Лондон Резерфорд Эдвард
Все с любопытством взглянули на Эдмунда.
– Я? – Он тупо уставился на них. – На сцену?
Он был джентльмен, а не актер.
– Похоже, лучше и не придумаешь, – согласился Флеминг.
Его продолжали рассматривать.
– Но я никогда не играл, – растерянно возразил Эдмунд.
– Вы знаете пьесу, – напомнил мальчонка. – Да больше-то все равно никого нет!
И после долгой, мучительной паузы Эдмунд осознал его правоту.
– О боже, – выдохнул он.
– Я пошла за костюмом, – сказала Джейн.
Его как будто окатило волной, застав врасплох, когда он вышел на сцену. При свете дня, проникавшем через большое отверстие в крыше, он видел всех: восемьсот пар глаз, глядевших из партера у него под ногами и с галерей по обе стороны. Если дойти до края сцены, с галереи можно бы и дотянуться до него. Все смотрели выжидающе.
И это не могло затянуться. Актерам елизаветинских времен приходилось ежеминутно бороться за внимание публики. Если народ заскучает, то не просто заерзает на сиденьях в партере, а многие на галерке вообще стояли. Начнется болтовня. Раздосадуешь их – примутся свистеть. Приведешь в раздражение – и в тебя градом полетят орехи, яблочные огрызки, груши, сырные корки и все, что окажется под рукой. Неудивительно, что к зрителям часто взывали в прологах, именуя их «благородная публика».
Но Эдмунд не боялся. В левой руке у него была накрученная на палочку шпаргалка, которую украдкой сунул ему Флеминг перед выходом на сцену. Актеры часто запасались такими штуками, играя новую пьесу, и все это было малозаметно для публики, но жест показался Эдмунду нелепым. Едва ли он забудет строки, которые сам же и написал. В ожидании своей реплики он оглядел зал. Увидел Роуза и Стерна, удивленных его выходом. Потом придется подыскать какое-то приличное объяснение. Эдмунд взглянул на актера, игравшего мавра. Тот говорил сносно, и Эдмунд удовлетворенно увидел, что взоры публики – по крайней мере, пока – были прикованы к странной черной фигуре, которую он породил. Значит, идея была недурна. Но вот пришел черед говорить самому, и Эдмунд улыбнулся, шагнул вперед, сделал вдох.
И ничего не произошло. В голове было абсолютно пусто. Он глянул на мавра, прося подсказки. Той не последовало. Он побледнел, услышал Флеминга, что-то бубнившего с порога; дрожа от позора, зыркнул на текст.
«Итак, любезный, хорошо ли с госпожой?» Как он мог забыть? Проще же некуда. В публике обозначилось беспокойство – на миг, никакого свиста, лишь нечто в воздухе. Но, к счастью, оно рассеялось.
Остаток первой сцены, которая была непродолжительна, сыграли без запинки. Украдкой раскатывая в горсти шпаргалку и заглядывая для верности, Эдмунд больше не забывал текста. Действие потекло ровно.
В последнюю минуту пополз непонятный шепот. Мавр стоял посреди сцены и произносил свою первую крупную речь. От нее стыла кровь, чем он немало гордился. Но не успел он достичь кульминации, как вниманием публики завладело что-то другое. Эдмунд увидел пару рук, показывавших пальцем; люди обменивались тычками. Монолог вызвал к жизни не благоговейную тишину, но лишь новые перешептывания. Озадаченный, Эдмунд повернулся к выходу и тут увидел.
В начале спектакля ложа лордов пустовала. На балконе не было ни души. Сейчас же там в самом центре, подобно главному судии, восседала одинокая фигура. Она перегнулась через балкон, чтобы лучше видеть, и из партера чудилось, будто лицо нависало над действом подобно странному призраку сцены. Не приходилось удивляться, что зал шептался и показывал на него.
Ибо лицо это было черным лицом мавра.
– Это он, я уверена. – Джейн вернулась с галереи, куда ходила взглянуть на темнокожего незнакомца. – У него голубые глаза.
Антракты объявлялись редко. Второй акт уже начался, и Эдмунду вот-вот предстояло вновь выйти на сцену. Они с Джейн смотрели друг на друга, в мельчайших подробностях вспомнив беседу с мавром. «Смекнет ли он, что послужил прототипом?» – пронеслось в голове у Эдмунда. Еще бы!
– И как ему это нравится? – спросил он нервозно.
– Не знаю. – Джейн подумала. – Он пристально смотрит, и все.
– А мне что делать?
– Не обращай внимания, – посоветовала она.
Через минуту Эдмунд снова стоял перед публикой.
Он поймал себя на том, что ему трудно не смотреть на черное лицо, нависшее над сценой, однако сумел сосредоточиться и отыграл хорошо. Творилось первое злодеяние Черного Мавра – кража вкупе с изнасилованием. Зрители напряженно следили за действием, а актеры держались все увереннее.
Почему же ему сделалось неуютно к концу второго акта? Действия хватало с избытком. Характер и деяния Черного пирата вселяли ужас. Но ощущение все усиливалось: пьеса выдыхалась.
Начался третий акт. Когда злодеяния достигли новых высот, то же самое произошло с его слогом. Однако звучные филиппики, которые Эдмунд столь заботливо оттачивал, сейчас казались ему напыщенными и пустыми; он понял, что утомились и зрители. Публика стала приглушенно переговариваться; взглянув на галерею, Эдмунд увидел Роуза, шептавшего что-то на ухо Стерну. Ближе к концу он пустился в размышления: следующий акт должен был ознаменоваться хоть чем-то новеньким. Но, холодея от паники, понял, что актов еще целых два и они малоотличимы от уже сыгранных. Оказалось, в его пьесе не было ни души, ни сердца.
Джейн тоже была среди публики, но если и отвлеклась от сцены, то по иной причине.
Ну и диковинный тип! Следя с галереи, она снова и снова возвращалась взглядом к лицу, вдохновившему действо.
За весь спектакль мужчина не шелохнулся даже между актами и выглядел резным изваянием. Лицо застыло бесстрастной маской. Джейн, как и все представители Елизаветинской эпохи, сомневалась в принадлежности темнокожих к человеческому роду. Но чем дольше она смотрела, тем отчетливее различало нечто благородное в этом черном неподвижном лице.
О чем он думал? Видел актера, который являлся карикатурой на него самого и раскрывал перед аудиторией его злодейскую сущность. Так ли он ужасен? Она припомнила его в день у медвежьей ямы: змеиное тело, флюиды опасности, кинжал. И все-таки в его взоре ей почудилась грусть.
После третьего акта ей нужно было вернуться в костюмерную, но она осталась следить. Что у него на уме? И что он собирается делать?
Четвертый акт: уже на первых минутах Эдмунд понял, что попал в беду. Злодеяния Черного пирата громоздились одно на другое, но публика успела к нему привыкнуть и потеряла интерес. Освищут? Нет, зрители пребывали в приподнятом настроении. Понимая, что это первая попытка, они были настроены отнестись к пьесе благожелательно. Иные, когда приблизился конец акта, свистели и стонали при каждом появлении мавра, едва ли не оказывая поддержку. И все же в последнем акте Эдмунд заметил, что больший интерес возбуждал чернокожий, нежели пьеса, – по крайней мере, у некоторых.
Орландо, одиноко сидевший в ложе лордов, всех видел и все понимал, однако не собирался терпеть унижение.
К тому же он заплатил шестипенсовик за вход в ложу лордов – больше, чем любой из них. Он полагал, что будет побогаче всякого, кто пришел в этот театр. Но он заплатил, лелея в сердце надежду увидеть себя героем.
Не приходилось сомневаться, что главным персонажем сей пьесы был он сам. Едва прибыв, он удовлетворенно обнаружил, что на него показывают пальцем, услышал шепот и гул. Первая сцена утвердила его в этом чувстве. Черный Мавр был выведен как капитан корабля и явно имел некоторый вес. Орландо считал, что пьес о себе удостаивались только короли и герои. «Но раз я в этой пьесе главный, – подумал он, – то лучше мне будет высунуться – пускай узнают меня и узреют мое лицо».
Ко второму акту он кое-что заподозрил, а к третьему – уверился. Он видел очень мало пьес, но этот Черный пират был, безусловно, злодеем. По ходу четвертого акта Орландо начал негодовать, затем пришел в ярость. Да слышал ли этот ряженый буканьер грохот пушек? Изведал ли шторм, смотрел ли смерти в лицо? Может, утихомиривал взбунтовавшуюся команду? Сумел бы он провести корабль сквозь бурю, когда тебя захлестывает валом волн, или хладнокровно убить человека, пока тот не управился первым, – да хоть представить, какое это блаженство – прибыть после шестинедельного плавания в африканский порт и окунуться в жаркую и страстную красоту? И в силу простодушия лишь он, мореплаватель-мавр, единственный среди публики рассмотрел всю вульгарность убогой пьесы Мередита.
Затем он снова вспомнил слова Мередита: «Могу сделать вас героем или злодеем, мудрецом или болваном». Вот какова, значит, сила пера молодого щеголя. Тот вообразил, будто властен сотворить из него здесь, на этой деревянной арене, не только душегуба, но и ничтожество.
Лицо Орландо оставалось бесстрастным. Он нащупал нож.
Публика наелась. Акт пятый она уже выдержала с трудом. Пьеса дрянь, но можно было хоть позабавиться. Когда Черный пират, готовый совершить свое величайшее и самое страшное преступление, был изобличен и схвачен для неизбежного суда и казни, зрители изучали актеров и прикидывали, с чего бы начать.
Кто-то в партере развеселился соседством сценических злодеев со странным, маскоподобным лицом чернокожего, которое столь нелепо таращилось из ложи лордов, и крикнул:
– Повесить дьявола! А заодно и второго!
Это была отменная шутка. Аудитория схватила ее на лету. Наметилось нечто любопытное. Актер прикидывается мавром, тогда как настоящий мавр парит над ним, уподобившись воинственному духу.
Ответные реплики были предсказуемы.
– Пощадите актера! А мавра повесьте!
– За эту пьесу кого-то да нужно вздернуть!
– Они заединщики, на виселицу обоих!
Если партер развлекался грубо, галерка отзывалась тоньше:
– Пощадите мавра! Лучше казнить драматурга. Преступление – пьеса!
– Нет, – возразил слушателям какой-то фат. – Пьеса вовсе не скучна. Это правдивый отчет о настоящем злодее, – указал он на Орландо Барникеля.
Публика не сумела сдержаться и покатилась со смеху. Какое-то время актеры не могли продолжать игру.
Черный Барникель не шевелился. Его лицо оставалось маской.
Тут полетели разные предметы – безвредные, ничего страшного. Орешки, сырные корки, несколько подгнивших яблочных огрызков, пара вишен. Все делалось добродушно. Жалея актеров и даже молодого драматурга, которому хватило позора, зрители метили своими снарядами в мавра, засевшего в ложе лордов, который, как им казалось, был безобидной мишенью для этой потехи и всяко являлся вдохновителем творившегося. Большая часть брошенного не долетела. Два-три снаряда упали рядом или задели его. Минуту спустя один из Бёрбеджей отозвал актеров и выпустил клоуна с обычными шуточками. Публика была настолько довольна своим остроумием, что встретила его ревом горячего одобрения.
Так завершилась пьеса Мередита.
Черный Барникель не уворачивался: бомбардируемый мусором, он не дрогнул ни мускулом и даже не моргнул. Он никогда не уклонялся – даже в открытом море под шквалом свинца и пушечных ядер. Фрукты, корки и орехи были ниже его достоинства, как и те, кто ими бросался. Он испытывал глубокое презрение к этим людям – что в партере, что в галерее.
Но Мередит постарался на славу. Орландо пришел взглянуть на пьесу о себе, а ему показали пародию. Весь Лондон отныне признает в нем не богатого и отважного капитана, как мечталось ему, но душегуба и даже хуже – фигуру жалкую. Людишки, что в море дрожали бы при звуке его имени, швыряли ему в лицо объедки и потешались над ним.
Горше было чувство отверженности человека, который добился всего, что только возможно, и открыл, что по-прежнему изгой и будет им, как деликатно намекнули двумя днями раньше биллингсгейтские родственники, даже там, где полагал себя пребывающим дома. Ему была уготована участь моряка, навсегда лишенного пристанища.
И что оставалось? Единственное, чем он действительно обладал: честь. Мередит посмел оскорбить его. Он убивал за прегрешения много меньшие. Клоун все выступал, когда Черный Барникель бесшумно выскользнул вон.
Джейн дошла с Эдмундом до Стейпл-инн. Она не могла покинуть его в такую минуту, держала под руку и утешала со всей посильной сердечностью.
– Совсем плохо было? – Он выдавил это только у моста.
– Местами вышло очень хорошо.
Он снова замолчал и ничего не говорил, пока они не миновали Ньюгейт.
– Пьесу высмеяли.
– Нет. Смеялись над мавром в ложе лордов. Это он их завел, а не пьеса.
– Может быть, – буркул Эдмунд. – И куда он делся?
– Кто ж его знает.
У Стейпл-инн Джейн обняла его и наградила долгим поцелуем. В дальнейшем она радовалась этому. Затем побрела домой.
Черный Барникель, следивший за нею и Мередитом от «Глобуса», проводил ее взглядом. Затем задумчиво уставился на высокий деревянный фасад Стейпл-инн.
Капитан с двумя подручными-моряками нанесли удар следующим вечером, как только сгустились сумерки. Все было сделано по высшему разряду. До этого они долго выжидали в засаде.
Завернув тело в небольшой парус, компания быстро исчезла во тьме. Вскоре они уже гнали лодку к кораблю Черного Барникеля, который уходил с отливом на рассвете.
Через день в доме Флеминга собралось мрачное общество. Случай не поддавался объяснению. Письма не осталось. Никто ничего не видел. Трупа не находили. Олдермены, поставленные в известность, уже объявили розыск. Олдермен Дукет, хотя и не жаловал их братию, держался любезно и даже дружески. Несколько минут назад он лично приехал передать, что городские сержанты пока ничего не обнаружили. Ответа не знали ни Доггет, ни Карпентер, ни братья Бёрбедж.
Установился юго-западный ветер, и они прилично продвинулись по эстуарию. К середине утра дошли до последнего большего изгиба ширившейся реки; в начале дня – миновали широкое устье Медуэя справа, тогда как слева уже начинало описывать огромную кривую далекое восточноанглийское побережье, к исходу дня занявшее горизонт.
Джейн стояла на палубе и вдыхала бодрящий соленый воздух.
Конечно, совершено похищение. Но Черный Барникель, по ее мнению, мало чем рисковал. Кто догадается? И что ему сделают, даже если сообразят? Скоро они выйдут в открытое море. «Он же пират, в конце концов», – подумала она с горькой улыбкой.
Исходной целью Орландо Барникеля по возвращении в Лондон был брак. Он устал от портовых женщин. У него было достаточно денег, чтобы осесть и пустить корни в любой момент, и часто, странствуя в далеких морях, он вспоминал своего престарелого рыжеволосого отца и крепких, радушных биллингсгейтских сородичей, воображая, как однажды обретет невесту в единственном уголке мира, который мог назвать домом.
Но биллингсгейтские Барникели доверительно поведали ему, что ни одна девушка в Лондоне, сколь угодно низкого положения, не выйдет за темнокожего.
– У меня есть деньги, – возразил он.
В Средиземноморских портах нашлось бы много женщин, которые были бы рады составить ему партию. Рыботорговцы покачали головой.
– Ты был и будешь нам братом, – великодушно сказали они. – Но брак…
И такие же предостережения прозвучали от олдермена Дукета.
Потому, прикидывая, убить ли Мередита или оставить жить, Орландо придумал другой выход. Лондонцы его презирали – зачем давать им повод накинуть при случае на него петлю? Ярость, обида и оскорбленная честь взывали к убийству Мередита, но без коварства он бы не сделался тем, кем стал. Он мог иначе наказать юнца, одновременно решив собственную проблему. Орландо дважды застал их вдвоем, они были близки, поэтому он отберет у Мередита женщину.
А что касалось наказания за похищение, вернись он когда-нибудь в Лондон, то Орландо лишь улыбался.
– К тому времени она предпочтет говорить, что уплыла добровольно, – предсказал он товарищу.
Богатый жизненный опыт позволял ему судить об этом с уверенностью.
И Джейн, не питавшая иллюзий насчет дальнейшего и примирившаяся с судьбой, смотрела на бескрайний горизонт со странным возбуждением по мере того, как они удалялись от берега. Она с любовью вспомнила родителей, Доггета, Мередита и, отдавая себе отчет в поступке, пустила эти образы по ветру.
Божий пламень
1603 год
Промозглым и ветреным мартом 1603 года двое мужчин, разделенных на Британском острове несколькими сотнями миль, маялись тревожным нетерпением. Каждый рассчитывал на личный знак от Господа.
На севере ждал гонца Яков Стюарт, король Шотландии. А на юге во дворце умирала старая королева Елизавета. Это не было тайной. Яркий парик, густые белила, постановочные выходы – ничто не могло скрыть губительного действия времени. Спектакль завершился со скрипом. И кто будет наследником?
Королева-девственница не решалась его назвать, но все: парламент, двор, Тайный совет – знали, что им должен стать Яков. Он был ближайшим кровным родственником по бабке из Тюдоров, сестре великого короля Генриха. И хотя Яков являлся сыном изменницы-католички Марии, королевы Шотландии, сам он остался незапятнанным. Посаженный на трон матери, которую едва знал, он был приучен править в духе осторожного протестантизма. За этим следил суровый шотландский совет. Яков идеально устраивал Англию.
А та устраивала Якова. После долгих тоскливых лет в убогом северном краю богатое английское королевство казалось ему поистине теплым и приятным местом. Такую ли волшебную судьбу приуготовил Господь для него и всех его потомков?
Однажды утром Божий промысел обозначился. Подул ветер времени, выметая длинную череду Тюдоров. Он потянулся по галерее холодным сквозняком, тревожа занавеси, тафту, шелка и мишуру. На север мчался гонец. Эпоха Стюартов пришла.
На улице, отходившей от церкви Сент-Мэри ле Боу, со стороны таверны и близ того места, где веками раньше красовалась вывеска Буллов, стоял чрезвычайно красивый особняк. Пятиэтажное здание из кирпича, дерева и штукатурки посреди фруктового сада, обнесенного стеной, доминировало над крохотной церковью Святого Лаврентия Силверсливза. Последние два года здесь проживал олдермен Дукет, раздраженный возобновлением спектаклей в «Блэкфрайерсе». И он тоже ждал решения участи своей семьи, пока гонец спешил на север к Якову. Мужчина заглянул в колыбель с новорожденным. Украдкой, чтобы не видела жена, сунул руку. Осторожно потрогал. Затем с облегчением улыбнулся.
Проклятие было снято.
Он был женат трижды: трое детей от первой жены, трое от второй, и нынешняя принесла еще троих – этот стал девятым. И ни на ком не лежало проклятия в виде перепончатых пальцев. Он никогда не забывал того дня, когда мальчишкой изучил руки деда и услышал от старика: «У моего деда было то же самое. А ему досталось от отца – того самого Дукета, что нырнул в реку и спас дочку Булла. Они, смею думать, помогли ему выплыть».
Род Дукетов был богат, как Буллам и не снилось. Когда король Генрих VIII распустил монастыри и прибрал к рукам значительную часть несметных церковных богатств, деду олдермена досталось столько, что его стали называть Серебряным Дукетом. Но их низкое происхождение оставалось бесспорным. Они и не пытались это оспаривать. Будучи также потомками Буллов, они отличались врожденным неприятием всякой лжи; к тому же через поколение или два им снова являлось напоминание в виде перепонок. С неизбежным смирились. Но гордый мальчишка – нет. Дедовы руки внушали ему ужас. Мнилось, что в благородную реку Буллов-аристократов, к которым он себя причислял, вливался грязный ручей. Хуже того, кальвинизм входил в силу, и он стал задумываться, не являлось ли оно меткой Божьего недовольства – знаком того, что его род не пребудет среди избранных?
Но теперь он узрел воочию, что река очистилась. Не был обезображен отец, не стал уродом и он. В тревоге, но с возраставшей надеждой он осматривал каждое новое дитя, третье поколение, и вот сложилось три раза по три, все без изъяна. Проклятие исчезло. Обязано было исчезнуть.
Конечно, ему все равно следовало соблюдать осторожность. Даже избранные сражались с дьяволом – врагом, сокрытым внутри. Актеры «Глобуса», например, изумились бы, узнай они, что Дукет посетил их спектакли и те ему даже понравились. Однако он сокрушил в себе эту слабость с той же беспощадностью, с какой пытался уничтожить их самих. Два года назад, когда вопреки его неустанным протестам в новом театре «Блэкфрайерс» дозволили время от времени выступать безобидным и благопристойным актерам-мальчикам, он переехал в свой нынешний дом подальше от заразы. А теперь он уверился: Бог послал знак. Покуда он пестовал семейство в духе высокой нравственности, ему открывалось поистине светлое будущее.
Взирая на своего девятого ребенка и третьего сына, Дукет счастливо улыбнулся и, благо имел вкус к классике, провозгласил:
– Назовем его Джулиусом! Героическое имя, как у Юлия Цезаря. – Взяв младенца за крошечный палец, он тихо добавил: – Да не прилепится к тебе, сын мой, впредь никакое проклятие.
Месяцем позже благосклонность небес, ныне отметившая семейство, подтвердилась: Дукет, выехавший с мэром приветствовать нового короля, был посвящен в рыцари вместе со своими товарищами-олдерменами. Теперь он стал сэром Джейкобом Дукетом и связан с монархом вассальскими узами. Поэтому он уверенно внушил своим детям две важные заповеди: «Храните верность королю». Вторая была исполнена еще более глубокого смысла: «Похоже, что Бог избрал нас. Будьте смиренны».
Под этим он, конечно, подразумевал иное: будьте горды.
1605 год
В канун 5 ноября, когда король Яков – первый, кто носил это имя в Англии и шестой в Шотландии, – намеревался открыть английский парламент, в Вестминстерском дворце нашли огромный склад пороха. Выяснилось, что некий Гай Фокс вкупе с другими католиками-заговорщиками собрался взорвать короля, палату лордов и палату общин, а также и всю церемонию.
Это была сенсация. Сэр Джейкоб Дукет, темнее тучи, повел свое семейство во двор собора Святого Павла смотреть на казни. Джулиус был слишком мал, чтобы пойти, но к четырем годам, когда местная ребятня устроила против церкви Сент-Мэри ле Боу огромный костер и отметила годовщину сожжения чучела Гая Фокса, уже выучил песенку:
- Помни, помни пятое ноября —
- Порох, измена, заговор…
Он понимал и смысл, так как отец на всю жизнь преподал ему третью заповедь:
– Никакого папства, Джулиус. Паписты суть внутренние враги.
1611 год
Марту Карпентер нельзя было не любить. Никто из знавших ее не мог вообразить в ней зла. Она его и не делала. Неизменно мягкая, кроткая, в свои двадцать семь она никогда ничего не просила для себя. Когда ей было велено сидеть дома и ухаживать за бабкой, она восприняла это как долг любви. Когда Катберт покинул их и отправился строить «Глобус», она, хотя бабка его прокляла, продолжала с ним видеться и молилась за его душу. Но сейчас от лица брата отхлынула кровь при виде книги, которую она протянула ему с ласковой улыбкой на круглом лице.
– Клянись, – молвила Марта.
Она разделяла пуританскую веру. Вера была силой, способной изменить мир.
Реформация сопровождалась не только разрушением. Истинной доктриной протестантов была любовь, и лучшие их проповедники несли благую весть о великой радости.
Таких людей собралось в Лондоне много. Кумиром ее детства был Шотландец – тихий старик с вьющимися седыми власами и умнейшими голубыми глазами. «Отбрось напыщенность, мирскую суету и суеверие Римской церкви – что останется? Истина. Ибо имеем Слово Божье в Писании, имеем изречения самого Господа нашего в Евангелиях». Читая Библию, Марта сознавала, что Бог обращался напрямую к ней.
Пуританами были и некоторые их соседи в небольшом приходе Святого Лаврентия Силверсливза. Встречаясь на службе или на совместной молитве дома, они преисполнялись милосердия. Порицания звучали редко. Так были устроены все приходы в пресвитерианской Шотландии и кальвинистских областях Европы. Священников не было, каждая конгрегация избирала своего старейшину. Епископы также отсутствовали. Старейшины, в свою очередь, формировали региональные комитеты для координации действий. Именно эти заграничные установления породили величайшую в истории надежду на возможность построить Царство Божие на земле.
Конечно, истинное Царство не наступило бы до последних времен. Так утверждала библейская Книга Откровения Иоанна Богослова. Но можно было хотя бы приблизить его. Разве не долг каждого свободнорожденного пуританина маршировать со своими единомышленниками к свету и строить на холме блистательный град Божьего Царства – здесь и сейчас? Эта идея не отличалась по сути от идеи средневековой коммуны, только теперь коммуна соотносилась с Богом.
Так и вышло, что маленькая Марта, росшая среди этих людей, приобрела мечту, которой предстояло сделаться ее путеводной звездой. Перебравшись через реку в Лондон, она увидела переполненные дома и темный готический массив старого собора Святого Павла; в ее умозрении возникло Царство Божие, готовое взойти. Она видела его очень ясно: сверкающий град на холме.
Обладала она и добродетелью терпения. А без него было не обойтись. Когда король Яков прибыл в Англию из пресвитерианской Шотландии, пуритане зажглись надеждой: уж с ним-то наверняка грядет истинная вера. Но Якову не нравилось подчиняться шотландским старейшинам, и он осознал, что авторитет монархии зависел от ее превосходства над Английской церковью. Англиканская церковь с ее реформированным католическим вероисповеданием, епископами, обрядами и прочим должна была сохраниться. «Нет епископа – нет короля» – так выразился король Яков перед своими английскими советниками.
Поэтому в старом соборе Святого Павла остался епископ Лондона, а священники крошечного прихода Святого Лаврентия Силверсливза при содействии Дукета и других членов приходского совета настояли на том, чтобы Марта и прочие прихожане-пуритане посещали обедню три раза в год и с уважением относились к церковным догматам.
Книга, которую теперь Марта предлагала брату, была Женевской Библией. В ней содержался полный текст Писания, переведенный Тиндейлом и Ковердейлом на простой английский язык при Генрихе VIII. В течение полувека она была верной спутницей всех англичан-протестантов. Ее снабдили даже иллюстрациями. Правда, в том же году по приказу короля издали новый перевод, менее кальвинистский по духу, но и не столь одомашненный. Хотя эта новая, или авторизованная, версия пребывала в согласии с любимой Женевской Библией, в ней содержались высокопарные латинские пассажи, которые не могли понравиться простым пуританам. Марта, как большинство истинных пуритан, не собиралась ею пользоваться.
– Клянись!
Имея дело с Катбертом, приходилось запастись терпением. Бабка сказала, что он проклят, но Марта не теряла надежды. И мало-помалу ее молитвы попадали в цель. Он женился на благоразумной девушке, не склонной к пороку. На первых порах бабка не желала их видеть, хотя они жили на соседней улице, но вот у них родилась дочь, и Марта убедила старуху нанести им визит. А сколько было радости, когда родился первый сын и Катберт с женой попросили Марту подобрать ему имя! Она выбрала из Библии: «Нареките его Гидеоном, ибо тот был воином Божьим».
Сегодня же случай и вовсе особый, итог многолетних терпеливых молитв. А также испытание, ибо при всей своей мягкости Марта знала, что не должна уступить.
Этот проклятый театр. Несмотря на ее молитвы, после всех этих лет Катберт так и ходил неверными тропами. Она взяла себе в правило обвинять Мередита, его приятеля-бабника. Но теперь поняла, что часть вины лежала и на драматурге Шекспире. Тот странным образом околдовал лондонцев. «Макбет», «Отелло», «Гамлет» – в «Глобус» валили тысячные толпы, и Катберт с ними, такой же одураченный. «Весь Лондон ходит», – возразил он однажды. «Не весь, – поправила Марта. – А балаган все равно есть мерзость перед лицом Господа». Она не сомневалась, что в Судный день Шекспиру придется ответить. Но Катберт мог спастись, и нынче ей представился случай.
Бабка уж три недели как умерла, оставив ее одну в доме, где они с Катбертом выросли. Катберт жил в тесноте, семья с каждым годом росла, но бабка уперлась: «Это дом Марты». Поэтому, когда несколько дней назад Катберт с женой пришли и спросили, нельзя ли им перебраться в жилье попросторнее, женщина поняла, что делать.
– Я не могу пустить Катберта в бабушкин дом, если он ходит в театр, – сказала она, а затем ласково обратилась к Катберту: – Пора. Я помогу тебе разрушить злые чары.
Бедняга Катберт подумал о семье, взял Библию, поклялся и пошел прочь, раздавленный, но спасенный. И Марта возрадовалась в сердце великой радостью.
Учеба отлично давалась Джулиусу. Сэр Джейкоб был удивлен. Хотя четверо его детей умерли во младенчестве, три девочки и два мальчика выжили. Из девочек две были замужем, а старший сын отправился в Оксфорд в возрасте шестнадцати лет. Девчонки оказались склонны к кокетству, первенец ленился, но в Джулиусе сэр Джейкоб не находил изъяна. Покладистый, усердный мальчонка! К четырем годам он уже так бойко вопил «никакого папства» и «Боже, храни короля», что забавлял даже сэра Джейкоба.
Тот с превеликим удовольствием гулял с Джулиусом. Маршрут не менялся. Пройдя мимо Сент-Мэри ле Боу, они сворачивали направо к Чипсайду, как назывался теперь Уэст-Чип. Сэр Джейкоб Дукет был одет в темного цвета рубашку с безупречно накрахмаленным воротником и плащ, чулки в тон и туфли с серебряными пряжками, шляпу украшало одинокое перо. Он держался очень прямо, хотя походка была чуть скованной, а потому опирался на трость с серебряным набалдашником. И вообще весь его облик соответствовал сути истинного джентльмена-протестанта. Маленький Джулиус, теперь восьмилетний, одетый в короткие панталоны и рубашку с отложным кружевным воротником, гордо шествовал рядом, и люди, мимо которых он проходил, кланялись ему.
Мир лондонских гильдий поражал доселе невиданным размахом. Величайшие среди них, торговцы тканями в том числе, обзавелись не только корпоративными гербами, но и собственными официальными костюмами гильдии – ливреями и стали именоваться ливрейными компаниями. Во времена Тюдоров торговцы тканями, как и прочие, гнездились на месте, где стоял родовой дом Томаса Бекета. Они отстроили роскошный пиршественный зал с высоким, с дубовыми балками потолком, щедро украшенным позолотой.
– И мы всегда были торговцами тканями, – напоминал отец. – И Дик Уиттингтон. И родитель Томаса Бекета, как сказывают.
Мальчик ясно понял, что торговцы тканями были весьма приближены к Богу – больше, чем остальные ливрейные компании.
Конечной целью прогулки было любимое место Джулиуса, находившееся за Чипсайдом и Полтри. На пологом склоне восточного холма, непосредственно под участком, где за двенадцать веков до того простирался ныне исчезнувший римский форум, раскинулся огромный прямоугольный мощеный двор, окруженный открытыми дугообразными арками, поверх которых тянулись палаты, сплошь из камня и кирпича. Строение, воздвигнутое при Елизавете сэром Томасом Грэшемом – торговцем тканями, разумеется.
Это была Королевская биржа. И здесь, на заре правления Стюартов, сэр Джейкоб Дукет отваживался на сделки, о которых его предки не могли даже мечтать.
На всем протяжении Средних веков в северных морях хозяйничали огромные флотилии Немецкой ганзы, а центром всей североевропейской торговли выступал могущественный рынок Антверпена, что во Фландрии. Но за последние шестьдесят лет произошли крупные перемены. Английская морская торговля вошла в такую силу и так потеснила ганзейскую монополию, что старый лондонский Стальной двор[55] был наконец закрыт. Реформация же ввергла протестантский Антверпен в разрушительную войну с его католическим сюзереном – Габсбургами, и Лондон урвал себе толику фландрийской торговли. Новая Королевская биржа, где собирались лондонские купцы, была переработанной копией другого великого собрания – Антверпенской биржи.
Но подлинная перемена оказалась еще глубже. Предки сэра Джейкоба – Буллы, гордые члены Стейпла, – экспортировали шерсть; к ней постепенно добавилось сукно. Дукет Серебряный занимался больше сукном, чем шерстью. Но это были традиционные товары, торговля которыми мало-помалу угасала. «Появится что-то еще», – предсказал Дукет Серебряный. Ядром стала группа отважных елизаветинских предпринимателей – торговцев тканями в основном; они назвались купцами-авантюристами. По мере того как буканьеры вроде Френсиса Дрейка открывали новые рынки, дельцы эти спешно преобразовывали оные в надежные торговые пути. Финансировались плавания и конвои, налаживались конвенции, изыскивались льготы. Логика быстро привела к образованию групп, занимавшихся разработкой отдельных новых рынков, но поскольку их бизнес подразумевал большие вложения в судоходство, риск приходилось делить на многих. А так как предприятие не сводилось к одному плаванию и ставило целью организацию долгосрочной торговли, возникла надобность в более прочном и длительном договоре. Как Шекспир с друзьями решили делить расходы на строительство «Глобуса» и ежегодную прибыль, так и лондонские купцы-авантюристы заключали соглашения, но куда более крупные.
Левантийская, Московская, Гвинейская, Ост-Индская компании. Маленький Джулиус перезнакомился на Королевской бирже со всеми. Сэр Джейкоб был купцом-авантюристом с тугим кошельком и долей в каждой. Он рассказывал о них сыну, а иногда читал ему захватывающие отрывки из «Книги путешествий» Хаклита. Но однажды, находясь на Королевской бирже, отец спросил у Джулиуса, какое из этих великих начинаний понравилось ему больше, и тот воодушевленно воскликнул:
– Виргинская компания!
– Виргинская? – удивился сэр Джейкоб.
Когда сэр Уолтер Рейли дал имя этой огромной американской территории, там не было ничего, кроме редких индейцев. Попытки обустроить торговый пост закончились неудачей. Однако в последние годы Виргинская компания, верившая в потенциал той земли, отправила на американские просторы новую партию колонистов, и капитан Джон Смит создал там не очень надежный плацдарм под названием Джеймстаун.
– Но почему Виргиния? – спросил сэр Джейкоб.
Как было мальчику объяснить? Заговорил ли в нем инстинкт саксонских предков Буллов, которые тысячу лет назад обосновались на Темзе и обустроили такой же торговый пост? Или его разожгло романтическое влечение к огромному, неисследованному континенту? Возможно, и то и другое. Но, не умея выразить чувства словами и вспомнив некогда услышанное от отца, он ответил так:
– Потому что она станет как Ольстер.
Сэр Джейкоб восхищенно взглянул на него, ибо именно этому и надлежало быть. Колонизация Ольстера, северной части Ирландии, была его гордостью. Король Яков постановил создать в краю диких папистов – «немногим лучше животных» – огромную колонию английских и шотландских поселенцев. Землю предлагали на легких условиях; с лондонскими гильдиями заключили договоренность, согласно которой те вкладывали средства в строительство фермерских хозяйств и перестройку целого города Дерри в обмен на будущие арендные сборы и прибыль. Одни торговцы тканями вносили больше двух тысяч фунтов. Что же касалось Виргинии, то разве не очевидна аналогия? Сильно ли отличались американские индейцы-язычники от диких ирландских папистов? Ну конечно нет. Король и сэр Джейкоб были вполне откровенны: «Виргиния станет американским Ольстером».
Охваченный любопытством, он принялся расспрашивать мальчика дальше. Что такое колонизация? Означает ли она порядок?
– Да, чтобы все получалось, – кивнул Джулиус.
И все только ради прибыли? Парнишка нахмурился:
– Я думаю, это хорошее место для праведных протестантов.
Значит, он полагает, что на Королевской бирже можно послужить Богу не хуже, чем в церкви?
Немного подумав, мальчик просиял:
– Конечно, отец! Разве Бог не избрал нас?
И сэр Джейкоб остался весьма доволен.
Месяц спустя Джулиус нашел матросский сундучок.
Тот покоился в углу просторного погреба в отцовском доме за какими-то тюками с тряпьем – давно почерневший от времени короб, перетянутый медными обручами и запертый на три здоровенных висячих замка. Джулиус решил, что вещь старинная.
Большой диковины в этом не было. Если Королевская биржа воплощала полное приключений будущее, то здесь уютное прошлое по-прежнему окружало Джулиуса. В его родном доме стояли массивные кровати с пологом на четырех столбиках – времен короля Гарри; хранилось издание Чосера, напечатанное Кекстоном вскоре после Войны роз; монастырское серебро – еще старше, принадлежавшее Дукету Серебряному. Да что говорить, даже дубовая обшивка и дубовый потолок с балками и рельефными украшениями на стыках, пускай и сработанные всего десять лет назад, приобрели как бы налет степенной, седой старины. То же самое было в Боктоне. При Тюдорах в старом фасаде из твердого известняка был проделан двойной ряд многостворчатых окон со средником. Окрестные жители продолжали платить пеню; в кухне черные котлы стояли со времен Плантагенетов, а в тишине заповедника ступали олени с грацией древней, как сами леса.
Но сундучок показался Джулиусу таким загадочным, что он справился у отца; ответ поверг его еще в большее удивление.
– Это пиратское сокровище.
Настоящий пират, да еще и мавр! Джулиус завороженно слушал отцовский рассказ о странном мореплавателе, оставившем богатство ему на хранение.
– Он уплыл. Говорят, похитил девушку из «Глобуса», но никто не знает наверняка. Его больше не видели. Одни болтают, что он отправился в Америку, другие – что в южные моря. – Отец улыбнулся. – Если когда-нибудь вернется, то ждут его, смею сказать, три прилива.
Что ж, о наказании, ожидавшем пиратов, было известно всем. Во время отлива их приковывали к столбу в Уоппинге – вниз по течению от Тауэра, где оставляли, покуда их трижды не накрывало приливом: удел, подобающим образом сопряженный с водной стихией.
Надобность в буканьерах старых времен отпала. Компании хотели упорядоченной торговли. Они не нуждались даже в защите со стороны Англии, благо король Яков заключил с Испанией мир. Пуритан отвращал малейший намек на дружбу с врагами-католиками, но Англии были не по карману войны, и большинство понимало это. Поэтому не стали нужны и буканьеры, нападавшие на вражеские корабли. Такие, как Черный Барникель, были обречены на кандалы.
Джулиуса этот рассказ поневоле захватил. Черный Барникель уже представился ему страшилищем-огром, высоченным, как на ходулях, с встопорщенными усами и молниями в глазах… Джулиус так и ушел бы в грезы, не позови его отец.
– Сейчас я хочу, чтобы ты усвоил еще одну очень важную вещь насчет этого сундука.
Мальчик покорно приготовился внимать.
– Ответь, – продолжил сэр Джейкоб, – если бы это сокровище принадлежало королю, я охранял бы его ценой собственной жизни?
– Конечно, отец.
– Но мне доверил его пират, который заслуживает, я полагаю, повешения. Должен ли я и впредь за ним присматривать? – (Парнишка заколебался.) – Должен, – укоризненно произнес отец. – А почему? – Он выдержал мрачную паузу. – Потому что я дал слово. Джулиус, слово твое должно быть священно. Никогда об этом не забывай.
И Джулиус не забыл.
Но втайне гадал о судьбе пирата.
1613 год
В конце июня 1613 года случилось два чуда. Во-первых, дотла сгорел театр «Глобус». Это произошло во время показа шекспировского «Генриха VIII»: пушка, установленная на сцене, рассыпала искры по соломенной крыше и подожгла все здание. Катберт, который держал слово и за два года не посетил ни одного спектакля, был огорчен, зато у Марты, увидевшей в этом Божий суд, в душе пели птицы.
Во-вторых, Марта вышла замуж. Бедняга Джон Доггет, товарищ Катберта из лодочной мастерской, вдруг овдовел. Он обезумел, оставшись с пятью малыми детьми на руках. «Ему нужна жена, – сказал сестре Катберт. – Добрая христианка, которая присмотрит за детворой». Не зная, что и думать, она решила познакомиться с этим семейством и нашла Доггета славным малым, работящим, но обремененным хлопотами, и дети его жили словно в хлеву.
– Промеж ними любовь, но они едва знают Писание, – заметила она Катберту.
– Ну так спаси их! Это будет христианским долгом, – призвал тот настойчиво.
И она, тронутая его заботой о посторонних, согласилась поразмыслить, если это угодно Доггету.
Несколько дней Марта колебалась. Саутуарк ее не привлекал, но она не могла отрицать, что нужда Доггетов была глубока, а потому отставила свои желания и отправилась к лодочному мастеру.
– Ты должен научить меня, как быть женой, – заявила она кротко и впервые увидела, как он улыбается.
– Научу, – пообещал Джон благодарно.
– И неизбежны кое-какие перемены, – мягко предупредила Марта.
– Конечно, – ответил изнуренный отец. – Все, что хочешь.
1615 год
В октябре 1615 года двое мужчин спозаранку готовились к встрече. Оба ее не хотели. Первым был сэр Джейкоб Дукет. Его визави было около сорока: черное одеяние, белый воротничок – из духовенства, но не без некоторой элегантности. У входа в дом сэра Джейкоба он помедлил, затем вздохнул и вошел.
Лучшие дни Эдмунда Мередита миновали. С провала пьесы прошло пятнадцать лет, но что было ему показать? Еще три пьесы, которые никто не хотел ставить. Вдвойне обидно, потому что театр стал моден, как никогда. Актерам «Глобуса» покровительствовал сам король Яков, великолепно отстроивший театр заново после пожара. Шекспир не ушел на покой, наоборот – входил все в большую силу. А когда однажды Эдмунд пожаловался Бёрбеджам на то, что Шекспир украл для своего «Отелло» его мавра, те жестоко напомнили: «„Макбетов“ тоже был десяток, но видеть хотят шекспировского». Он, как и прежде, часто захаживал в театр, однако друзей находил все меньше, и даже Флеминги отдалились. И все-таки он получил свою малую толику славы благодаря именно Флемингам. Вернее, заслугами Джейн.
Что с ней стало? Ее сочли убитой даже родители, но чутье подсказывало ему, что она жива, а поскольку ее исчезновение совпало в его сознании с приходом Черного Барникеля, Мередит упорно твердил о похищении, и слухи еще слабо теплились.
Но впрочем, наибольшую важность вся эта история имела для его репутации. Возможно, ни о чем другом ему и думать не требовалось, а может быть, все началось с замечания одной светской леди: «По-моему, мастер Мередит, у вас какая-то тайная скорбь – несомненно, о даме». Она всегда говорила нечто подобное, когда выдыхалась. Так или иначе, за два года отсутствия Джейн он исполнился меланхолии при всякой мысли о ней; оберегал ее память подобно возлюбленному, хранящему миниатюрный портрет, и приобрел репутацию светского остряка, утратившего любовь своей жизни. Он сложил толковые и в то же время пылкие вирши, которые широко цитировались. Самые известные начинались так:
- Когда лишился я возлюбленной моей…
Их успех привел к трем коротким, но в светском смысле лестным романам.
Но все без толку. С годами при дворе возобладали новые настроения, корыстные и жесткие. Елизаветинской галантности теперь мало. Женщин стенания Эдмунда начали раздражать.
– Кто знает, чего я достиг бы, будь рядом Джейн, – вздыхал он порой. Все чаще он подумывал в последнее время о женитьбе. – Но у меня нет никакого дохода.
Не зная, куда себя деть, он принял сан.
Это было не так странно, как могло показаться. Хотя церковная карьера и не считалась для джентльмена нормальной, не столь давно ее избрало несколько светских львов, разочарованных двором или уставших от мира; один из них произвел на Эдмунда особенно сильное впечатление.
Никто не мог оспорить звезды Джона Донна. Джентльмен по крови, семья которого имела касательство к великому сэру Томасу Мору, он создал блистательные стихи, которые вкупе с любовными похождениями превратили его в такого же светского кавалера, каким был Мередит, и оба часто встречались в Лондоне. Донн сделался фаворитом и у короля, но Яков – возможно, проявив мудрость, – обещал ему помощь лишь при условии, что тот примет сан. Поэтому Донн был рад-радешенек видеть, что и другие последовали туда, где он находился по принуждению.
– С хорошей проповедью можно пойти далеко, – сказал Донн.
Не только пойти далеко, но и обзавестись аудиторией, и даже модной; Эдмунд обдумал этот совет и счел перспективу заманчивой. Почти как театр.
– По-моему, я слышу зов, – заключил он через пару недель. И был рукоположен.
Далее ему следовало изыскать средства к существованию. Донн снова пришел на помощь.
– Есть свободный приход. Я поговорил с королем, а тот – с епископом Лондона. Тебе достаточно отрекомендоваться членам приходского совета, и, если ты понравишься, тебя возьмут. – Он ободряюще улыбнулся. – Лучше места тебе не найти. Там заправляет крупный дольщик в Виргинской компании. Так что удачи!
Беда была только в одном: этим видным членом приходского совета был сэр Джейкоб Дукет.
Джулиус с любопытством смотрел, как Мередит, нервничая, входил в большую филенчатую гостиную, где сидел отец. Последний решил, что это будет полезный опыт, и дозволил ему остаться и поучиться, как выполнять семейные обязанности.
Лондонские средневековые порядки, как и сам город, не изменились по форме. Под началом избранного мэра им продолжали управлять олдермены, по одному на каждые две дюжины уордов. В каждом уорде был свой совет; ниже – советы приходские, из видных прихожан, отвечавших за правопорядок и благополучие в общине. В данном приходе существовал и обычай высказывать епископу Лондона мнение о кандидатуре своего викария. Сэр Джейкоб, будучи кальвинистом, обошелся бы вообще без епископа, но монарх хотел, чтобы епископы были, а верный королю олдермен рассудил, что на том и делу конец. Приходской совет церкви Святого Лаврентия Силверсливза состоял всего из трех человек: сэра Джейкоба, олдермена, торговца шерстью и тканями, состоявшего в совете уорда, и престарелого джентльмена, который весьма радовал всех тем, что уже три года не раскрывал рта.
Читать бесплатно другие книги:
