Лондон Резерфорд Эдвард
Приход был мал, но богат и славен благодаря пожертвованию, сделанному пятьдесят лет назад Серебряным Дукетом. Сэр Джейкоб встречался с Мередитом исключительно по просьбе епископа и двора; сам же он не жаловал его и намеревался покончить со всем быстро. Поэтому, как только Эдмунд остановился перед сэром Джейкобом, тот отбросил всякие церемонии и взял быка за рога:
– Мастер Мередит, вы все еще пишете пьесы?
– Нет, сэр Джейкоб. Уже много лет не пишу.
– Стихи?
– Лишь под действием духовных созерцаний. Сугубо для себя.
– Но уж любовница-то у вас, несомненно, есть, – улыбнулся сэр Джейкоб так, будто хотел, наоборот, укусить.
– Нет, сэр Джейкоб. – Теперь Эдмунд был бледен.
– Да полно, сэр, – фыркнул тот. – Мы же знаем, что вы за человек.
– У вас неверное представление обо мне, – возразил Эдмунд с некоторой дрожью.
– Ах вот как. Что же в таком случае побудило вас принять сан?
Видя, как шансы быть избранным утекают сквозь пальцы, подобно песку, и с полным сумбуром в голове Эдмунд отчаянно прикидывал, что сказать, и случайно проговорился:
– Не вижу другого выхода.
Это был тот редкий случай, когда правда прозвучала краше, чем являлась.
Джентльмен, сидевший одесную сэра Джейкоба, буркнул глухо и неожиданно:
– Раскаяние.
Торговец шерстью тоже одобрительно кивал. Дукет понял, что зашел слишком далеко, и взял себя в руки.
– Но мы сомневаемся в искренности такого преображения, – произнес он мягче, бросив быстрый укоризненный взгляд на коллег.
Однако Мередит тоже успел собраться. Помедлив секунду, дабы в задумчивости посозерцать пол, он поднял голову, серьезно посмотрел на троицу и произнес чрезвычайно спокойно:
– Сэр Джейкоб, мой дед был джентльменом при дворе короля Генриха. Отец последовал по его стопам, и я ни разу не слышал сомнений в моем собственном благородном происхождении. Поэтому, если вам недостаточно даже моего слова, я задам вам простой вопрос: на каком же еще основании мне принять сан, если не по убеждению?
Вышло безукоризненно. Крыть было нечем. Деликатно уличив олдермена в том, что тот назвал его мошенником, Мередит выложил козырного туза. И в самом деле – с чего бы вдруг светскому джентльмену избрать себе столь непритязательную стезю? В этом не было смысла. Сэр Джейкоб сообразил, что сел в лужу, и заколебался. Тут, воспользовавшись короткой паузой, заговорил Джулиус.
Со своего стула возле камина он невинно поинтересовался:
– А правда, сэр, что за вас просил сам король?
Воцарилась тишина, затем Эдмунд, удивленный вмешательством не меньше прочих, повернулся к мальчику и с очаровательной, совершенно естественной улыбкой ответил:
– Я склонен думать, что это так.
Вопрос был исчерпан. Торговец шерстью и старый джентльмен сияли. Сэр Джейкоб был посрамлен, и ему хватило ума понять это сразу. И как он мог отказать любезному кающемуся грешнику, которого поддержал король, кому он сам присягнул на вечную верность?
– Похоже, мастер Мередит, что вы нас переиграли, – изрек он со всем посильным изяществом. – Но помните, – добавил он, и другие согласно кивнули, – мы ждем от вас доброй проповеди.
И Эдмунд, спасший свою шкуру, принялся обдумывать тот факт, что ему – вполне возможно, всю оставшуюся жизнь – придется молиться за сэра Джейкоба, а его единственным другом оказался двенадцатилетний мальчишка.
«Какое горе, что не стало Джейн», – сказал он себе.
Весной в Мерсерс-Холле собралась возбужденная толпа. Маленький Джулиус, приведенный отцом, вовсю глазел по сторонам. Новой звезде предстояло впервые появиться на публике и сделать сенсацию. Снаружи волновался Чипсайд, там собралась тьма народу – всем хотелось взглянуть хоть глазком, и неудивительно. Мало кто в Лондоне видывал подобное.
Гул нарастал. В дальнем конце зала возник человек – крепкий красавец, похожий на провинциального купца.
– Рольф, – шепнул отец.
Но тут вошла она, и в зале воцарилось безмолвие.
Джулиус испытал разочарование. Она была совсем не такой, как он ожидал.
Одета по-мальчишески: бархатная куртка с большим кружевным воротом и манжетами, простая шляпа с жесткими полями, из-под которой вились темные волосы. Веер из страусиных перьев в руке. Она шла очень прямо, мелкими шажками. Если бы не изжелта-коричневое лицо, по моде нарумяненное, ее и вовсе не признали бы за индианку. Ее звали Покахонтас.
По крайней мере, так называлось племя в Виргинии, в честь которого ее нарекла история. На родине ее звали Матаока. Будучи обращенной в христианскую веру, она приняла имя Ребекка, а поскольку была настоящей индейской принцессой, лондонцы прозвали ее леди Ребекка. Мало того, сам король Яков, весьма щепетильный в вопросах королевских титулов, выразил некоторое сомнение в уместности бракосочетания принцессы, пусть даже дикарской, с простым англичанином. Индейская принцесса, подружившаяся с колонистами, вышла за капитана Рольфа всего три года назад, и Англию нынче, говоря строго, в качестве первой американки посещала заурядная миссис Рольф.
Всему Лондону стала известна романтическая история о том, как капитан Смит из Джеймстауна был схвачен людьми ее племени, которые чуть не вышибли ему мозги, и эта индейская девочка, совсем дитя, предложила за него свою голову. Любви у них со Смитом не случилось, она была слишком юна. Но дружба с колонистами привела ее к Рольфу и тому, что в Англии ее чествовали как героиню.
Джулиусу принцесса таковой не казалась. Трудно сказать, чем была грация, с которой она обходила зал, обмениваясь любезностями, возможно, застенчивостью, возможно, высокомерием. Организаторы настроились перезнакомить ее со всеми важными шишками; она же вдруг, утомленная торговцами, направилась прямо к Джулиусу. Секунду спустя он обнаружил перед собой крошечную ладошку и пару миндалевидных карих глаз, взиравших на него с невиданной доселе откровенностью.
Она была меньше и моложе на вид, чем он представлял. Хотя мальчик знал, что ей уж за двадцать, но выглядела она на пятнадцать. И покраснел, думая лишь о пушке, который впервые обозначился у него над верхней губой, а индианка рассыпалась смехом и пошла дальше.
Не считая знакомства с Джулиусом, ее выход был расписан, как спектакль. По завершении обхода ее вывели наружу, и вся честная компания потянулась следом. На улице слуги в ливреях гильдии торговцев тканями помогли ей сесть в открытый портшез, который они возложили себе на плечи, чтобы всем было видно, после чего устремились по Чипсайду на запад; она же махала зевакам как настоящая принцесса. К моменту, когда процессия миновала Сент-Мэри ле Боу, за ней уже шло более пятисот человек. И вдруг она исчезла: портшез неожиданно опустили; Покахонтас села в закрытый экипаж, ожидавший на углу Хани-лей, карета загрохотала и в мгновение ока скрылась на Милк-стрит. Все было сделано так ловко, что внимание толпы повисло неприкаянным в поисках другого объекта. Как по заказу, с помоста перед Сент-Мэри ле Боу раздался голос трубный и в то же время медовый. Толпа обернулась.
– Узрите, се раба Божья! Ныне нам, возлюбленным чадам, было ниспослано знамение!
Виргинская компания попала в беду, колония покамест оказалась разорением. Туда отправилось лишь несколько кораблей с поселенцами; ходили слухи о тяжелых условиях, нападениях индейцев, голоде. Компания несла убытки. Для пополнения фондов устроили даже государственную лотерею. Но нужен был стимул. Поэтому, была ли история Покахонтас и капитана Смита правдой или прозорливой выдумкой Смита и Виргинской компании, прибытие принявшей христианство индейской принцессы и ее английского супруга явилось подарком судьбы, из коего сэр Джейкоб и его друзья старались извлечь наибольшую пользу.
Проповедникам довольно часто платили за молитвы о добрых начинаниях. Виргинская компания также нередко прибегала к услугам капелланов. Но сегодня, имея перед собой толпу в пятьсот душ, Мередит получил отличную возможность сделать то, о чем упрашивал сэра Джейкоба, и воспользовался ею на совесть.
Текст послания, которое он заготовил, было двояким. Выступление касалось Покахонтас, дабы увлечь толпу. А вторая часть проповеди преследовала истинную цель – вдохновить публику на переселение в Виргинию. Он не пытался соблазнить внимавших богатством этого края, ибо считал, что это и без него известно. Соответственно, он подобрал подходящие библейские цитаты. И завершил проповедь призывом, доведя накал до предела:
– Придите же и обладайте невестою – Виргинией, обетованным краем!
В такого рода проповеди как раз и нуждалась Виргинская компания. И в тот же миг, когда речь оборвалась, потрясши слушателей до самых основ, в толпу устремились служащие компании с пачками листовок, разъяснявшими возможным инвесторам и колонистам, как связаться со штаб-квартирой на Филпот-лейн.
Джулиус, стоявший с отцом, слышал все. Он видел, что сэр Джейкоб глубоко удовлетворен, и порадовался, потому что ему нравился Мередит. Того поздравили; отец отправился по делам, а он остался, будучи слишком взволнован, чтобы сразу идти домой.
Когда Джулиус вернулся, сэр Джейкоб все еще находился в отличном настроении и снисходительно улыбнулся, заметив, что сын пришел с новостями.
– Отец, я видел очень странную вещь…
С тех пор как Марта Карпентер покинула приход и вышла за Доггета, Джулиус нечасто встречал ее. Иногда она заходила проведать брата с его семейством – и только. Ее же новую семью в Саутуарке Джулиус вовсе не знал, а потому заинтересовался небольшой компанией на Уотлинг-стрит.
Эти люди тоже пришли взглянуть на Покахонтас и остались на проповедь, хотя Марта не доверяла Мередиту из-за былых пьес. Там был Доггет с пятерыми детьми, старшему из которых было на пару лет больше, чем Джулиусу, и еще младенец, явно Марты. Увидев, что та узнала его, мальчик вежливо подошел поговорить и совершил открытие.
– У лодочного мастера и двух его детей есть белые прядки. Точно как у нас, отец! Но вот что странно: у Доггета и еще одного между пальцев какие-то перепонки…
И Джулиус осекся, потому что перемена, произошедшая с отцом, была поистине ужасна.
Секунду казалось, будто сэра Джейкоба чем-то огрели, так что он пошатнулся. Мальчик подумал, не припадок ли с ним. Сэр Джейкоб пришел в себя, но дальше – больше: он уставился на Джулиуса с нескрываемым отвращением.
– Как его звать? Доггет?
Сэр Джейкоб понятия не имел о презренных Доггетах из Саутуарка и никак не мог заподозрить, что пребывал с ними в какой-то связи.
Не считая найденыша, разумеется. Холодный страх объял сэра Джейкоба. Сирота, дитя помойки. Исполненным омерзения взглядом он видел не сына, но ужасное наваждение, как будто под ногами разверзлась земля, явившая целый мир подземных ям, подвалов и проходов – темную, порченую изнанку своего рода, кошмары которого могли червями вползти на поверхность и броситься на него при свете дня. И не было ничего удивительного в том, что он, забыв о мальчике, пробормотал:
– Проклятие.
Джулиус вытаращился: какое проклятие? О чем он?
А сэр Джейкоб лишь произнес с ужаснейшим нажимом:
– Не приближайся к этим людям. Они прокляты.
Джулиус смотрел на отца:
– Кто, отец? Только Доггеты или семья Марты Карпентер тоже?
– Все! – отрезал сэр Джейкоб, сам напуганный своими мыслями.
Он говорил настолько категорично, что Джулиус не осмелился спрашивать дальше.
Уже на следующий день сэр Джейкоб начал тайно наводить справки о саутуаркском семействе.
Хотя этот случай озадачил Джулиуса, через неделю он позабыл о нем из-за события несказанно радостного. Все произошло утром, когда они с отцом выезжали из города инспектировать предприятие, вложениями в которое сэр Джейкоб гордился превыше всего.
Если бы лондонцев тех времен спросили об изъянах старого города, они назвали бы отсутствие приличной питьевой воды.
Темза, конечно, никуда не делась. Но после того как мясники свалили в нее требуху, дубильщики вымочили в ней шкуры, пивовары, красильщики и прочие слили в нее все лишнее, да к тому же туда попали продукты жизнедеятельности двухсот тысяч тел, приливно-отливная река стала не очень приятной на вкус. Уолбрук практически скрылся под зданиями, Флит источал зловоние. Правда, система подачи воды, установленная Уиттингтоном, еще работала, и к ней добавились новые ответвления, но воды по-прежнему не хватало, и даже эту разносили водоносы с коромыслами, ежедневно кричавшие на улицах, переходя от дома к дому: «Вода, покупайте свежую воду!»
Но наступали перемены, и все благодаря замечательному человеку – сэру Хью Миддлтону.
Такой же аристократ, как до него Уиттингтон и Грэшем, выходец из знатной валлийской семьи, сэр Хью Миддлтон нажил изрядное состояние в Ювелирной компании. Он также отличался прозорливостью и отвагой. Когда он предложил найти для города новый источник воды, мэр с олдерменами были более чем признательны, а сэр Джейкоб Дукет с великой радостью приобрел долю в этом проекте.
Новая Речная компания, как ее назвали, была удивительным предприятием. Под пристальным надзором самого Миддлтона построили канал, поставлявший воду от свежих ключей, находившихся милях в двадцати севернее. Над Лондоном расположили резервуар и подавали свежую воду прямо в дома в границах городских стен. Подобного в Англии еще не бывало. Затраты и трудности были столь велики, что оплатить половину расходов вызвался сам король, который даровал компании монополию, когда народились конкуренты помельче.
– Без монополии такие огромные вложения невозможны, – объяснил сэр Джейкоб Джулиусу.
Ничто не доставляло сэру Джейкобу большего удовольствия, чем наблюдение за ходом реализации любимого проекта и прогулки с сыном из Лондона до самого резервуара, откуда открывался вид на далекий город. Едва они выехали, как их задержал радостный возглас:
– Отец! Мне велели искать вас здесь!
Джулиус оглянулся и увидел черную фигуру на лошади, приближавшуюся к ним с горделивой, почти надменной элегантностью. Это был Генри, его старший брат.
Они не виделись три года. Из Оксфорда тот вместо Лондона отправился с товарищем в Италию, проучился там год и еще один провел в Париже. За это время он успел превратиться из тощего студента в мужчину. Одетый в черное, с серебряным проблеском в волосах, он безошибочно узнавался как сын своего отца. Но тонкая разница в повадке и речи обозначилась сразу, едва он присоединился к ним и оба поехали вдоль канала, обмениваясь новостями придворными и городскими, лондонскими и парижскими. Если сэр Джейкоб был джентльменом, то молодой Генри – аристократом; если олдермен-пуританин отличался суровостью, то изысканный странник – жесткостью; если отец верил в порядок, сын веровал в суверенную власть.
В пути Джулиус не сводил с брата глаз, и его сердце полнилось гордостью за славу своего рода.
– Ты насовсем вернулся? – осмелился он наконец спросить.
К восторгу Джулиуса, Генри послал ему странную сардоническую улыбку.
– Да, братишка. Насовсем.
1620 год
Звездной ночью в июле 1620 года толпа человек из семидесяти образовала в ожидании рассвета полукруг на берегу Темзы. Некоторые нервничали, другие пребывали в возбуждении, но Марта, смотревшая на водные блики, испытывала лишь великое ликование во славе Божьей.
Набожные лондонцы годами говорили об этом замысле. Но кто мог представить, что ей будет позволено сделаться его частью? Кто мог предвидеть необычайные перемены в семействе Доггет? Или неожиданную позицию мальчика. Или, страннее всего, недавние, но загадочные обстоятельства, приведшие ее семью этим утром к реке. Она с улыбкой взглянула на мужа. Но Джон Доггет не улыбнулся.
Доггет любил вторую жену. Когда двадцать лет назад исчезла Джейн Флеминг из театра «Глобус», он сильно горевал, но время шло, через два года он женился на веселой девице, дочери лодочника, и успел изведать великое счастье до ее внезапной кончины. В последующие же месяцы Джон был настолько несчастен, что женился на Марте, едва понимая, что делает.
Ему навсегда запомнился день свадьбы, когда он ввел ее к себе. Он постарался прибрать дом у лодочной мастерской, но его семейство привыкло к развеселому хаосу, и одному Богу известно, каково ей пришлось. Доггет подозревал, что и брачная ночь не доставила ей большого удовольствия, хотя он все сделал правильно. С утра он пошел на работу в задумчивости и неуверенности. Но когда вернулся, дома его ждало преображение. Все было вычищено. Детская одежда выстирана. На столе красовался большой пирог и миска с нарезанными яблоками; с жаровни приятно тянуло свежими овсяными лепешками. Семья уже год не питалась так хорошо. Ночью, исполненный благодарности, он любил ее нежно и страстно.
Детей она тоже покорила необычайной кротостью. Никогда не принуждала признавать себя – знай делала свое дело, но те быстро смекнули, что затхлость сменилась свежестью, одежду починили, кладовку наполнили продуктами; в доме воцарился отрадный покой. Она никогда не просила о помощи, но вот уже скоро восьмилетняя девочка захотела с ней стряпать, а через несколько дней старший мальчик, увидев, как Марта метет двор, отобрал у нее метлу со словами: «Я сам». «Хорошая женщина», – сказал Джон отцу на следующий день, когда они трудились над лодкой.
Она же ставила его в тупик. Доггеты были весельчаки; не проходило дня, чтобы они не отыскали чего-нибудь забавного. Но когда все смеялись, Джон замечал, что Марта сидела с кроткой улыбкой, так как видела, что им хорошо, но никогда не смеялась сама. Он начал задумываться, понимала ли жена шутки вообще. И так ли ей нравилась физическая близость? Она, конечно, возбуждалась и благосклонно встречала все его действия, но он не мог не заметить, что она никогда не брала инициативу на себя. Возможно, ей это представлялось греховным. Но когда через три месяца Марта спросила, хорошая ли она жена, и он ответил, что лучше некуда, она была так довольна, что всякие сомнения показались злыми придирками.
Положенным чередом родился ребенок.
Изменения происходили так медленно, что Джон поначалу едва замечал их, но постепенно пришел к пониманию, что с семейством творится странное. Даже в скандальном Саутуарке те лавочники, что были поприличнее, теперь любезно улыбались ему и детям – в прошлом за ними такого не водилось. Еще страннее вышло, когда приходской староста, говоривший о каких-то буйных пропойцах, извинился перед ним за причинение беспокойства таким, как вы, благочестивым людям. Но истинный поворот состоялся в день, когда он указал десятилетней дочурке на симпатичного юного лодочника и обронил: «Взгляни-ка, вот тебе и муженек». Однако девочка серьезно ответила: «О нет, отец, я хочу выйти за уважаемого человека». Он счел, что она права, но что-то в нем умерло.
Ему открылось и еще кое-что. «Я женился не на женщине, – говаривал он сухо. – Я женился на конгрегации». Дело было не только в молитвенных собраниях, хотя она их посещала; казалось, будто сеть неразличимых между собой единодумцев опутала все городские уорды и протянулась много дальше. Это очень напоминало огромную гильдию, куда Марта могла обратиться за помощью. Ярчайшее понимание этой истины явилось, когда они однажды поссорились.
Все дело в старшем сыне. Он был приучен помогать в мастерской, но не выказывал желания идти по отцовским стопам. Нудный ручной труд был ему в тягость, и он заявил, что хочет рыбачить в море. Доггет, знавший, что ремонт лодок был делом мелким, но надежным, ожидал от жены поддержки, но Марта, промолившись день, заявила:
– Ты должен его отпустить. Наша вера в труде. Если труд ненавистен, то как послужить Богу?
– Отца надо слушать! – возразил Доггет.
– Его отец – Бог, – мягко поправила Марта. – А не ты.
Он так рассвирепел, что несколько дней не разговаривал с ней.
Но через неделю они с Мартой стояли в Биллингсгейте перед рыжебородым здоровяком, главой семейства Барникель, который занимал высокий пост в Компании торговцев рыбой. Тот сказал Доггету:
– Подыскал вашему мальчонке приличное место. Хорошо знаю капитана. – И, не успел Доггет заикнуться о чем-то своем, продолжил: – Рад помочь. Доброе имя вашей жены летит впереди нее.
Сейчас, покуда небо светлело, слова Барникеля эхом отдавались в голове Доггета. Доброе имя его жены! Без этого проклятого доброго имени ничего бы и не было. Но что он мог поделать? Скоро их заберет ялик. А близ Уоппинга виднелась ловушка, куда его увлекали.
Там был пришвартован трехмачтовый «Мейфлауэр».
К полудню они прошли Медуэй.
«Мейфлауэр» – небольшой лондонский корабль водоизмещением сто восемьдесят тонн, на четверть принадлежавший капитану Джонсу, под началом которого и ходил: еще одно доказательство надежности. Его часто фрахтовали лондонские купцы, он долго использовался для транспортировки вина по Средиземноморью. Ходовой, ладно справленный и просторный, он был вполне готов перевезти пассажиров в Новый Свет.
Марта имела случай пообщаться с агентами Виргинской компании, которые спрашивали, не хочет ли она обосноваться с семьей на Новой земле. Это был пустяк, такого же предложения удостоилась половина Лондона. И она деликатно ответила, что мало смысла пересекать Атлантику лишь ради того, чтобы найти на другом берегу Церковь короля Якова. Но тут обозначилась разница. Услышав о скромной группе пуритан, собравшихся основать собственную общину не в Виргинии, а где-то на диком северном побережье Америки, она увлеклась. И ощутила зависть, как ни старалась ее преодолеть. Она даже поделилась своей тоской с Доггетом, но тот лишь посмеялся.
Подмога явилась с неожиданной стороны. Старший сын пришел с рыбалки и спокойно объявил:
– Отец, готовится экспедиция в Массачусетскую колонию, далеко на север от Виргинии. Ее организуют купцы-авантюристы. Мы можем там неплохо устроиться, и Барникель думает так же.
Когда же родитель осведомился зачем, он пояснил одним словом:
– Бог.
Затея, таким образом, стала осуществимой. Король Яков, спросивший, чем собираются заняться колонисты, получил ответ: рыболовством. «Как апостолы», – сухо заметил тот, однако признал, что колония соседствовала с крупнейшими в мире промысловыми районами.
– Конечно, это дело рискованное, – согласился юноша. – Но ты будешь строить лодки, а я – рыбачить.
Однако Доггет все равно не пришел в восторг.
На следующий день поступило загадочное предложение. Марта не имела к нему отношения, хотя Доггет подозревал иное. Она пребывала в неведении, как и он, но было ясно, что оно исходило от лица или группы лиц из пуританской общины. Марта даже подумала на самого Барникеля. Пришло письмо, где говорилось, что, если они пожелают присоединиться к экспедиции, доброжелатель готов заплатить Доггету круглую сумму за мастерскую – намного больше, чем она стоила, а также приобрести для них долю в компании. Откуда еще им было взять такие деньги? Именно эту тему поднял сын Доггета перед остальными детьми. В том и загвоздка – неоткуда. Через неделю глава семьи сдался.
О путешествии «Мейфлауэра» был дан подробный отчет. Пройдя по широкому эстуарию Темзы, маленький корабль взял курс на восток, имея справа протяженное побережье Кента. Затем повернул на юг, обогнул мыс Кента и через Дуврский пролив вошел в Английский канал. У Саутгемптона, на полпути вдоль южного побережья Англии, «Мейфлауэр» повстречался с попутчиком – кораблем «Спидвелл». «Мейфлауэр» достиг Саутгемптона в самом конце месяца.
«Спидвелл» был очень маленьким кораблем водоизмещением всего шестьдесят тонн. Войдя в воды Саутгемптона, он имел глубокую осадку и шел неуклюже.
– Мачта слишком тяжелая, – обронил Доггет, рассматривая его.
Когда же корабль подошел ближе, повисло тягостное молчание. Наконец тишину нарушил старший сын:
– Это судно непригодно для плавания.
Так оно и было. Через час они услышали, что положение придется исправлять. Но этим дело не кончилось. Доггет и сын сразу поднялись на борт, но лишь покачали головой, когда вернулись:
– У них ничего нет для ремонта.
Таким образом, когда они покинули Саутгемптон, шел уже август. Впрочем, погода стояла хорошая, и настроение улучшилось. Они миновали песчаное побережье близ Нью-Фореста, затем – высокие скалы и бухты Дорсета. На заре следующего дня они удалялись от побережье Девона, когда Марта услышала крик:
– Они останавливаются!
В «Спидвелле» открылась течь.
Наконец его признали снова годным для плавания, и на обоих кораблях подняли паруса. Пять дней они медленно шли на юг при умеренном волнении. На шестой, удалившись на шестьсот лиг, «Спидвелл», как заметила Марта, осел и несколько завалился назад. Часом позже оба корабля повернули обратно.
– «Спидвелл» прогнил и не может идти дальше, – сообщил собранию пассажиров капитан Джонс по возвращении в западный порт Плимут. – «Мейфлауэр» потянет только сотню человек. Двадцать должны остаться.
Джон Доггет, терпевший шесть недель, нарушил повисшую тишину.
– Мы остаемся, – сказал он, и дети кивнули, даже старший. – Хватит с нас твоих затей.
И Марта не могла их винить. Остальные тоже признались в нежелании продолжать путь.
– Они не собираются этого делать, – поделился с ней старший.
И вот в сентябре 1620 года от Рождества Господа нашего отцы-пилигримы подняли в конце концов на «Мейфлауэре» паруса и вышли из Плимута, но без семейства Доггет, которое вернулось в Лондон.
Ясным утром в начале октября сэр Джейкоб Дукет возвращался домой и натолкнулся на Джулиуса. Сын посмотрел чуть неуверенно, и мужчина осведомился, в чем дело. Помявшись, Джулиус произнес:
– Отец, вы помните тех людей со смешными руками?
Сэр Джейкоб нахмурился.
– Ну так я снова их видел, с Карпентером, – продолжил мальчик. – По-моему, они к нему переехали.
Для сэра Джейкоба это стало страшным ударом, ибо ранее в том же году он анонимно и через третьих лиц заплатил проклятой семейке большие деньги – лишь бы убрались. Вечером, после нескольких часов бдения за графином вина, чего обычно никогда не случалось, сэра Джейкоба Дукета хватил удар. Через два дня стало ясно, что дела его придется принять сыновьям – Генри и Джулиусу.
* * *
Привычная картина тех лет: каждым вечером на закате она выходила на возвышенность Уилерс-Хилл и глядела на восток.
На что она смотрела? На широкие поля, раскинувшиеся внизу, на изгибы реки? В погожий день открывался вид на Атлантику, но что женщина высматривала в море? Никто не спрашивал. Вдова Уилер держала свои мысли при себе.
Владения Уилера были типичными для Виргинии тех времен – несколько сот акров земли, крестьянская ферма. От самого Уилера толку было немного, но вдова трудилась не покладая рук. Она всем заправляла сама, работала в поте лица. Еще имелось двое рабов, но рабство в Виргинии было в самом зачатке. Большинство работников – англичане, отбывавшие повинность: бедняки, должники, мелкие преступники, обязанные отпахать десять лет ради освобождения. Она прослыла справедливой, но беспощадной особой. Однако главной причиной процветания хозяйства был ее выбор посевной культуры: каждый ярд, как часто бывало в Виргинии, был отдан под единственное растение; огромные зеленые листья шумели на ветру, подобно многим и многим лоскутам парчи.
Табак. С тех пор как Джон Рольф, супруг Покахонтас, ввел его в обиход, виргинский табак вошел в великую силу. Несколько лет назад его отправили морем двадцать тысяч фунтов, а в этом – кто знает? – быть может, и полмиллиона.
Взяв неуверенный старт, Виргинская колония стремительно разрасталась. Теперь поселенцев были тысячи, и с каждым годом они осваивали все больше земли. Некоторые фермеры покрупнее преуспели настолько, что начали импортировать из Англии кое-какие предметы роскоши. Но вдова Уилер почти ничего не покупала. Возможно, дело крылось в ее пуританстве, а может быть, просто в скупости. Судить было трудно; приходилось признать, что мало кто из соседей знал ее достаточно хорошо.
Они бы наверняка удивились, узнав, что почтенная вдова Уилер пятнадцать лет прожила с пиратом Черным Барникелем.
По правде говоря, их странные, неровные отношения не исчерпывались этим описанием. Сама же Джейн все эти годы характеризовала их много проще: «Я его женщина».
Она стала его женщиной в том первом путешествии. Выбора не было. Она, уже беременная, была его женщиной, когда он оставил ее рожать в африканском порту, куда вернулся через несколько месяцев, в восторге обнаружил, что обзавелся сыном, и осыпал ее подарками. Пять плаваний, дюжина портов, еще трое детей. Ее жизнь прошла в местах диковинных, экзотических, от государств Карибского бассейна до Леванта.[56]
И каково ей пришлось? Сначала было неуютно пребывать в его власти и знать, что он мог и убить ее. Потом она хорошенько его изучила и нашла на удивление нежным. Хотела Джейн, не хотела – он знал, как довести ее до экстаза. Думала ли она о бегстве? Он был слишком хитер, чтобы предоставить ей случай. К Лондону и близко не подходил. Что ей было делать – бросить детей? Она поняла: это ей не под силу. Забрать их в Лондон? Кем они стали бы там, такие диковинные, с темной кожей? Размышляя над этим, она догадалась о тайном гневе Орландо и, думая о его беде, намного ярче, чем в минуты страсти, сознавала, что в некотором смысле любила его.
Все закончилось внезапно. После третьего ребенка, мальчика, она потеряла еще двух младенцев. Орландо подолгу отсутствовал. И она годами не могла зачать. Когда же младший сын, двенадцати лет, совершил с отцом свое первое путешествие, Орландо объявил:
– Я отправляюсь в Америку. Ступай со мной.
Едва они достигли Виргинии, он сошел с ней в Джеймстауне, вложил в руку кошель с деньгами и сказал:
– Теперь тебе пора оставить меня.
Ей было без малого тридцать – достаточно молода для замужества и семейной жизни в колонии, где жен зачастую не хватало. Он был прав.
Через шесть месяцев она сошлась с Уилером, состоялась свадьба. Одна беда: тот заболел и детей у них не было. Что касалось Орландо, то Джейн его больше не видела и не слышала. А в последнее время, стоя на Уилерс-Хилл и обозревая владения, она ловила себя на том, что погожими днями устремляла взгляд на лазурную гладь океана.
Причиной были известия, которые сообщил ей подневольный работник. Этот человек прибыл из Саутуарка и хорошо знал «Глобус». Не ведая, кто она такая, он рассказал, что ее родители недавно скончались, а брат переехал на юго-запад Англии. Новости поселили в ней странное чувство свободы. Она поняла, что теперь до нее никому не было дела. И никто не задаст ей неприятных вопросов.
О том, что табак истощает почву, знал каждый виргинский плантатор. За семь лет такая участь постигла уже многие хозяйства. Большой беды в этом не было, благо в распоряжении колонистов находился весь Американский континент. Они просто шли вглубь страны и разбивали новую плантацию. Джейн понимала, что через три года земля выдохнется и ей придется сниматься с насиженного места. Но к этому времени у нее накопится солидная сумма. Быть может, как думалось ей при виде моря, достаточная для чего-нибудь нового.
Кому-то Генри казался заносчивым, но Джулиус лишь восхищался бесстрашием, с которым тот взял на себя роль главы семьи. Сэр Джейкоб так и не оправился от удара: правую половину тела парализовало, говорить он не мог. Вид у него был плачевный, и другие дети, возможно, сочли бы за лучшее держать его подальше от людских глаз. Но только не Генри. По его распоряжению сэра Джейкоба, опрятно одетого и в сопровождении сыновей, раз в неделю переносили в паланкин и доставляли на Королевскую биржу, чтобы люди отдали ему дань уважения.
– И нашему семейству заодно, – сказал Генри Джулиусу. – Не вешать носа, что бы ни случилось!
У него в самом деле был стиль.
Отцовская немощность изменила и жизнь Джулиуса. Предполагалось, что в этом году он и сам отправится в Оксфорд, но не прошло и месяца, как Генри признался:
– Братишка, мне без тебя не обойтись. Один я не потяну.
Вскоре Генри переложил на плечи Джулиуса обыденную бухгалтерию и морские перевозки.
– Ты здорово управляешься с цифрами, – пояснил он.
Генри сделал один неожиданный ход. Однажды он заявил, что покупает земельный участок вдоль Боктонской гряды.
– Зачем? – удивился Джулиус.
– Выращивать хмель, – последовал бодрый ответ. – На пиво. Этим уже все занимаются.
И он оказался прав. Английские пивовары, применявшие импортный хмель для создания странных темных сортов пива, теперь сочли, что будет дешевле приобретать хмель на родине, если фермеры позаботятся его вырастить. Вскоре был заключен выгодный контракт с саутуаркской пивоварней Буллов, и посевы боктонского хмеля приносили в дальнейшем устойчивый доход, даже когда торговля шла плохо.
Но подлинным даром Генри, как вскоре убедился Джулиус, было умение обзаводиться влиятельными друзьями. За считаные недели после возвращения он, казалось, перезнакомился со всеми не только в городе, но и при дворе. Покуда Джулиус возился с отчетностью, Генри чаще отсутствовал: то выезжал на охоту, то обедал с каким-нибудь знатным лордом, то посещал придворное увеселение в Уайтхолле. Сперва Джулиус думал, что это было лишь способом укрепить положение семьи в обществе. Но однажды Генри, щеголяя охотничьим костюмом, небрежно бросил на стол документ: это был контракт по отправке огромного груза шелка, подписанный ни много ни мало самим Бекингемом – наиболее влиятельным фаворитом при королевском дворе.
– Полезные друзья, – обронил Генри. – Больше ничего не нужно.
Все дело заключалось в монополиях, которыми, конечно, обладали крупные торговые компании. Строго говоря, наверное, без привилегий, дававших исключительные права на торговлю в дальних краях, при инвестициях столь значительных было не обойтись. Но Генри говорил о сделках незначительных:
– Хочешь открыть пивную? Тебе понадобится лицензия – обратись к фавориту. Золоченая канитель? Изволь, у моего приятеля есть монополия. Крохотная монополия, Джулиус, все равно стоит целое состояние. И так заведено при всех дворах.
Особенно при дворе Стюартов, мог бы добавить он.
Когда Джулиус достиг зрелости, то поводом для его беспокойства стал именно королевский двор.
Не приходилось отрицать, что между новым домом Стюартов и английским народом существовал разлад.
Личность короля Якова лишь ухудшала дело. Он и прежде не отличался особой моралью, а к старости превратился в позорище. Был ли он вправду гомосексуалистом или испытывал лишь старческое влечение к юношам, никто наверняка не знал. «Но он буквально исходит слюной», – делился Генри. К счастью, наследный принц Чарльз обладал и достоинством, и высокой нравственностью, а потому пуританское население Англии закрывало глаза на отца и обращало взоры к отпрыску. У короля действительно имелись фавориты. Наибольшим, который вскоре стал заправлять всем, был Бекингем – юноша редкого обаяния, недалекого ума и до того ладный собой, что король Яков произвел его в герцоги. Многие считали, что монополий у Бекингема и его друзей стало слишком много.
– Он, как и все фавориты, задел старую аристократию, – объяснил Генри. – Они готовы при случае расправиться с ним.
Но это были обычные придворные распри, с которыми король мог разобраться. Настоящая проблема, намного глубже, возникла меньше чем через год после того, как сэра Джейкоба хватил удар.
Парламентская сессия 1621 года началась за упокой. Во-первых, король Яков не созывал парламент уже несколько лет. Правда, и денег не просил, но за истекшие столетия депутаты привыкли к регулярным консультациям. Они чувствовали, что ими пренебрегают. И если кому-нибудь из аристократов хотелось обуздать зарвавшихся придворных фаворитов, то палата общин расположилась их поддержать, и стоило всем собраться в Вестминстере, как депутаты нашли способ напомнить королю, кто они такие на деле. Избранный метод наполнил двор удивлением.
Новости принес Генри.
– Импичмент! Такого не было со времен Плантагенетов.
По правде говоря, палата общин поступила довольно разумно. Депутаты осудили не самого Бекингема, а двух коррупционеров помельче, и прелесть импичмента состояла в том, что эта процедура была доступна как палате лордов, так и палате общин в обход короля. Сигнал подали ясный: пора вести себя с парламентом полюбезнее. Одна беда: вроде бы просвещенный, хотя и не без странностей, король Яков с чего-то взял, что коль скоро монархи являются Божьими помазанниками, они и правят по Божьему праву. А потому их подданные обязаны подчиняться, ибо монарх не мог ошибаться. Таков Закон Божий, сказал он, и он был всегда – притязание, которое наверняка привело бы в ужас средневекового церковника и рассмешило бы любого Плантагенета. Тюдоры позаботились обзавестись в парламенте советниками, а Елизавета была мастером компромиссов. Но король Яков ожидал только повиновения. Палата общин подала петицию с протестом.
– А он ее разорвал, – доложил Генри с мрачной веселостью.
– И что же дальше? – встревожился Джулиус.
– Ничего, – рассудил Генри. – Парламент зол, но понимает, что король стареет. Бояться нечего.
Вернувшись в Лондон, Доггет и Марта в тревоге ждали, не потребует ли неизвестный благодетель, проведав об их возвращении, свои деньги назад. Но тот, таинственный, хранил молчание. Следующим вопросом было: что делать? В конце концов проблему разрешил Гидеон Карпентер. Его отец Катберт внезапно скончался вскоре после их отъезда, и Гидеон предложил Доггету совместное дело. Они подыскали дворик с мастерской у самой вершины Гарлик-Хилла, а также жилье поблизости, а потом взялись за починку всего подряд, что принесут. Джон скучал по лодкам, но дел хватало.
И с этих пор, когда по церковным праздникам они ходили в церковь Святого Лаврентия Силверсливза, сэр Джейкоб в бессильном отвращении взирал на проклятое семя – скованный как парализовавшим его ударом, так и тем фактом, что, даже если бы заговорил и потребовал вернуть деньги, люди рано или поздно спросили бы, зачем он их дал. Тем временем Джулиус, видя, что отца буквально трясет от ярости при виде этой компании, мог сделать лишь вывод об исключительной греховности Марты и ее семьи.
Но все равно он не собирался причинять им никакого вреда в тот день, когда вышел из города через Холборн и добрался до церкви Святой Этельдреды.
За последние десятилетия там произошли изменения. Старый епископский особняк стал резиденцией испанского посла, церковь – его личной часовней, а соседние сады, принадлежавшие фавориту королевы Елизаветы Хаттону, были названы его именем. Едва дойдя до Хаттон-Гардена, Джулиус увидел экипаж испанского посла и, поскольку этого требовали правила вежливости, снял шляпу и поклонился, но сделал это с великой неохотой.
При Стюарте положение Англии в Европе осталось тем же, что и при Елизавете. На материке бодались католики и протестанты. Католическая Франция на пике могущества, испанские и австрийские Габсбурги сохраняли решимость восстановить вселенскую Римскую церковь. Протестантская Англия являлась островком, который не мог себе позволить войны. Яков был вынужден действовать осторожно. Правда, в отличие от Елизаветы, у него имелись дети. Недавно же, когда католическая Австрия изгнала германского зятя Якова, король рассудил: «Если мы подружимся с Габсбургами, то, может быть, убедим их вернуть мальчику его земли». Испания была самым крепким в католической вере королевством, и потому ее посла начали осторожно обхаживать.
Лондонцам это не понравилось. Баланс сил был для них пустым звуком. Они не поверили в друзей-католиков. «Помни Марию Кровавую! – возражали они. – Помни о Гае Фоксе!»
Стайка подмастерьев, околачивавшаяся у Хаттон-Гардена, хотела повеселиться. Когда появился испанский экипаж, они принялись показывать пальцем; один загоготал и сделал грубый жест, зазвучали возгласы:
– Испанская собака!
– Папист!
– Нам не нужны паписты!
Джулиус пожал плечами. Экипаж проехал мимо. Джулиус не вспоминал об этом до следующего дня, пока Генри не вернулся из Уайтхолла с новостью:
– Испанскому послу нанесено оскорбление. Король взбешен.
– Так я все видел, – отозвался Джулиус. – Сущие пустяки.
– Видел? – Генри схватил его за плечо. – Ты их знаешь? Значит, обязан заявить. Король отдал распоряжение мэру. Виновных необходимо найти и сурово наказать.
Джулиус замялся, так как одним из юнцов был Гидеон Карпентер.
Генри понадобился почти час. Он заявил Джулиусу, что это его долг, и подчеркнул, если покрывательство вскроется, с их будущим при дворе будет покончено навсегда. И наконец:
– Не забывай: коль скоро Бог избрал нас править городом, то чем мы отплатим Ему, если отвергнем наш долг перед обществом?
Генри передал информацию мэру и королю, которые сердечно его поблагодарили. Подмастерьев высекли плеткой-девятихвосткой. Это было изощренное наказание. Один скончался. Гидеон выжил.
С того дня, когда бы ни пришло семейство Дукет в церковь, Джулиус ловил на себе мрачный взгляд Гидеона. Марта, со своей стороны, ограничилась единственной горькой фразой, брошенной при встрече через день после порки: «Это было неправильно». И Джулиус в душе мог только пожелать по примеру отца, чтобы все эти люди, Карпентеры заодно с Доггетами, навсегда убрались из прихода, а то и из страны.
Но если Генри и бывал резок, то для семьи он творил чудеса. После случая с испанцем не прошло и двух лет, как он вознес фамилию на очередную ступень общественной лестницы.
Английские монархи всегда вознаграждали своих друзей титулами. Но Стюарты титулы продавали. Это бывало выгодно. Так, Бекингем, действуя именем Якова, ухитрился продать одному человеку баронство за двадцать тысяч фунтов. Но Стюарты не желали наплыва новичков в палату лордов и натолкнулись на блестящую мысль.
Баронетство. Баронет, как рыцарь, именовался сэром. Он не заседал в палате лордов, но титул пожизненно наследовался по старшинству, переходя к сыну и наследнику. Его удостаивались только приличные джентльмены с высоким доходом, но соискателей было множество. И Генри Дукет приобрел такой для отца. Титул обошелся в тысячу двести фунтов. Через год престарелый король Яков почил в бозе, а сэр Джейкоб вскоре последовал за ним, но если чистота его крови нуждалась в подобном доказательстве, то умер он благородным человеком. Да и Генри стал сэром Генри.
Читать бесплатно другие книги:
