Далекие часы Мортон Кейт

Я моргнула.

— Нет. Нет, спасибо.

— А я, пожалуй, не откажусь. Мое горло…

Она положила сигарету в пепельницу, сняла кувшин с этажерки и наполнила граненый стакан. Когда она приникла к нему, я заметила, что, несмотря на ясный, ровный тон и пронизывающий взгляд, ее руки дрожат.

— Родители баловали вас в детстве, мисс Берчилл?

— Нет, — отозвалась я. — Нет, вряд ли.

— Я тоже думаю, что вряд ли. В вас нет уверенности, что вам все что-то должны, характерной для детей, которых ставят превыше всего. — Перси снова перевела взгляд на окно, за которым собирались серые тучи. — Папа усаживал нас обеих в старую детскую коляску, которая когда-то принадлежала ему, и возил на долгие прогулки по деревне. Когда мы стали постарше, повар собирал нам роскошные корзинки для пикника, и мы втроем исследовали леса, бродили по полям, отец рассказывал нам истории, учил вещам, которые казались важными и чудесными. Например, что это наш дом, что голоса наших предков всегда будут говорить с нами, что мы никогда не останемся одни, если не уедем из замка. — Ее губы попытались сложиться в легкую улыбку. — В Оксфорде он выучил немало языков, старинных наречий и питал особую любовь к древнеанглийскому. Он делал переводы ради собственного удовольствия, и мы помогали ему с ранних лет. Обычно здесь, в башне, иногда в садах. Как-то раз мы лежали втроем на пледе для пикника, смотрели на замок на холме, и отец читал нам «Скитальца».[54] День был чудесным. Такие дни редки, тем и запоминаются.

Перси умолкла, ее лицо немного расслабилось, когда она углубилась в воспоминания. Когда она наконец продолжила, ее голос был ломким:

— Англосаксы обладали особым даром к печали и тоске и, разумеется, героике; подозреваю, что дети питают склонность ко всем трем. Seledreorig, — словно заклинание раздалось в круглой каменной комнате, — тоска по крову. В английском нет такого слова, и все же оно не помешало бы, правда?.. Впрочем, я отвлеклась. — Она выпрямилась в кресле, потянулась за сигаретой, обнаружила, что та сгорела дотла, и вытащила новую из пачки. — Так и прошлое. Вечно караулит в засаде, завлекает.

Она чиркнула спичкой, нетерпеливо затянулась и прищурилась на меня сквозь дымку.

— Впредь буду осторожнее, — вставила я.

Пламя быстро погасло, как бы подчеркнув мое намерение.

— Моя мать мечтала завести детей, но когда мы родились, ее накрыла такая сильная депрессия, что она с трудом вставала с кровати. Когда она оправилась, то обнаружила, что семья ее больше не ждет. Ее дети прятались за ногами отца, когда она пыталась их обнять, плакали и вырывались, если она подходила слишком близко. К тому же, чтобы мама нас не понимала, мы приобрели привычку употреблять выражения из других языков, которым нас научил папа. Он смеялся и поощрял нас, радуясь столь раннему развитию. Какими же гадкими мы, верно, были! Видите ли, мы почти не знали ее. Мы отказывались быть с ней, хотели всегда быть с папой и чтобы папа был с нами, и ей становилось все более одиноко.

Одиноко. В устах Перси Блайт это прозвучало по-настоящему грозно. Я вспомнила дагеротипы Мюриель Блайт в архивной комнате. Тогда мне показалось странным, что они висят в таком темном, заброшенном месте; сейчас же это выглядело поистине зловещим.

— И что же случилось? — спросила я.

Она резко на меня посмотрела.

— Всему свое время.

На улице раздался раскат грома. Повернувшись к окну, Перси с отвращением заметила:

— Гроза. Только этого нам не хватало.

— Закрыть окно?

— Нет, пока не надо. Мне нравится свежий воздух. — Она нахмурилась, уставилась в пол и затянулась сигаретой; она собиралась с мыслями, а когда собралась, посмотрела мне в глаза. — Мать завела любовника. Кто вправе ее винить? Их свел отец… ненамеренно. Это история другого рода… он пытался возместить ущерб. Должно быть, сознавал, что игнорирует жену, и потому устроил грандиозное усовершенствование замка и садов. К нижним окнам добавили ставни — они должны были напоминать ей те, которыми она восхищалась в Европе; а затем приступили к работе над рвом. Его рыли очень долго; мы с Саффи следили за прогрессом из чердачного окна. Архитектора звали Сайкс.

— Оливер Сайкс.

Мне удалось ее удивить.

— Неплохо, мисс Берчилл. Я догадывалась, что вы умны, но не ожидала от вас такой архитектурной эрудиции.

Покачав головой, я рассказала о «Майлдерхерсте Раймонда Блайта». О чем я умолчала, так это о том, что мне также известно о завещании Раймонда Блайта в пользу института Пембрук-Фарм. Разумеется, это означало, что писатель не подозревал о романе своей первой жены. Перси словно прочла мои мысли.

— Папа не знал. Но мы знали. Дети знают подобные вещи. Однако нам и в голову не приходило поставить его в известность. Мы полагали себя его миром и думали, что мамины занятия волнуют его не больше, чем нас. — Она чуть пошевелилась, и ее блузка сморщилась. — Я не любительница сожалений, мисс Берчилл, однако все мы в ответе за свои поступки, и с тех пор я не раз задавалась вопросом, не тогда ли Блайтам достался несчастливый билет, даже тем, кто еще не родился? Не могло ли все обернуться иначе, если бы мы с Саффи сообщили отцу, что видели мать с тем человеком?

— Почему? — Глупо было сбивать ее с мысли, но я не смогла удержаться. — Почему было бы лучше, если бы вы сообщили ему?

Мне следовало бы помнить, что упрямая жилка в Перси Блайт не выносит, когда ее перебивают.

Она поднялась, прижала ладони к пояснице и выгнула таз вперед. В последний раз затянулась сигаретным окурком, раздавила его в пепельнице и скованно подошла к окну. Небо было затянуто тяжелыми темными тучами, но глаза Перси сузились от далекого зарева, которое все еще дрожало на горизонте.

— Письмо, которое вы нашли, — произнесла она, когда гром раздался ближе. — Оказывается, папа сохранил его, и я рада этому. Мне было очень нелегко его написать… папа пребывал в таком восторге от рукописи, от истории. Когда он вернулся с войны, от него осталась только тень. Тощий как жердь, в глазах — ужасная стеклянная пустота. Большую часть времени нас не пускали к нему — сиделки жаловались, что от нас один беспорядок, — но мы все равно пробирались в комнату по венам дома. Он сидел у этого окна, смотрел на улицу, но ничего не видел и беседовал с безмерной пустотой внутри себя. Он утверждал, что его разуму не терпится что-то создать, однако, когда брался за перо, ничего не получалось. «Я пуст», — повторял он вновь и вновь и был прав. Он был пуст. Можете вообразить живительное волнение, которое он испытал, приступив к работе над «Слякотником»?

Я кивнула, вспомнив тетради внизу, изменившийся почерк, полный уверенности и решимости от первой до последней строчки.

Сверкнула молния, и Перси Блайт вздрогнула. Она подождала раската грома.

— Все строки в книге принадлежали ему, мисс Берчилл. Он украл идею.

«У кого?» — едва не крикнула я, но на этот раз прикусила язык.

— Мне было больно сочинять то письмо, остужать его энтузиазм по поводу возродившего его проекта, но я не могла поступить иначе.

Хлынул дождь, мгновенно укрыв землю блестящей пеленой.

— Вскоре после того, как папа вернулся из Франции, я подхватила скарлатину, и меня отослали прочь на время болезни. Близнецы, мисс Берчилл, не слишком хорошо переносят одиночество.

— Наверное, это было ужасно…

— Саффи, — продолжала Перси, словно забыв о моем присутствии, — всегда обладала более живым воображением. В этом отношении мы были гармоничной парой, иллюзии и реальность уравновешивали друг друга. Порознь, однако, мы превратились в полные противоположности. — Она поежилась и отошла от окна; капли дождя падали на подоконник. — Сестру преследовал ужасный кошмар. С мечтательными людьми такое часто случается. — Перси взглянула на меня. — Обратите внимание, мисс Берчилл, не кошмары. Кошмар. Всегда один и тот же.

Яростная буря снаружи поглотила остатки дневного света, и комната в башне погрузилась в темноту. Только оранжевое мерцание огня в камине выхватывало детали тут и там. Перси вернулась за стол и включила лампу. Зеленый свет пролился сквозь цветной стеклянный абажур, и под глаза старухи легли темные тени.

— Он снился ей с четырех лет. Она просыпалась по ночам от собственного крика, покрытая потом, уверенная, что вымазанный илом мужчина поднялся из рва и собирается украсть ее. — Легкий наклон головы, и скулы Перси резко очертились. — Я всегда успокаивала ее, что это всего лишь сон, что ничего плохого не случится, пока я рядом. — Она хрипло выдохнула. — До июля семнадцатого года этого вполне хватало.

— Когда вас отослали со скарлатиной.

Кивок, еле уловимый.

— И тогда она рассказала вашему отцу.

— Он прятался от сиделок, когда она нашла его. Несомненно, она была в ужасном состоянии — Саффи никогда не отличалась сдержанностью, — и он спросил у нее, что случилось.

— И все записал.

— Ее демон стал его спасителем. Поначалу, по крайней мере. История воспламенила его; он жадно выпытывал у сестры подробности. Уверена, что его внимание польстило ей, и к тому времени, как я вернулась из больницы, все кардинально переменилось. Папа был веселым, здоровым, почти неистовым, и у них с Саффи появился секрет. Никто из них не упоминал при мне Слякотника. Лишь увидев пробные экземпляры «Подлинной истории Слякотника» на этом самом столе, я догадалась, что случилось.

Дождь полил как из ведра; я подошла к окну, прислушиваясь к этим звукам.

— И вы написали письмо.

— Я боялась, что публикация этой истории станет ужасным ударом для Саффи. Но убедить отца не удалось, и последствия преследовали его до конца дней. — Внимание Перси снова обратилось к картине. — Угрызения совести за то, что он совершил, его грех.

— Потому что он украл кошмар Саффи.

Возможно, «грех» — это перебор, но я прекрасно понимала, как подобная публикация могла повлиять на молоденькую девушку, в особенности девушку с пылким воображением.

— Он отправил Слякотника в мир и подарил ему новую жизнь, — предположила я. — Он сделал его реальным.

Перси засмеялась злым металлическим смехом, от которого я задрожала.

— О нет, мисс Берчилл, он сделал намного больше. Он породил этот кошмар. Просто тогда он не знал этого.

Раскат грома пророкотал в башне, и лампочка потускнела, в отличие от Перси Блайт. Та была захвачена нитью своего повествования, и я наклонилась ближе в нетерпении выяснить, что именно она имела в виду, как Раймонд Блайт сумел вызвать к жизни кошмар Саффи. Перси закурила очередную сигарету; глаза ее сверкали; возможно, она почуяла мой интерес, поскольку переступила с ноги на ногу в пятне света.

— Большую часть года мать держала свой роман в секрете.

Смена темы стала почти физическим ударом, и из меня словно выпустили воздух. Полагаю, это было совершенно очевидно, поскольку не укрылось от внимания хозяйки.

— Вы разочарованы, мисс Берчилл? — рявкнула она. — Это история рождения «Слякотника». Ее корни тянутся во все стороны. Мы все сыграли роль в его создании, даже мама, хотя она умерла до того, как приснился сон и книга была написана. — Перси смахнула пепел с блузки. — Мамин роман продолжался, а папа даже не догадывался. До одного вечера, когда он рано вернулся домой из поездки в Лондон. У него была хорошая новость — американский журнал напечатал его статью, которая имела большой успех, и он был в настроении отпраздновать. Было уже поздно. Нас с Саффи, четырехлетних малышек, отправили спать несколько часов назад, и любовники сидели в библиотеке. Мамина камеристка пыталась остановить папу, но он пил виски весь день и не желал успокаиваться. Он торжествовал и хотел разделить ликование с женой. Он ворвался в библиотеку и застал их. — Рот Перси на мгновение скривился. — Папа пришел в ярость и устроил безобразную драку: сперва с Сайксом… затем, когда избитый мужчина оказался на полу, с мамой. Отец бранил ее, поносил последними словами, а затем встряхнул, не слишком жестоко, но достаточно сильно, и она упала на стол. Лампа опрокинулась и разбилась, пламя лизнуло подол ее платья. Огонь разгорелся мгновенно и непоправимо. Побежал вверх по шифону и через мгновение охватил ее всю. Разумеется, папа испытал шок, потащил маму к занавескам, пытаясь сбить огонь. Стало только хуже. Занавески занялись, а за ними и вся комната; огонь был повсюду. Папа позвал на помощь, вытащил мать из библиотеки, спас ее жизнь — пусть ненадолго, — но не стал возвращаться за Сайксом. Оставил его умирать. Любовь толкает людей на безрассудные поступки, мисс Берчилл. Библиотека сгорела дотла; когда прибыла полиция, второго тела не нашли. Как будто Оливер Сайкс никогда не существовал. Папа решил, что жаркий огонь полностью уничтожил тело, мамина камеристка никому не проболталась из страха опорочить доброе имя хозяйки, а за Сайксом так никто и не явился. Папе чертовски повезло; парень был мечтателем и частенько повторял, что намерен покинуть Англию и укрыться от мира.

Ее рассказ ужасал — тем, что пожар, убивший ее мать, начался подобным образом, тем, что Оливера Сайкса оставили умирать в библиотеке, — однако я ощущала, что упускаю нечто, поскольку до сих пор не понимала, как это связано со «Слякотником».

— Я ничего из этого не видела, — добавила Перси. — Но кое-кто видел. Высоко на чердаке маленькая девочка проснулась, встала с кровати, которую делила со своей сестрой-близнецом, и забралась на шкаф, чтобы посмотреть на странное золотистое небо. Она заметила языки пламени, рвущиеся из библиотеки, и почерневшего, обугленного, оплавленного мужчину внизу, который кричал в невыносимой муке, пытаясь выбраться из рва.

Перси налила себе еще воды и выпила, держа стакан трясущимися руками.

— Помните, мисс Берчилл, как в свой первый визит вы упомянули про прошлое, поющее в стенах?

— Да.

Казалось, та экскурсия была много десятилетий назад.

— Я ответила вам, что далекие часы — это бессмыслица. Что наши камни старые, но не выдают своих секретов.

— Помню.

— Я лгала. — Перси вздернула подбородок и с вызовом уставилась на меня. — Я слышу их. С каждым годом они становятся все громче. Поделиться с вами было непросто, но необходимо. Как я уже говорила, есть и другой тип бессмертия, намного более одинокий.

Я ждала.

— Жизнь, мисс Берчилл, человеческая жизнь окружена парой событий: рождением и смертью. Эти две даты принадлежат человеку так же, как его имя, как заключенный между ними жизненный опыт. Я откровенничаю с вами не для отпущения грехов, а потому, что смерть должна быть зафиксирована. Понимаете?

Подумав о Тео Кэвилле и его маниакальном поиске сведений о брате, о жутком чистилище неведения, я кивнула.

— Хорошо, — заключила она. — Вы не должны заблуждаться на этот счет.

Ее фраза об отпущении грехов напомнила мне о вине Раймонда, ведь именно из-за вины он обратился в католицизм, вне всяких сомнений. Из-за нее он оставил немалую долю своего состояния церкви. Другим наследником был сельскохозяйственный институт Сайкса. Не потому, что Раймонд Блайт с уважением относился к деятельности группы, просто его мучили угрызения совести. Мне в голову пришла одна мысль.

— По вашим словам, ваш отец поначалу не знал, что стал причиной кошмара. То есть он понял это со временем?

Перси улыбнулась.

— Он получил письмо от норвежского докторанта, который писал диссертацию, посвященную физическим травмам в литературе. Его интересовало почерневшее тело Слякотника. Студенту казалось, что порой описания Слякотника походили на описания жертв ожогов. Папа ничего не ответил, но с тех пор он знал.

— Когда это случилось?

— В середине тридцатых. Тогда ему начал мерещиться Слякотник в замке.

И тогда он добавил второе посвящение к своей книге: М. Б. и О. С. То были не просто инициалы его жен, а попытка загладить вину. Кое-что показалось мне странным.

— Вы не видели, как это произошло. Откуда вам известно о драке в библиотеке, о том, что Оливер Сайкс был там в тот вечер?

— Юнипер.

— Что?

— Папа рассказал ей. В тринадцать лет, когда она пережила ту душевную травму. Он вечно твердил, что они одно; полагаю, он надеялся, что ей станет легче, пойми она, что все мы способны вести себя достойным сожаления образом. Он был великим глупцом.

Она умолкла и потянулась к стакану, и словно сама комната выдохнула. Возможно, от облегчения, что правда наконец выплыла на свет. А Перси Блайт испытала облегчение? В этом я не была столь уверена. Радость от исполненного долга — несомненно, но в ее поведении ничто не выдавало, что с ее души свалился тяжкий груз. Мне казалось, что я знаю причину: никакое утешение не шло в сравнение с ее горем. «Великий глупец». Впервые при мне Перси дурно отозвалась об отце, и в устах женщины, столь яростно защищавшей его наследство, эти слова прозвучали особенно веско.

Но разве это не закономерно? Раймонд Блайт поступил дурно, спора нет, и неудивительно, что угрызения совести свели его с ума. Я вспомнила снимок пожилого Раймонда в книге из деревенского магазина: полные страха глаза, морщинистое лицо, согбенное под грузом мрачных мыслей тело. И вдруг осознала, что его старшая дочь ныне выглядит так же. Она осела в кресле, одежда словно была ей велика и свисала складками с костей. Разговор выжал ее досуха, веки обвисли, хрупкую кожу пронизала синева; было поистине ужасным, что дочь так страдает из-за грехов отца.

На улице лил дождь, молотил о промокшую землю; день миновал, и в комнате сгустились сумерки. Даже огонь, мерцавший во время нашей беседы, умирал, забирая с собой остатки тепла кабинета. Я закрыла записную книжку.

— Быть может, хватит на сегодня. — Я постаралась вложить в голос побольше доброты. — Если хотите, продолжим завтра.

— Не стоит, мисс Берчилл. Я почти закончила.

Она встряхнула портсигар и выбила на стол последнюю сигарету. Спичка загорелась не сразу; наконец в полумраке замерцал огонек сигареты.

— Теперь вы знаете о Сайксе, — заметила она. — А о том, втором, не знаете.

О том, втором. У меня перехватило дыхание.

— По вашему лицу видно, что вы понимаете, кого я имею в виду.

Я напряженно кивнула. Раздался оглушительный раскат грома, и я содрогнулась. Моя записная книжка вновь раскрылась как бы сама собой.

Перси глубоко затянулась и с кашлем выдохнула.

— О друге Юнипер.

— Томасе Кэвилле, — прошептала я.

— Он приехал в тот вечер. Двадцать девятого октября сорок первого года. Запишите это. Он приехал, как и обещал ей. Только она так и не узнала об этом.

— Почему? Что случилось?

Дойдя до края откровения, я словно отказывалась слышать правду.

— Разразилась гроза, почти такая же, как сегодня. Было темно. Это был несчастный случай. — Перси еле шевелила губами, и мне пришлось наклониться совсем близко. — Я приняла его за грабителя.

Вот это да! Я просто утратила дар речи.

Лицо ее было пепельным, и в его морщинах я прочла десятилетия вины.

— Я скрыла от всех. Тем более от полиции. Я опасалась, что мне не поверят. Решат, что я выгораживаю кого-то другого.

Юнипер. Юнипер и приступ жестокости в ее прошлом. Скандал с сыном садовника.

— Я позаботилась обо всем. Сделала, что смогла. Но никто ничего не знает, и это пора исправить.

Увидев, что она плачет и слезы безудержно катятся по ее старому-престарому лицу, я была потрясена. Потрясена, ведь это была Перси Блайт, но не удивлена. Не удивлена после ее долгого рассказа.

Две смерти, две тайны; мне много предстояло обдумать… так много, что у меня перед глазами все плыло. Мои чувства смешались, будто акварельные краски; я не ощущала ни гнева, ни страха, ни морального превосходства и уж точно не прыгала от радости, выяснив ответы на свои вопросы. Мне было грустно, и только. Я была расстроена и беспокоилась за старую женщину, которая сидела напротив и оплакивала горькие секреты своей жизни. Я не могла облегчить ее боль, но не могла и просто сидеть и смотреть.

— Пожалуйста, — вымолвила я, — пойдемте. Я помогу вам спуститься.

И на этот раз она безропотно согласилась.

Я бережно поддерживала ее по пути. Мы медленно и осторожно шли по лестницам. Она не пожелала выпускать трость из рук, и та тащилась за нами, шаг за шагом отмечая продвижение унылым стуком. Мы обе молчали, слишком уставшие для разговоров.

Когда мы достигли закрытой двери желтой гостиной, Перси Блайт остановилась. Она собралась благодаря одной лишь силе воли, выпрямилась и стала на добрый дюйм выше.

— Ни слова сестрам, — предупредила она.

Ее голос не был злым, но я вздрогнула от его мощи.

— Ни слова, слышите?

— Поужинайте с нами, Эдит, — безмятежно предложила Саффи, когда мы появились в дверях. — Я приготовила побольше еды, когда вы задержались допоздна.

Она весело взглянула на Перси, однако я видела: она озадачена и недоумевает, что это ее сестра обсуждала со мной целый день.

Я запротестовала, но она уже ставила тарелки на стол, а на улице хлестал дождь.

— Разумеется, она останется, — заявила Перси.

Она отпустила мою руку и медленно, но уверенно направилась к дальнему концу стола. Добравшись до места, она повернулась и взглянула на меня, и в электрическом свете комнаты я оценила, как тщательно, как замечательно она собралась с духом ради сестер.

— Я заставила вас работать вместо обеда. Меньшее, что мы можем сделать, — накормить вас ужином.

Мы поужинали вчетвером. Главным блюдом была копченая пикша, ярко-желтая, склизкая и едва теплая. Пес, который все же сыскался в глубинах буфетной, большую часть времени пролежал на туфлях у Юнипер, и она кормила его кусочками рыбы с тарелки. Гроза не утихала, а, напротив, разошлась еще сильнее. Мы съели десерт — тосты с вареньем, выпили чай, потом еще раз чай, и наконец темы для дружеской беседы иссякли. Лампы изредка мигали, намекая на возможное отключение электричества, и каждый раз, когда они снова разгорались, мы обменивались ободряющими улыбками. Тем временем дождь лил с карнизов и барабанил по окнам.

— Что ж, — наконец произнесла Саффи. — Мне кажется, у нас нет иного выбора, кроме как постелить вам постель и оставить на ночь. Я позвоню в фермерский дом, предупрежу.

— О нет, — возразила я чуть более поспешно, чем диктовало приличие. — Я не хочу вам навязываться.

Я действительно не хотела навязываться… но еще меньше мне нравилась идея провести в замке ночь.

— Чепуха. — Перси отвернулась от окна. — На улице темно, как в могиле. Не дай бог, упадете в ручей, и вас унесет, как щепку. — Она выпрямилась. — Нет. Нам ни к чему несчастные случаи. В замке найдется свободная комната.

Ночь в замке

В спальню меня проводила Саффи. Мы ушли довольно далеко от крыла, в котором сейчас жили сестры Блайт, и хотя коридор был длинным и темным, я была рада, что меня не повели вниз. Довольно и того, что я остаюсь в замке на ночь; не хватало только спать по соседству с архивной. Мы обе несли по керосиновой лампе вверх по лестницам на второй уровень и дальше по широкому сумрачному коридору. Даже когда электрические лампы не мерцали, их свет почти не рассеивал тьму. Наконец Саффи остановилась и открыла дверь.

— Мы пришли. Гостевая комната.

Она — или, возможно, Перси — застелила кровать и положила у подушки небольшую стопку книг.

— Боюсь, здесь довольно уныло. — Саффи с виноватой улыбкой оглядела комнату. — Мы редко принимаем гостей; совсем оставили эту привычку. У нас давно уже никто не ночевал.

— Простите, что причинила вам неудобства.

Она покачала головой.

— Ерунда. Никаких неудобств. Я всегда любила принимать гостей. Мало что доставляло мне такое же удовольствие.

Подойдя к кровати, она поставила лампу на столик.

— Я положила вам ночную рубашку и несколько книг. Лично я не в состоянии уснуть без книги. — Она указала на верхний томик в стопке. — «Джейн Эйр» всегда была моей любимицей.

— Моей тоже. Я обязательно беру ее с собой, хотя мое издание далеко не так красиво, как ваше.

Саффи польщенно улыбнулась.

— Знаете, Эдит, вы немного напоминаете мне меня саму. Ту, кем я могла бы стать, если бы все было иначе. Если бы были другие времена. Жить в Лондоне, работать с книгами. В юности я мечтала стать гувернанткой. Путешествовать и встречаться с людьми, работать в музее. Возможно, встретить своего мистера Рочестера.

Она стала застенчивой и мечтательной, и я вспомнила цветочные коробки, которые нашла в архивной комнате, в особенности одну из них, с этикеткой «Брак с Мэтью де Курси». Я довольно неплохо изучила историю трагической любви Юнипер, однако романтическое прошлое Саффи и Перси оставалось для меня тайной за семью печатями. Несомненно, они тоже когда-то были юными и полными страсти; и все же обе посвятили жизнь заботе о Юнипер.

— Вы говорили, что были помолвлены?

— Его звали Мэтью. Мы полюбили друг друга в ранней юности. Нам было по шестнадцать лет. — Саффи кротко улыбнулась. — Мы собирались пожениться, когда нам исполнится двадцать один.

— Могу я поинтересоваться, что случилось?

— Конечно. — Она начала расстилать кровать, аккуратно откинув одеяло и простыню. — Планы не осуществились; он женился на другой.

— Мне так жаль.

— Не стоит. Прошло столько времени. Они оба умерли много лет назад.

Возможно, ей стало неловко, что беседа приняла такой сентиментальный оборот, и она пошутила:

— Наверное, стоит благодарить судьбу, что сестра любезно разрешила мне жить в замке за такую умеренную плату.

— Мне кажется, Перси была совсем не против, — заметила я.

— Возможно, но я имела в виду Юнипер.

— Простите, что?..

Саффи удивленно заморгала, глядя на меня.

— Замок принадлежит ей, разве вы не знали? Конечно, мы почти не сомневались, что он перейдет к Перси — она была старшей и единственной, кто любил замок так же, как папа, — но он в последний момент изменил завещание.

— Почему? — вслух подумала я и вовсе не ожидала ответа, однако Саффи, похоже, не на шутку увлеклась.

— Папа всегда считал, что одаренная женщина теряет возможность творить, будучи обремененной семьей и детьми. Когда Юнипер показала себя, его стало терзать опасение, что она может выйти замуж и растратить талант впустую. Он держал ее здесь, не давал посещать школу, где она могла познакомиться с другими людьми, а потом переписал завещание и оставил замок ей. Он решил, что так ей не придется заботиться о хлебе насущном или вступать в брак, чтобы муж ее содержал. Это было ужасно несправедливо. Замок должен был достаться Перси. Она любит его, как другие любят своих супругов. — В последний раз взбив подушки, Саффи забрала лампу со стола. — Полагаю, в этом отношении нам повезло, что Юнипер не вышла замуж и не уехала.

Я не уловила связи.

— Но разве Юнипер не была бы счастлива оставить замок на попечение сестры, которая любит его всем сердцем?

Саффи улыбнулась.

— Все не так просто. Папа мог быть жестоким, когда хотел добиться своего. Он добавил в завещание условие. Если бы Юнипер создала семью, замок перешел бы во владение католической церкви.

— Церкви?

— Папа терзался угрызениями совести.

После разговора с Перси мне была известна причина этого.

— То есть если бы Юнипер и Томас поженились, замок был бы утрачен?

— Да, — подтвердила Саффи, — именно так. Бедняжка Перси не пережила бы этого. — Она поежилась. — Прошу прощения. Никто даже не подумал, что здесь будет так холодно. Нам самим не нужна эта комната. Боюсь, в этом крыле нет отопления, но на дне гардероба должны быть лишние одеяла.

Сверкнула ветвистая молния, раздался раскат грома. Тусклый электрический свет заколыхался, замерцал, и лампочка погасла. Мы с Саффи одновременно подняли керосиновые лампы, как будто марионетки, которых дернули за одну и ту же нитку, и уставились на остывающую лампочку.

— О боже, — вымолвила Саффи, — прощай, электричество. Хорошо, что мы догадались захватить лампы. — Она помедлила. — Ничего, если я оставлю вас одну?

— Конечно.

— Ну хорошо, — улыбнулась она. — Тогда доброй ночи.

Ночью все иначе. Мир становится другим, погрузившись во тьму. Неуверенность и обида, тревога и страх по ночам отращивают зубы. Особенно когда спишь в чужом старом замке, а на улице бушует гроза. Особенно когда весь день слушал исповедь старой леди. Вот почему, когда Саффи удалилась и закрыла за собой дверь, я и не собиралась гасить лампу.

Переодевшись в ночную рубашку, я села на кровать, белая и похожая на привидение. Прислушалась к дождю, который по-прежнему лил как из ведра, и ветру, грохотавшему ставнями, словно кто-то пытался забраться в дом. Нет… я отогнала подобные мысли и даже сумела посмеяться над собой. Конечно, я думала о Слякотнике. Вполне естественно, ведь я проводила ночь в том самом месте, где происходило действие романа, в погоду, которая словно сошла с его страниц…

Забравшись под покрывало, я обратилась мыслями к Перси. Я захватила с собой записную книжку и принялась записывать все, что взбредало в голову. Перси Блайт поведала мне историю рождения Слякотника — огромная удача. Она также раскрыла тайну исчезновения Томаса Кэвилла. Я должна была испытывать облегчение, однако меня что-то тревожило. Ощущение было свежим; что-то, связанное со словами Саффи. Пока она говорила об отцовском завещании, у меня возникали неприятные предчувствия, в уме вспыхивали огонечки, от которых становилось все больше не по себе; любовь Перси к замку, завещание, которое означало его потерю, если Юнипер выйдет замуж, прискорбная гибель Томаса Кэвилла…

Но нет. Перси утверждала, что это был несчастный случай, и я верила ей.

Правда верила. К чему ей лгать? С тем же успехом она могла скрывать все и дальше.

И все же…

Обрывки впечатлений сменяли друг друга: голос Перси, затем голос Саффи и, для ровного счета, мои собственные сомнения. Но не голос Юнипер. Я столько слышала о младшей Блайт, но не от нее самой.

Наконец я разочарованно захлопнула записную книжку. На сегодня достаточно. Я вздохнула и просмотрела принесенные Саффи книги в поисках чего-то, что поможет успокоиться: «Джейн Эйр», «Удольфские тайны»,[55] «Грозовой перевал». Я поморщилась: добрые друзья, но не из тех, чье общество порадует в такую холодную и бурную ночь.

Я устала, очень устала, однако не хотела засыпать, не хотела задувать лампу и погружаться во тьму. Но веки начали слипаться, и, пару раз встряхнувшись, я решила, что устала достаточно и быстро поддамся сну. Я задула пламя и закрыла глаза: запах дыма быстро таял в холодном воздухе. Последнее, что я помню, — шелест дождя по стеклу.

Очнулась я рывком, внезапно и неестественно, неведомо в каком часу. Я лежала очень тихо, напрягая слух. Ожидая, гадая, что именно меня разбудило. Волоски на руках стояли дыбом, и я испытывала сильнейшее и жуткое ощущение, что я не одна, что в комнате кто-то есть. С колотящимся сердцем я вгляделась в тени, опасаясь того, что могу увидеть.

Я ничего не увидела, но знала: здесь кто-то есть.

Затаив дыхание, я прислушалась; на улице по-прежнему лил дождь, ветер с воем стучал ставнями, призраки скользили по камням коридора, и я просто не могла ничего услышать. У меня не было спичек, чтобы зажечь лампу, и потому я постаралась относительно успокоиться. Я сказала себе, что все дело в моих мыслях перед сном, моей одержимости «Слякотником». Шум мне приснился. Мне просто мерещится.

И когда я почти убедила себя, сверкнула молния и озарила приоткрытую дверь моей спальни. Но Саффи закрыла ее за собой.

Я права. Кто-то проник в комнату; возможно, находится в ней до сих пор, притаился в тени…

— Мередит…

Все позвонки в моем теле вытянулись в струнку. Сердце бешено забилось, кровь побежала электричеством по венам. То был не ветер и не стены; кто-то прошептал мамино имя. Я оцепенела, и все же меня переполняла странная энергия. Нужно было реагировать. Я не могла просидеть так всю ночь, завернувшись в одеяло и вглядываясь в темноту широко распахнутыми глазами.

Меньше всего мне хотелось вылезать из постели, но я себя заставила. Я скользнула по простыне и на цыпочках подкралась к двери. Ручка двери была прохладной и гладкой; я бесшумно потянула ее на себя и, озираясь, шагнула в коридор…

— Мередит…

Голос раздался прямо за спиной. Я чуть не завопила.

Медленно повернувшись, я увидела Юнипер. На ней было то же самое платье, что в день моего первого визита в Майлдерхерст, то самое платье — теперь мне это было известно, — которое Саффи сшила сестре для ужина с Томасом Кэвиллом.

— Юнипер, — пролепетала я, — что вы здесь делаете?

— Я ждала тебя, Мерри. Я знала, что ты придешь. Я сохранила ее для тебя. Спрятала в надежном месте.

Я понятия не имела, о чем речь, но она протянула мне довольно объемный предмет. Твердые края, острые углы, не слишком тяжелый.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Ее улыбка затрепетала в полумраке.

— Ах, Мередит, — вздохнула она. — Я совершила ужасный, ужасный поступок.

То же самое она сказала в присутствии Саффи в коридоре в конце экскурсии. Мое сердце забилось чаще. Мне не следовало проявлять любопытство, но я не удержалась.

— Что именно? Что вы сделали?

— Том скоро придет. Он придет на ужин.

Мне стало нестерпимо жаль ее; она ждала его полвека, убежденная, что ее бросили.

— Ну конечно придет, — подтвердила я. — Том любит вас. Он хочет на вас жениться.

— Том любит меня.

— Да.

Страницы: «« « ... 1819202122232425 » »»