улучив момент, он отдал сатира за три деревянных ложки и два доллара стеснительной пожилой туристке из — под Ярославля.

Для Эдика стало привычным делом в любой толпе отыскивать в нужный момент знаменитого писателя Илью Петрова (новосибирского) и вешать ему на плечо свою красивую кожаную сумку. Петрова ни одна таможня не тронет. Он знаменитость! А если вдруг спохватятся и заглянут в сумку, висящую на плече писателя, он, Эдик, отобьется. От-то тут при чем, собственно? Сумка моя, не отрицаю, а водка не моя. Это, видно, Петров сунул ее в сумку. Пьет втихую, видно, козел!

В общем, Эдик в Греции не скучал, хотя, бывало, и его охватывала тоска. Скажем, в Микенаж, Кругом голые горы. Ни речки, на озера, ни поскотины, ни магазина. Трава выгорела, оливы кривые. Эдик ни за что бы не согласился жить в таком городе. Его тянуло в Стамбул. Уж там-то, знал он, «тоёта» не уйдет из его рук. Уж там-то он не останется без иностранного автомобиля!

К сожалению, на этом рукопись Ильи Петрова (новосибирского) заканчивалась.

— Ну и как? — захотел узнать я. — Вывез Эдик автомобиль из древнего Константинополя?

Илья взъярился. Вот всегда так: напишешь о достойном человеке — молчание, а ничтожество непременно вызовет интерес.

— Зачем ты делаешь из Эдика чудище?

— А разве это не так? — Илья был вне себя. — Мы собираемся в Будущее. В Будущее!.. А Эдик, он как грибок. За последние десять лет он съел десятки живых видов. Он убивает самое жизнь. Опасен сам образ его мышления. На твоем месте я бы подумал, брать ли с собой человека, который так много думает об Эдике? Не прочистить ли на всякий случай его мозги, чтобы не завезти в Будущее саму память об Эдике?

— Не преувеличивай. Для Будущего ты пока что автор «Реквиема по червю», а не повести «Ченч».

— Я бы и рад ее не дописывать, — совсем огорчился Илья, — но раскрыть тайную и явную суть эдиков — мой долг.

Вечером дождливого сентябрьского дня мы уходили в Будущее.

Выбор на участие в эксперименте выпал на моего друга. Новгородец не обиделся.

— Эта штука исчезнет? — спросил он, указывая на МВ, торчавшую посреди просторного зала.

— Еще как исчезнет! — хмыкнул мой друг. — А я даже не знаю, больно ли это.

— Не волнуйся, — успокоил я Илью. — Принцип действия МВ, он лежит вне механики. Но зато Будущее будет выглядеть самым реальным образом. Оно будет столь реально, что там запросто можно набить шишку на лбу. Поэтому — никаких вольностей, Илья. Если тебе зададут вопрос, постарайся ответить, но сам не заводи никаких бесед. Наше дело — прислушиваться, запоминать. Случайная фраза, анекдот, даже разговор о погоде — нам интересно все! Ведь это Будущее, которое создавали мы!

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………. странные, без форм фонари, даже не фонари, а радужные пятна мерцающего светящегося тумана, плавали в рыжей дубовой листве. Нигде не раскачивались бесконечные, закопченные, скучные, как сама скука, троллейно — трамвайно — электро — телефонные сети, та тусклая мертвая паутина, которая в конце XX века оплела все материки.

МВ мы оставили в плотных кустах сирени.

Парк или лес — мы не видели вокруг ни одного здания. Наверное, и наш институт давным — давно перенесли совсем в другое место, не говоря уже о деревянных домиках, которые когда-то окружали шоссе. Илья, конечно, не удержался, шепнул:

— Тут рядом дача писателя Курочкина. Давай заглянем к Курочкину, глянем на старика!

— Очнись! Какая дача? Какой писатель?

— Нам нужны люди!

Впрочем, волновался он зря. То тут, то там мелькали среди кустов, за деревьями, на зеленых газонах многочисленные пестрые платья, платки, накидки. Где-то недалеко раздался неясный нам шум, похожий на шипенье пневматики, и народу на многочисленных аллеях и дорожках сразу прибавилось.

— Пикник? Праздник осени?

Илья не ответил.

Илья остолбенело смотрел под ноги.

Я тоже опустил глаза.

Вся та плотная шершавая масса, которая заменяла тут асфальт и сквозь которую легко, свободно прорастала трава, в самых разных местах размашисто и красиво была исчеркана разноцветными мелками.

«Ждем у эдика!»

«В пять у здика!»

«Сегодня у эдика!»

«Мы у эдика!»

Неизвестный нам эдик, пусть его имя и писалось со строчной буквы, был здесь весьма популярной личностью. Только непонятно, где он принимал такую прорву народа? Мы вдруг развеселились: к плохому человеку столько людей просто бы не пошло. Эдик так Эдик.

В конце концов, это имя могло обозначать вообще не то, о чем можно было подумать. К тому же, в той стороне, где, по нашим предположениям, находился академгородок, вознеслись в небо ракеты. Огни расцвели вверху, как чайные розы, и шум толпы сразу стал ровней и слышнее.

— Они что-то выкрикивают… Что они выкрикивают? — не понял я.

— Галлинаго!

— Что это?

Илья пожал плечами. Мы в Будущем, говорил этот жест. Не в том будущем, куда мы попадаем, теряя здоровье и годы, а в том, куда меня затащил ты. Поэтому не требуй скорых объяснений.

Нас то и дело обгоняли люди. То девушки в цветных полупрозрачных накидках, то ребята в костюмчиках спортивного покроя. Кто-то напевал, кто-то смеялся, кто-то пританцовывал от нетерпения, и все они время от времени начинали шумно, с восторгом скандировать:

— Галлинаго! Галлшаго! Галлинаго!

Вынырнул из толпы, восхищенно уставился на Илью низенький веселый кореец, наверное гость города. Губы его шевелились, старательно выговаривая все то же слово, а в руке, поднятой над головой, он держал самую настоящую книгу. Илья не выдержал:

— Галлннаго!

Кореец незамедлительно выкрикнул:

— Он опять с нами!

И толпа ликующе поддержала:

— Галлинаго!

— Ты писатель, — шепнул я Илье. — Твой запас слов богаче моего. Ищи смысл. Что такое «галлинаго»?

Илья запыхтел. Дескать, если мы и не знаем, этот галлинаго все равно опять с нами.

И ускорил шаг.

Он уже подчинился толпе, он уже привык к ней.

— Вспомнил!

— Что ты вспомнил?

— Буро — черная голова… — не останавливаясь, процитировал Илья. — По темени широкая полоса охристого цвета… Спина бурая, с ржавыми пятнами… Длинный острый нос, ноги серые, с зеленоватым отливом… Гнездится по болотам… Я даже вспомнил, с чем мы его ели!

— Кого? — не понимал я.

— Ну как кого? — радовался Илья. — Галлинаго! Галлинаго галлинаго Линнеус. Наших болотных куличков, которых давным — давно доел Эдик Пугаев!

А ликующая толпа уже вынесла нас на круглую, прогнутую вниз, как воронка, площадь, и там, над этой площадью, в самом центре ее, над тысячами праздничных лиц, обращенных к небу, мы увидели монумент, над которым переливались невесть как высвеченные в небе слова:

ГАЛЛИНАГО! ОН ОПЯТЬ С НАМИ!

Каменный щербатый человечек в каменной кепке. Каменные глаза, прикрытые стеклами солнечных очков с крошечным, но хорошо различимым каменным фирменным знаком. Каменный зад, горделиво обтянутый каменными джинсами.

Мы оторопели.

Посреди площади возвышался Эдик Пугаев.

Нет, это был не просто Эдик. Это было полное крушение всех идей моего друга. По его побледневшему лицу я прочел: он, Эдик Пугаев, опять обошел всех нас в вечном беге человечества к счастью! И теперь он, Эдик Пугаев, читал я по бледному лицу Ильи, окончательно торжествует над нами!

Но так ли? Торжествует ли? К чему эта легкая асимметрия, к чему этот легкий, но бросающийся а глаза перебор всего того, что нормальным людям дается строго в меру? И почему в небе вспыхивают над монументом все новые и новые слова:

ТИП — ХОРДОВЫЕ.

ПОДТИП — ПОЗВОНОЧНЫЕ.

КЛАСС — МЛЕКОПИТАЮЩИЕ.

ОТРЯД — ПРИМАТЫ.

СЕМЕЙСТВО — ГОМИНИДЫ.

РОД — ГОМО.

ВИД — САПИБНС.

ИМЯ — ЭДИК.

Имя героя, вдруг понял я, не пишут с маленькой буквы. Оно заслуживает большего. Значит, тут что-то не так. Значит, я еще чего-то не понимаю. Это Илья уже понял что-то остающееся для меня непонятным. Не зря он так возликовал, увидев расцветшие над эдиком слова:

ТЫ ЕЛ СЫТНЕЕ ДРУГИХ!

ТЫ ОДЕВАЛСЯ КРАСИВЕЕ ДРУГИХ!

ТЫ ИМЕЛ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ДРУГИЕ!

Ликующая толпа замерла, слилась в единое живое тело, противостоящее каменному холодному монументу. Я почувствовал свою слитность с толпой, я теперь был ее частью, поэтому не неожиданность, а радость принесли мне слова, взорвавшиеся над эдиком.

НО МЫ СПАСЛИ ГАЛЛИНАГО!

И я успокоенно перевел дыхание.

Если эдик и прорвался в Будущее, понял я, то, кажется, вовсе не в том качестве, которого опасался Илья.

— Твоя работа? — спросил я торжествующего Илью.

— Возможно.

— Почему «возможно»?

— Ты забываешь о новгородце. Он работал с тем же прототипом. Может быть, это его успех? — И быстро спросил. — Где он?

Спрашивал он, конечно, все о том же мелькающем в толпе корейце. Илью интересовала книга в его руке. Он считал, местный человек не пойдет на праздник с книгой в руке. Приезжий — да. И эта книга, скорее всего, будет путеводителем. Илья считал, что корейца с путеводителем послала нам сама судьба, и когда из толпы вновь появился уже знакомый нам кореец. Илья с удовольствием хлопнул его по плечу: «Галлинаго, да?» — «О да, галлинаго!» — «Поставили на место эдика, да?» — «О да, поставили!».

Илья потянул книгу из рук корейца.

Ничего особенного не произошло и все же произошло.

Я вдруг понял, что каким-то десятым, нам неизвестным чувством этот кореец почувствовал в Илье другого, совсем другого человека.

Илья и сам все понял. А поняв, резким движением вырвал книгу из руки корейца и бросился бежать, смешно поднимая ноги. Но мне было не до смеха. Ведь я только что радовался — эдику утерли нос, эдика поставили на место! — а теперь я вновь был отделен от Будущего нелепым поступком Ильи Петрова (новосибирского).

Я догнал Илью уже у сиреневых кустов. Я крикнул ему;

— Выбрось книгу!

— Но почему? — пыхтел он, отбиваясь от меня.

— Почему я должен ее выбросить?

— Выбрось немедленно. Здесь нет ничего твоего. Здесь все принадлежит твоим внукам!

— А кому они обязаны? Разве не нам? Кто строил для них Будущее?

И стены капсулы уже бледнели, истончались, и зеленая радушная дымка затягивала сияющее яебоэ и все глуше доносился до нас рев торжествующей толпы. Отпаянным рывком я вырвал книгу и выбросил из капсулы. В сжатых пальцах Ильи остался лишь обрывок суперобложки. И почти сразу МВ вошла в маше время.

Илья не оправдывался. Он сидел за столом и вместе с нами молча смотрел на Председателя. — Прецедент создан, — сказал Председатель, — в наши руки попал материальный объект из другого времени. Это всего лишь обрывок суперобложки, но, к сожалению, он не должен был попасть к нам, Правда, он не настолько информативен, чтобы поднимать излишнюю тревогу. На нем виден портрет автора книги, ж счастью, далеко не полный. Мы видим лишь часть совершенно голой, лысой, а может быть, выбритой головы. Тут же указан год издания — две тысячи одиннадцатый — и видна часть аннотации ели рекламного текста, «…теперь, эдик, — процитировал он, — стоит над городом как великое и вечное не прости, завещанное вам классиком XX века Ильей Петровым…» — Председатель поднял глаза и все же не сдержал улыбки: — Видимо, кто-то из наших коллег, — он, разумеется, имел в виду Петровых, — будет радовать читателей и в будущем веке!

И замолчал.

Растерялся.

Осознал проблему, вызванную таким поворотом дед.

— Судя по обрывку аннотации и по монументу, который нам удалось увидеть, — виновато запыхтел мой друг, — герой неизвестной нам книги столь же нарицателен, сколь и отрицателен. Видимо, мой новгородский коллега, а может быть, я сам, сумел создать образ, заставивший задуматься людей планеты. Единственное, что облегчает мою несомненную вину, это сознание того, что наши общие усилия не пропали даром и люди Будущего научились возрождать погибшие виды, а значит, биомассе Вселенной уже не грозит вырождение. Откликнулся и новгородец:

— Боюсь, мой вариант повести не столь отчетлив, как вариант моего коллеги. И боюсь, эта подсказка из Будущего вовсе не поможет мне. Я не люблю подсказок. В этом смысле проведенный эксперимент меня огорчил.

— А соавторство? — быстро спросил Председатель.

— Исключено, — сердито вмешался я. — В аннотации указан один автор.

Случись иначе, я бы не позавидовал герою. В первой главе, пиши ее новосибирец, Эдик, несомненно, выменял бы за пару матрешек самый большой, самый красивый минарет Султанши — матери, чтобы во второй главе, пиши ее новгородец, полностью раскаяться и посвятить свое свободное время, скажем, проблеме славян на Крите, с тем чтобы в третьей главе, пиши ее мой друг, в приступе злостного рецидива заполучить в свои руки знаменитый фестский диск и тут же обменять его на бочку розового кипрского вина, которое он, Эдик, в четвертой главе, пиши ее новгородец, слил бы не сомневаясь в лазурные воды Средиземного моря.

— Коллега прав, — вздохнул мой друг. — Искусству не нужны никакие подсказки. Но все же мы имеем дело с реальностью, а потому… следует садиться за работу.

Наступила тишина.

— И все же, — сказал наконец Председатель, — не надо думать, что наш эксперимент не дал результата. Убедительное торжество над Эдиком — разве это не достижение? Разве не о таком будущем мы мечтаем? Доверимся времени и себе и начнем работу. С этой минуты, — обвел он глазами собравшихся, — все маршруты МВ в будущее приостанавливаются до две тысячи одиннадцатого года, когда выйдет в свет… — он поколебался, отыскивая нужное определение, и нашел его: —…замечательная книга Петрова!

И замолчал, хотя в глазах его светился все тот же вопрос: кто, кто, кто именно написал эту книгу?

Вы вправе спросить об этом и меня. Но, как и Председатель, я не смогу вам ответить. Ответ нам дадут сами Петровы. Мы не видим пока их новых произведений, но они над ними работают. Это большая работа. Им сейчас нужны очень емкие, очень убеждающие слова — такие, чтобы люда Будущего могли понять и принять их. А они поймут, я в это верю. Ведь я сам видел праздник возвращенного галлинаго!

Исходя из сказанного выше, я повторяю: все слухи об отходе от литературной деятельности как Илья Петрова (новосибирского), так и Ильи Петрова (новгородского) основаны на недоразумении. Оба писателя живы и здоровы, оба занимаются любимым делом.

Каждое утро я слышу за стеной, в квартире моего друга, стрекот пишущей машинки. Иногда Илья заходит ко мне. Он бродит по кабинету, проборматывает вслух приходящие а голову фразы, а то показывает фотографии, полученные из Новгорода. «Смотри, — посмеивается он. — Я работаю, а новгородец лысеет! — Сказав так, Илья проводит рукой по достаточно еще густой шевелюре. — Если так пойдет и дальше, я начну брить голову!»

Однажды Илья рассказал мне притчу о лисе и коте.

Лиса знала тысячу уловок, кот только одну. При первом признаке опасности кот мгновенно забирался на дерево. Лиса посмеивалась над котом. Но когда однажды завыли, зарыдали где-то рядом злобные псы, лиса растерялась: какой уловкой воспользоваться? А кот, он уже сидел на дереве.

Если считать работу единственно достойной уловкой, оба писателя давно сидят на дереве.

Вы вздыхаете: ах, две тысячи одиннадцатый! Вы вздыхаете: это так не скоро! Но любовь к шедеврам предполагает терпение, а молчание писателя — его воля. Человек, заглянувший в Будущее, не может спешить. Вполне вероятно, что он не увидел там особых подсказок, вполне вероятно, что он еще не знает ответов на им же поставленные вопросы, одно ясно: спешить он уже не будет. Время летит быстрей, чем нам того бы хотелось. Время течет гораздо медленней, чем хотелось бы Петровым. Но оно все равно течет, и мы не вправе его торопить. Наше время — оно для всех. Будем ждать.

Это сближает.

Борис Штерн

Спасать человека

Необходимое дополнение к трем законам Азимова

посвящается Геннадию Прашкевичу

1

Звездолет был похож на первую лошадь д'Артаньяна — такое же посмешище. Или у д'Артаньяна был конь? Ни одна приличная планетка не разрешила бы этому корыту с грязным ускорителем замедленных нейтронов сесть на свою поверхность. Разве что при аварийной ситуации.

Эта ситуация давно обозначилась, но инспектору Бел Амору совсем не хотелось орать на всю Вселенную: «Спасите наши души!» Галактика была совсем рядом, может быть, даже за тем холмом искривленного пространства. Ему чудился запах Млечного Пути. Пахло дождем, квасом, березами… Вот в чем дело — пахло парной и березовым веником. Значит, робот Стабилизатор затопил для своего командира прощальную баньку.

Что ж, банька — дело святое; пусть на нее уйдет последний жар замедляющихся нейтронов.

Инспектор Бел Амор в который раз попытался высвободить застрявшую мачту, но парус ни в какую не поддавался. Ладно, подождет парус.

Отпаренный березовый веник был уже готов к бою. Бел Амор плеснул на раскаленные камни ковш разбавленного кваса, камни угрожающе зашипели.

Первый заход — для согрева. Веником сначала надо растереться, чтобы задубевшая кожа раскрылась и размягчилась. Потом отдохнуть и попить кваса. Есть ненормальные — глушат пиво, а потом жалуются на сердце. Есть самоубийцы — лезут в парную с коньяком; этих к венику подпускать нельзя. Но хуже всех изверги, которые вносят в парную мыло и мочалку. Что вам здесь, баня? На помывку пришли, что ли? Вон из моего звездолета!

Стабилизатор попробовал дернуть мачту посильнее, но парус угрожающе затрещал, а Стабилизатор испугался и вернулся в звездолет.

К вашему сведению, думал Бел Амор, дубовый веник лучше березового. Листья у дуба шире, черенки крепче, а запах ядреней. Срезал дюжину, и на год хватит, а березы для дальнего космоса не напасешься. Резать дуб, конечно, рискованно — если за этим занятием поймает лесник, то он может запросто тут же под дубом да тем же самым веником… Впрочем, один махровый букет из дубовых июньских листочков Бел Амор для себя заготовил, а отстегать его за такое браконьерство мог только он сам, потому что инспектор Бел Амор и был тем самым лесником.

За дубом нужен уход, думал Бел Амор, греясь на верхней полке. А береза растет сама по себе. У его коллеги, инспектора Марта из новосибирского академгородка, в подчинении целый березовый лес, так что у академиков нет проблем с парилкой. Там леснику можно жить, там и ружья не нужно. Кругом сплошная интеллигенция, лишний раз в лесу не плюнет. Коллега Март хорошо устроился. А ты мотайся весь год в дремучем космосе и насаждай березу.

— Вас попарить, командир? — спросил Стабилизатор.

— Дай по пояснице… вполсилы.

Второй заход — для тела. Дубовый веник пусть хранится на черный день; а березовый методично взлетает и опускается — плечи, спина, поясница, ноги; ноги, поясница, спина, плечи. Косточки прогреты, сердце гоняет кровь по всем закуткам. Насморк, грипп, радикулит и прочая зараза выбиваются на втором заходе. Теперь перевернемся наоборот — плечи, грудь, живот, а место пониже живота прикрываешь ладонью из чувства самосохранения — Стабилизатор хотя и не дурак, но может не разобрать, что где почем.

Есть любители выскакивать голыми в открытый космос и тут же нырять обратно в звездолет. Для закалки оно, конечно, неплохо, но в окрестностях Галактики не совсем удобно — дамы на туристических маршрутах падают в обморок при виде в космосе голых мужчин.

Третий заход — для души. Веник в сторону, до души веником не доберешься. Три полных ковша кваса на камни; малейшее движение вызывает ожог. Злоба, хандра, бессонница и квасной антропоцентризм испаряются. Происходит очищение; готов целоваться даже с роботом.

Все. Достаточно. В четвертый, пятый и еще много — много раз в парную лезут тяжелоатлеты для сгонки веса.

Теперь обязательно чистое белье, свежий скафандр и легкая прогулка перед сном.

2

Легкой прогулки не получилось, поспать не удалось.

Неуправляемый звездолет выскочил из — за бугра, получил дополнительный гравитационный толчок и пошел по новой траектории. По предварительным расчетам получалось, что их несет прямо на Дальнюю Свалку.

— Куда?! — переспросил Бел Амор.

— На Дальнюю Свалку, — повторил Стабилизатор. — Может быть, дадим сигнал «SОS»?

— Еще чего!

Верно: еще чего! Чтобы его, Бел Амора, инспектора Охраны Среды, нашли терпящим бедствие… и где?.. на Свалке? Умора! На Дальнюю Свалку даже спецкоманду на помощь не пришлют, а каких — нибудь мусорных роботов. После Свалки ни в какой парной не очистишься.

Галактическая спираль была видна в три четверти: бурлящее ядро и оба рукава — Южный и Северный. Вот очищенные от пыли Большое и Малое Магеллановы Облака, а вот и Дальняя Свалка, все правильно — вот оно, это грязное пятно в галактическом пейзаже, нагло вершит свой путь по орбите, оставляя за собой длинный шлейф.

Их несло в самую тучу галактических отбросов.

— Через полчаса врежемся, — удовлетворенно объявил Стабилизатор, вытирая клешни ветошью.

Стабилизатор в последний раз пытался выдернуть парус, но мачту наглухо приварило к обшивке. Удары метеоритов, абсолютный нуль или космический вакуум были виноваты в нераскрытии паруса — неизвестно; коллега Март давно советовал списать это дырявое корыто и получить новый звездолет… но Март, наверно, сладко спит сейчас в избушке лесника в сибирской тайге и ничем не может помочь.

Устраиваются академики!

Но есть же способ уклониться от этой встречи?

— Если не «SOS», то шлюпка, — подсказал Стабилизатор.

Роботы иногда советуют дельные вещи — в шлюпке, пожалуй, есть резон. За неделю они отгребут от Свалки на приличное расстояние, а там уже не стыдно позвать на помощь…

Решено!

Бел Амор схватил самое необходимое: в правую руку судовой журнал, в левую — дубовый веник, и они прыгнули в шлюпку.

Течение здесь уже чувствовалось, этакий Гольфстрим, создаваемый Свалкой. Пришлось потрудиться, но отгребли благополучно. Теперь можно было перевести дух и понаблюдать со стороны редкое зрелище — звездолет, идущий на таран.

Сантименты в сторону: подобную аварию следовало устроить еще год назад и потребовать новое корыто.

Звездолет шел наперерез Дальней Свалке, превращаясь в слабую звездную точку.

— Сейчас как га — ахнет! — шепнул Стабилизатор.

И в этот момент так гахнуло, что Свалка задрожала. Она вдруг привиделась Бел Амору жадным и грязным существом с бездонной пастью, хотя на самом деле была лишь гравитационной кучей отбросов на глухой галактической орбите. Свалка уходила, плотоядно виляя шлейфом и переваривая то, что осталось от звездолета, которому Бел Амор даже имени не удосужился придумать… в самом деле, какие имена дают серийным корытам? «Катя»? «Маруся»?

Жаль, конечно, хороший когда-то был звездолет… боевой конь был, а не звездолет… но в сторону, в сторону сантименты, пора выгребать из этого мусорника.

Свалка уходила.

3

— Командор! Сигнал «SOS»! — вдруг сообщил Стабилизатор, указывая клешней в сторону уходящей Дальней Свалки.

В самом деле, кто-то со Свалки, слабо попискивая, звал на помощь…

Этого еще не хватало! Они кого-то торпедировали своим звездолетом!

— Я пойду… — забеспокоился Стабилизатор.

— Куда ты пойдешь? — удивился Бел Амор.

— Спасать человека. Человек терпит бедствие.

«Ясно, — подумал Бел Амор. — У робота сработал закон Азимова».

Бел Амору очень не хотелось забираться на Свалку, но другого выхода не было — роботы подчиняются законам Азимова, а он, Бел Амор, закону моря: человека надо спасать. Похоже, торпедировали мусорщика. Конечно, лесник мусорщику не товарищ, но человека надо спасать в любых обстоятельствах.

Такова, значит, его судьба — побывать на Свалке.

Они развернули шлюпку и погнались за Дальней Свалкой. Догнали, вошли в ее притяжение… Теперь своим ходом им отсюда не выбраться. Придется спасти человека, дать сигнал «SOS» и ожидать спасателей.

Судьба!

Свалка уже затмила Галактику. От ее шлейфа стояла вонища, хоть нос затыкай. Навстречу шлюпке вылетела красная сигнальная ракета, еще одна значит, пострадавший их заметил.

— Подберемся поближе, командор?

— Уже подобрались… Ну началось! Маневрируй! Ну и местечко!

Свалка превосходила самые худшие ожидания Бел Амора. Взорвавшийся звездолет разнес тут все к чертовой матери — и, честно говоря, ей, чертовой матери, здесь было самое подходящее место для обитания. Первыми, растревоженные взрывом, вынеслись им навстречу помятые кастрюли и бесформенные ведра и помчались прямо к Южному галактическому рукаву. Вот будет работки тамошнему инспектору Охраны Среды!

Не успели увернуться от этого метеоритного потока металлоизделий, как влипли в концентрат плодово — ягодного киселя. Сколько лет этому киселю, сколько тысячелетий? Когда и зачем произведен, кому его хлебать? Слой киселя, к счастью, был неплотным, продрались. Зато навстречу величаво поплыли желто — ржаво — рыжие березовые веники. Здравствуйте, дорогие, давно не виделись! Кто заготовил вас и заслал сюда, какое банно — прачечное предприятие?

После веников стало поспокойней. Вокруг громоздились вещи самые неожиданные; узнать их было трудно, перечислять — лень и не время разглядывать. Где же пострадавший? «SOS» прямо по курсу… Стоп — машина! Вот он, бедняга, размахивает красным фонарем. С виду какой-то странный… да ведь это мусорный робот!

— Чего тебе? — спросил Бел Амор, выпрыгивая из шлюпки.

— Спасите наши души! — суетливо запричитал мусорный робот.

— Затем и прибыл, не сомневайся. Где твой хозяин?

— Здесь, рядом.

Мусорный робот, то и дело оглядываясь, поплыл впереди, указывая дорогу между горными массивами битого кирпича и радиаторами парового отопления. Кирпич, пообтесавшись за тысячелетия, вел себя спокойно, но радиаторы угрожающе летали в самых неожиданных направлениях. Пробрались и здесь, но вскоре шлюпка застряла в торосах размолотых музыкальных инструментов. За ними начиналось мертвое поле сгнивших железнодорожных вагонов. Одинокая арфа без струн проплыла над головой. Шлюпку пришлось бросить. Стабилизатор оставил Бел Амора на попечение мусорного робота, его маяк мигал далеко впереди, законы Азимова вели его туда, где погибал человек.

— Тебя как зовут? — спросил Бел Амор, пробираясь вслед за мусорным роботом.

— Совок.

Что ж, имя соответствует положению.

Все пространство было забито хламом, ни одна звезда не проглядывала, лишь галактический свет тускло отражался от груд битого стекла. Зеркальный шкаф на северо — западе повернулся боком и осветил окрестности. Внимание Бел Амора вдруг привлекли черные ажурные ворота — нет, ничего ценного, не произведение искусства, — даже не ворота его привлекли, а упорядоченность этого места. С одной стороны ворот расположился чугунный лев с отбитой лапой, с другой — бетонная урна. Ворота ни к чему не прикреплялись, просто торчали в пространстве, а пространство за воротами было забито все тем же мусором.

Бел Амор почувствовал, что это место на мусорнике какой-то сумасшедший дизайнер обставил сообразно своему вкусу.

— Прошу! — сказал Совок и приоткрыл чугунную створку.

Бел Амор проплыл за ворота и вдруг понял, что угодил в ловушку.

— Где твой хозяин? — подозрительно спросил он.

Мусорный робот отвернулся и не ответил, будто не слышал. Он уклонялся от выполнения законов Азимова!

Бел Амор угрожающе спросил:

— А ты почему не спасаешь человека?

Совок поплыл прочь, раздвинув заросли в джунглях твердых макарон и исчез в них. Бел Амор хотел погнаться за ним, но провалился по пояс в болото пустых обувных коробок, и те стали засасывать его, вращаясь вокруг и вызывая головокружение. Хорошо, что рядом была бетонная урна. Бел Амор оседлал ее и тут же передумал гоняться на Свалке за кем бы то ни было. Не такой уж он простак — любитель — парной, чтобы очертя голову бросаться в неизвестность — особенно, когда чувствуешь ловушку. Ясно одно: его зачем-то заманили на Свалку. Пусть ловушка сама себя проявит. Надо оставаться на месте и ожидать Стабилизатора. Он, Бел Амор, может выбраться из любой тайги, но только не из тайги дремучего барахла. Из барахла выбраться невозможно, это он знает с детства, когда потерялся в «Мебельном галаксаме». Мебели было столько, что она искривляла пространство. «Миллионы мелочей» и «Вселенские миры» всегда приводили его в ужас. В больших городах он терял ориентацию, не знал, где юг, где север, не понимал, как соотносятся городские районы друг с другом, стеснялся спросить дорогу. Блуждал. Заблуждался. Блудил. Однажды после всегалактического съезда инспекторов Охраны Среды был послан с Луны на Землю в Елисеевский магазин, заблудился в Калуге и не смог вернуться. Выручил его, естественно, коллега Март, а за спасение потребовал сбрить бороду. Пришлось сбривать под насмешки лесников. Все они давно заполучили приличные звездолеты, один Бел Амор боялся новой техники. В стареньком было уютно и понятно, он годился и для жилья, и для работы, и для путешествий.

Бел Амор сидел на бетонной урне, а с другой стороны ворот лежал на пьедестале чугунный лев. Бел Амор догадывался, о чем думает лев. С момента отливки этот лев думал одну думу — почему он не произведение искусства? Кто заказал пять тысяч чугунных львов, кто расставил их на планетах у санаторных ворот? Кто одобрил? Кто не остановил?

Наконец он увидел Стабилизатора. А рядом с ним… человека, заросшего бородой.

4

Бел Амор слез с урны и помахал человеку рукой. Стабилизатор вел человека, разгребая ему дорогу в гремучих пишущих машинках.

Вот и все, обрадовался Бел Амор. Он спас человека. Человеку было плохо, его спасли. Не имеет никакого значения, что человека спасли на Свалке. Спасти человека со Свалки не менее благородно, чем из тайги. Какая разница, откуда спасать человека? Был бы человек, а откуда спасать найдется.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » ... »»