Мастер оружейных дел Кузнецова Дарья
— Справедливо, — медленно кивнул он.
Таллий Анатар
О визите очередного посетителя меня предупредил коридорный. Был большой соблазн послать незваного гостя куда подальше, но я сдержался. Тагренай уже достаточно обнаглел, чтобы являться без предупреждения, Ойша вряд ли могла прийти, кто-то вроде следователя тоже наверняка обошелся бы без оповещения, и мне было попросту любопытно, кого принес ветер.
И хорошо, что не стал гадать: все равно такого я бы предположить не смог. В дверном проеме, заполнив его целиком, возник Ларшакэн, монументальный опекун и помощник оружейницы. Я отодвинул от себя книгу и поднялся на ноги, отдавая дань вежливости. И сожалея, что нож далеко. Не то чтобы всерьез опасался, что великан пришел драться, но в его присутствии я чувствовал себя неуютно, настороженно: даже точно зная, что хищник сыт и не планирует нападать, полностью расслабиться, когда тот рядом, невозможно. А отставной Пограничный являлся именно хищником, сильным и смертельно опасным.
— Рен Л’Ишшазан. — Я склонил голову. — Чем обязан?
Мужчина молча окинул меня задумчивым взглядом, прикрыл за собой дверь, в два шага преодолел расстояние до стола и выставил на него какую-то пузатую темную бутылку, извлеченную из небольшой холщовой сумки, висевшей у него на плече.
— Поговорить надо, — лаконично сообщил гость, откупорил бутылку и, усевшись в жалобно скрипнувшее кресло, приглашающе кивнул.
Под пристальным взглядом отставного стража я подошел к столу, отодвинул в сторону книги и, взяв бутыль, осторожно принюхался.
— Да вы издеваетесь, — пробормотал растерянно, возвращая емкость на место. Из бутылки пахло спиртом и какими-то травами или ягодами. — Договорились вы, что ли? Что это?!
— Настойка, хорошая, — хмыкнул Лар в ответ. — Говорю же, вопрос у меня назрел.
— А при чем тут это? — мрачно спросил его, кивнув на стеклянную посуду.
Ларшакэн смерил бутыль взглядом, выразительно хмыкнул и сгреб ее со стола, после чего сделал пару солидных глотков прямо из горла и со стуком вернул посудину обратно.
— Не будешь, значит? — занюхав кулаком, с непонятным выражением уточнил гость.
— Воздержусь, — ответил я, старательно следя за дыханием и сосредотачиваясь на самоконтроле.
Происходящее не просто озадачивало, оно начало всерьез раздражать, а поддаваться этим эмоциям я не собирался. Может, я плохо знаю этого типа, но в одном точно уверен: он не идиот. И если явился сюда именно так и именно в таком виде, во всем этом есть какой-то смысл, вряд ли Ларшакэн пришел просто распить бутылку алкоголя. Оставалось только терпеливо ждать, пока мне объяснят настоящую цель визита.
— Ты мне не нравишься, — наконец изрек Лар, сверля меня тяжелым неприятным взглядом. Я не спешил комментировать это заявление: вряд ли Пограничный пришел бы сюда только для того, чтобы донести эту мысль. — Но ты нравишься Ойше, — огорошил он и умолк, ожидая ответа.
— И? — осторожно уточнил я.
— Чувствую себя идиотом, — пробурчал неожиданный посетитель, еще раз приложился к бутылке и раздосадованно потер ладонью лоб. — Короче, не умею я такие разговоры вести, но надо. Чего ты от нее хочешь? Только честно.
— При всем моем уважении, вас это не касается, — процедил я тихо.
Ну вот и выяснилась подоплека этого визита: судя по всему, сейчас меня станут воспитывать и требовать оставить Нойшарэ в покое. Если бы я намеревался просить руки Ойши и хотел увезти ее с собой, этот разговор мог бы иметь смысл. А в сложившейся ситуации он лишь дополнительно травил душу и ни к каким значимым результатам привести не мог.
Хорошо, что я не азартен и мне было не с кем поспорить, проиграл бы.
Гостю неожиданно понравился мой ответ. Мужчина насмешливо и явно одобрительно усмехнулся, задумчиво кивнул и проговорил значительно мягче и спокойней:
— Не злись, в душу лезть не собираюсь, я тут для другого. У нас, уж извини, о вашей братии ходят не самые лестные слухи. Мол, понравившихся женщин воруете.
— Иногда такое случается, — решил пояснить я, — но редко. Чаще всего, когда сама девушка согласна, но решительно против ее родители.
— А, ну тогда это не похищение, побег, — усмехнулся он в ответ. — К такому подстрекать я тебя не собираюсь, да и появилось ощущение, что ничего такого ты не планируешь. Верно?
— Я понимаю, что Нойшарэ… необычная, непохожая на большинство не только наших, но и здешних женщин. Она не сможет измениться настолько, чтобы стать счастливой в Белом мире. А если изменится, это будет уже не она.
— Хорошо сказал. — Лар задумчиво кивнул. — Ну, раз ты это понимаешь, моя задача упрощается.
— Не волнуйтесь, я не собираюсь давить на Ойшу, уговаривать или увозить с собой обманом.
— Уже догадался, — отмахнулся собеседник и умолк. Я честно подождал продолжения, но оно не последовало, Ларшакэн просто сидел напротив и внимательно меня рассматривал.
— И что теперь? — наконец нарушил я тишину. Гость едва заметно вздрогнул, будто очнувшись от задумчивости, поморщился, опять приложился к бутылке и веско, глухо проговорил:
— Если ты обидишь Ойшу, я вырву тебе горло и засуну в задницу.
— Если вы сюда… — раздраженно начал я, но Лар оборвал, повысив голос:
— Я не договорил! Девочка влюбилась. Первый раз в жизни. Если ты сейчас тихонько свалишь, она решит, что все дело в ней. Она и так уверена, что из-за «порчености» никому не нужна. А если ей сейчас будет очень больно, окончательно перестанет доверять незнакомым людям. Кай, ее отец, завещал мне о ней позаботиться, и волю его я намерен выполнить. Только я не вечный и уже не мальчишка, когда меня не станет, она окажется одна. Я пытаюсь ей помочь, подготовить к самостоятельной жизни, но ей тяжело. Может, ты и не худший вариант. По крайней мере, с головой на плечах, не обидишь ее и сможешь защитить. В том числе от нее самой. Вот теперь слушаю.
Я усмехнулся и в свою очередь смерил гостя оценивающим взглядом. Говорить не спешил, обдумывал ситуацию.
— Ну что, язык проглотил? — на этот раз не выдержал уже Пограничный.
— Вы либо идиот, либо издеваетесь. На идиота не похожи, и посему мне интересно, а какой вы от меня вообще реакции ожидали? — ответил я задумчиво. — Насколько я успел заметить, отношения с Нойшарэ у вас чрезвычайно доверительные, поэтому она наверняка рассказала о том, что произошло на площади. И что-то мне подсказывает, выводы вы сделали если не правильные, то близкие к правильным. К чему подобные речи? Вы всерьез думали меня запугать? Или вывести из себя? Или выясняете пределы моего самообладания?
— Ладно, уел, — хохотнул Ларшакэн, заметно расслабившись. — Можешь забыть мои слова, кажется, ты начинаешь мне нравиться. Давай начистоту. Я хотел посмотреть на тебя в спокойной обстановке и оценить. Ну и донести мысль, что ты Ойше небезразличен, как бы она себя ни вела и что бы ни говорила. Ей двадцать четыре года, и на моей памяти ты — первый мужчина, на которого она по-настоящему обратила внимание. И мне на самом деле интересен твой взгляд на ситуацию. Она действительно безвыходная, или все не так мрачно?
— Взгляд на ситуацию, — повторил я медленно. — По законам Белого мира Ойша сейчас моя жена. Если она от этой роли откажется публично, я должен буду умереть, чтобы не мешать ее жизни. Поскольку здесь, у вас, все это не имеет особого значения, она вольна делать что угодно, а я подчиняюсь своим законам.
— Строго у вас, — задумчиво протянул собеседник, но понимающе кивнул и возмущаться варварством не стал.
— Что до выхода из ситуации… Думаю, вы в курсе значения слова «долг». Я состою на службе и не имею права самовольно ее оставить. Для того чтобы узнать вердикт старейшин по этому поводу, я должен как минимум явиться в Белый мир. А для этого мне сначала нужно спросить, можно ли прервать выполнение нынешнего задания.
— Ну так спрашивай! — Гость подмигнул и рывком поднялся из кресла. — А я, пожалуй, пойду.
Заперев дверь, я раздраженно выругался и сунул початую бутылку в тумбочку, где стояло вино, оставшееся после визита Тагреная. Сдать, что ли, все это пойло в трактир, чтобы место не занимало?
После этого тяжело рухнул в кресло и уставился в стену неподвижным взглядом, пытаясь разобраться в собственных эмоциях и желаниях.
Что ни говори, а слова Лара упали на благодатную почву. От мыслей о том, что Ойша испытывает ко мне какие-то чувства, делалось тепло и тревожно, сердце норовило ускорить ритм. Хотелось вскочить и пойти куда угодно, лишь бы не сидеть на месте. Я пытался сосредоточиться на дыхании и унять это странное нездоровое оживление, но получалось весьма посредственно, а скорее — не получалось вовсе.
Готов ли я был вот так разом бросить все ради почти незнакомой девушки? Глупый вопрос. Если бы у меня было, что бросать…
С родителями я почти не виделся, у нас, в отличие от таров, родители не поддерживают тесных отношений со взрослыми детьми. У оставшихся в живых братьев и единственной сестры — свои семьи, с ними я тоже виделся и общался исключительно редко, во многом потому, что почти все время проводил в разъездах. В юности любил эту службу, потом просто привык, а в последние годы нет-нет да и задумывался, а что меня ждет дальше, потом? Еще десять-двадцать лет я буду полезен как дальний брат, а после? Нет, вряд ли я пропаду, опыт-то у меня действительно бесценный, старейшины непременно привлекут к обучению молодежи, даже не исключено, что я займу место одного из них.
Вопрос в том, хочу ли я этого? Раньше у меня не было выбора, и я даже не задумывался, а теперь?
Стоило закрыть глаза, и в памяти всплывало лицо Ойши — ясно, до последней черточки. То с насмешливой улыбкой и веселыми искорками в глазах, то с хмурой складкой между бровей и не по-женски тяжелым взглядом исподлобья, а то вовсе — потемневшие затуманенные глаза и полуоткрытые припухшие губы.
Я ведь в самом деле почти не знал ее, но это не мешало чему-то внутри настаивать на необходимости рискнуть, попытаться изменить собственную судьбу.
Да, не знал, но… чувствовал. Случается так, что, встретив человека, с первого взгляда, с первых слов понимаешь — твой. Необязательно он сыграет важную роль в судьбе, но появляется устойчивое ощущение причастности, близости и необъяснимого взаимопонимания. Иррациональное чувство. Чувство родной крови, близкого духа, общих мыслей и особенного уюта.
Через несколько минут я с удивлением понял, что не только готов рискнуть, но даже почти не испытываю сомнений в необходимости это сделать.
Нойшарэ Л’Оттар
Остаток дня после эмоциональной вспышки прошел на удивление мирно и плодотворно. Или, напротив, удивляться тут нечему и все закономерно? В любом случае я удобно устроилась за большим столом в общей комнате, обложившись справочниками, бумагой и чертежными приспособлениями. Это со стандартными клинками Пограничных все просто, а изготовление чего-то нового всегда предваряется огромным количеством бумажной работы. Расчеты, эскизы, чертежи — без этого ничего хорошего не получится.
Кана все время сидела в лавке, потом явился Ларшакэн и сменил ее на посту, позволив заняться домашними делами. Для обеда мне пришлось немного потесниться, но главное, что привычные ко всему домашние не отвлекали вопросами и не пытались отобрать у меня книгу, чтение которой я совмещала с едой. То есть Кана привычно ворчала, но к решительным действиям не переходила.
К ужину явился Грай, причем явился не один, а в сопровождении той самой девушки-перевертыша, которая пришла к нему по объявлению. Я первый раз наблюдала представителя этого народа в естественном обличье и, честно говоря, разочаровалась. Столько разговоров, столько событий, а при ближайшем рассмотрении — какая-то бледная моль. Те же северяне или Серые выглядели гораздо внушительней и экзотичней.
— Я так понимаю, нападать на меня она больше не будет? — с иронией спросила, без напоминаний и просьб сворачивая свои бумаги. И так понятно, что спокойно поработать мне уже не дадут, да и… работа никуда не убежит, в отличие от таких интересных гостей.
— Ну, я так понял, что связь наш могучий сосед оборвал, так что теперь ты — такая же простая смертная, как и все прочие, даже с Серыми уже не повоюешь. Впрочем, их вообще скоро не станет, так что это не беда.
— Как — не станет? — хором спросили мы с Каной.
— А вот так! — с явным удовольствием сообщил ужастик.
Дальнейший его рассказ много времени не занял, но принес массу пищи для размышлений. Если коротко, ничего принципиально нового мы не узнали, просто подтвердились основные предположения.
Та сущность, что жила в ратуше, являлась Создателем, богом и в опасной ситуации — правителем перевертышей, которые действительно прежде жили в той местности, по которой сейчас кочевали Серые. Законы материального мира не позволяли ему долго находиться среди простых смертных, так что основную часть времени он проводил в спячке в специально созданном для того храме.
О своем прошлом Создатель говорил неохотно, но Тагренаю удалось выяснить, что с Праотцом северян они попали в этот мир одновременно и, похоже, были знакомы задолго до этого. Установленное в нашем мире равновесие двух полусфер заставило и этих гостей уравновешивать друг друга, воплощением Порядка — стал Создатель, Хаоса — Праотец.
Потом каждый сотворил себе небольшой народ, причем творили опять же от противного. Создатель, воплощение Порядка, создал для себя воплощение Хаоса — переменчивых перевертышей, а Праотец — основательных северян. И все это более-менее неплохо существовало, но Создатель оказался в заточении, и это аукнулось его «напарнику». Хаотическая природа Праотца стала давать о себе знать, в горах начались землетрясения, и чтобы прекратить их, ему пришлось погрузить себя в спячку с помощью какого-то сложного ритуала с применением того самого скипетра, над чертежом которого я корпела. Заодно с этим он успел видоизменить своих детищ, северян, чтобы те смогли выжить в суровых условиях Северного края без его поддержки.
Боги они или нет, Грай так и не понял, но явно — существа совсем другого плана. Наверное, родственного нашим богам, поскольку именно они ограничивали полномочия пришельцев. В дела простых смертных боги во главе с Кузнецом почти не вмешивались, и это было своего рода привилегией: мы могли жить без их вмешательства, являлись вполне самостоятельными и отчасти даже независимыми существами, а вот северяне и перевертыши без внимания своих создателей были обречены если не на вымирание, то на окончательное смешение с другими народами. Они продолжали существовать просто потому, что их покровители все еще оставались неподалеку, но в ином качестве.
Серых все эти годы гнало вперед глубинное стремление вернуть себе своего покровителя, а тот, скованный чарами, раз за разом неизменно уничтожал собственные же творения. При этом, связанный с ними на глубинном уровне, продолжал поддерживать их собственной силой и не давал окончательно сгинуть — такой вот порочный круг. Отсюда проистекали и мои собственные способности: чуя во мне частицу своего божества, Серые не смели нападать, а чары, удерживающие Создателя в ратуше, заставляли меня убивать тварей с удвоенным энтузиазмом. Что касается перевертышей, с ними все происходило аналогично: они тоже чувствовали во мне часть своего бога, но, будучи существами более разумными и высокоорганизованными, стремились уничтожить меня и таким образом освободить частицу души Создателя. И это стремление давало им силу.
Но теперь, когда Создатель оказался свободен, вернул себе разум и воссоединил все части души, все это должно было стабилизироваться. Во всяком случае, он клятвенно заверял, что о Серых можно забыть, они вскоре вернутся к прежнему облику и станут перевертышами. Этот народ хотел пойти под руку к туранскому королю, и Тагренаю предстояло выступить посредником.
— То есть, получается, ты закончил работу здесь? — тихо спросила я в конце концов. Прозвучало грустно.
— Получается, да, — кивнул он. — Временно. Доделаю всякие мелочи и поеду. Надо вот Даю пристроить и проследить, чтобы она освоилась, подготовить доклад его величеству… в общем, неизбежное зло, бумажная работа, — пояснил маг. Потом пару мгновений помолчал и добавил, переводя взгляд с меня на Лара и обратно: — Звучит, конечно, глупо, но я очень рад, что меня взорвали возле вашей лавки.
— Мы тоже, — со смешком сообщил Лар.
А больше об этом не говорили. Зачем, если все ясно и без слов? Пожалуй, можно смело утверждать, что Грай стал мне другом. Из тех, которых видишь очень редко, но одна мысль о том, что эти люди где-то есть, согревает.
Особенно странно было осознавать это на фоне полного отсутствия у меня каких-то других друзей, если не причислять к таковым Кану и Лара. А если вспомнить, что такое важное место в моей жизни этот энергичный маг занял за какие-то несколько дней…
А вечер получился очень уютным и приятным. Теплым. Дая первое время стеснялась и поглядывала на меня и Лара настороженно, но потом освоилась. Мы даже немного познакомились, и я пришла к выводу, что она мне нравится. В девочке за внешней скромностью и даже мягкостью чувствовался характер. Надо думать, в столице она не пропадет, а уж тем более — под опекой Тагреная.
Пожалуй, я сейчас даже склонна была признать, что ветер перемен не всегда несет неприятности. Как бы все закончилось, не приведи череда случайностей ужастика в мою лавку?
Вскоре Грай уехал, но выяснилось, что пресловутый ветер и не думает ослабевать. Похоже, прочих перемен, которые он принес в Баладдар, Пряхе показалось мало, и богиня решила заодно с жизнью города полностью перекроить мою собственную жизнь. Такое чувство, что у нее вдруг кончилась старая пряжа, а новая пошла совсем другая…
Город потихоньку осознавал свое освобождение от постоянной угрозы с востока. До окончательной веры в это было еще далеко, как далеко было до роспуска Пограничных или иных радикальных мер, но воздух пах несмелым, осторожным, каким-то «пробным» счастьем. Говорили только о Серых, думали только о правдивости слухов.
Ко мне зачастили посетители, прежде никогда мною не виденные. Они бродили по лавке и пытались — кто нагло, кто несмело и исподволь — выяснить мою точку зрения на проблему. Кажется, знакомство с Тагренаем, вдруг приобретшим широкую известность, сыграло со мной злую шутку. Нескольким я любезно ответила, что, насколько знаю, слухи действительно правдивы, но кое-кто не желал верить на слово. После второго такого дотошного смутно знакомого соседа я разозлилась на ситуацию и ушла, отправив за стойку насмешливо ухмыляющегося Лара. Количество любопытствующих резко уменьшилось.
Но это все ерунда, временные неудобства. Проблема заключалась в том, что, в отличие от большинства жителей Баладдара, я думала совсем не о Серых.
В моей жизни как-то вдруг стало подозрительно много Таллия. Первое время я дергалась, огрызалась по пустякам, подозревала подвох, а потом… Нет, ощущение тонкой паутины, которая потихоньку меня оплетает, не пропало, но стало каким-то привычным. И даже уютным.
Северянин вел себя на удивление смирно. Он не говорил со мной о личном, не выспрашивал, не таскал цветов или, хуже того, драгоценностей. Он просто находился рядом, причем под очень веским предлогом: изъявил желание понаблюдать за рождением заказанного изделия и даже был готов заплатить за эту возможность дополнительно.
Я, конечно, могла послать его к Белому в… гости, но в первый момент растерялась и почему-то решила, что большой беды от этого не будет. Не иначе кто из духов под руку толкнул! Беды и правда не случилось, выгонять его стало совестно, так что оставалось терпеть. Да и, если совсем уж честно, не хотелось его прогонять. С северянином оказалось неожиданно интересно в те моменты, когда мне удавалось расслабиться и забыть о своем вечном ожидании подвоха.
Раньше я изучала землеописание в основном по материалам, нужным для работы: что откуда привозят, где плавят лучшую сталь, где выделывают кожи, где добывают серебро изумительной чистоты. А Таллий почти все эти места успел посмотреть своими глазами, помнил множество интересных историй об обычаях соседних и весьма удаленных от Турана стран. Рассказывал он очень хорошо. Веселого кипучего Грая тоже было интересно слушать, но он больше смешил и развлекал. Эдакий сборник анекдотов и курьезных случаев, тогда как северянин больше напоминал энциклопедию, написанную хорошим, понятным языком.
Вспоминал северянин и о своей родине, но сознательно избегал щекотливых тем, сосредотачиваясь в основном на вопросах оружия и обращения с ним. Я спрашивала и про антур, но Таллий знал очень мало. Что, впрочем, неудивительно. Да я и не надеялась всерьез вызнать старинный секрет у первого встречного представителя народа. Вряд ли те, кто им владеет, покидают пределы Белого мира.
Анатар так странно говорил и держался, что я в какой-то момент уточнила, не является ли он каким-нибудь аристократом, на что собеседник очень удивился и сообщил, что у них вообще нет такого понятия. Есть старейшины, а есть — все остальные, которые выполняют определенную часть одного большого дела. Ту, которая получается лучше всего, будь то обучение детей грамоте или защита интересов талтар за пределами Белого мира.
Вскоре я нашла верное слово, чтобы описать поведение и манеры мужчины. Внутренняя интеллигентность. Словосочетание звучало странно, особенно — в применении к серокожему горцу, но тем не менее подходило лучше всего.
А что окончательно примирило меня с присутствием рядом этого мужчины… как ни банально, но — интерес к моей работе. Опять, как и с Граем, только по другой причине и в совсем другом свете. Внимание Тагреная льстило как внимание сильного опытного мага. Здесь же… Я ясно видела, что поначалу Таллий спрашивал из вежливости, но потом действительно увлекся. Пытался вникнуть, пытался помогать и при этом удивительным образом не мешал.
Впрочем, нет, даже не в этом дело. Я понимала, что значит его интерес: он принял меня вместе с тем, что составляло смысл моей жизни, и проигнорировать этот факт не получалось. Таллий отошел от привычных стереотипов и обычаев своей родины, и я уже не могла ершиться в ответ на каждое его слово. Да, как я и боялась в самом начале, он меня приручал, и я это вполне сознавала. Но если поначалу в процессе присутствовали некоторая покровительственность, снисхождение, то теперь он стал… обоюдным?
Я уже отдавала себе отчет, что ищу повод огрызнуться просто по привычке, механически, потому что никогда раньше не пробовала вести себя иначе. И начала вполне осознанно с этими порывами бороться. Не из-за каких-то далеко идущих планов, а потому, что было неловко перед Таллием: он старался, менял себя, а я все эти усилия должна была проигнорировать?
Сближения с мужчиной я не избегала, но была благодарна ему за аккуратность и неспешность. Наверное, если бы он настойчиво пытался влезть в мое личное пространство, ничем хорошим это не закончилось бы, а так… Легкие, будто невзначай, прикосновения не пугали и не раздражали, а заставляли сердце стучать быстрее, воскрешали в памяти тот единственный долгий поцелуй и уже заставляли желать большего. Желать и видеть отражение этого желания в удивительно ярких оранжевых глазах, одновременно чуждых и невозможно близких: такой цвет приобретала летняя степь, оплавленная закатным солнцем.
Об отдаленном будущем я не думала очень старательно. Понимала, что мужчина составляет мне компанию не просто так, и планы его на мой счет вряд ли изменились по сравнению с самым началом знакомства, но гнала эти пугающие мысли прочь, получая удовольствие от настоящего. Даже позволила окрепнуть надежде, что из всего этого получится… что-то. Что-то правильное, хорошее. Ведь если меня тянет к нему даже вопреки всем страхам и проблемам, тянет так, как, наверное, должно тянуть к мужчине, а не другу, приятелю или просто интересному собеседнику, то это что-то значит!
Прошло два десятка дней с отъезда Тагреная, мы получили от него бодрое, немного сумбурное, наполненное кипучей энергией письмо из столицы с обещанием заглянуть ближе к зиме. За это время Таллий непостижимым образом превратился из подозрительного чужака в желанного гостя.
Лар порой оттачивал на северянине остроумие, но с переменным успехом и, что важно, к обоюдному удовольствию. Я не спрашивала об их взаимоотношениях, но «отрыжкой Белого» Таллия больше не звали.
Кана тоже притерпелась к экзотической внешности частого гостя и всячески коверкала его имя, пытаясь подобрать уменьшительно-ласкательную форму. Надо отдать ему должное, северянин принимал подобные развлечения стойко, никакого раздражения не выказывал и даже, кажется, не испытывал и покладисто отзывался на любые формы собственного имени. Когда я не выдержала и спросила напрямую, не делает ли домоправительница ничего обидного, он спокойно ответил, что у них вообще не принято сокращать имена, поскольку это изменяет их начальное значение, но об этой привычке таров он прекрасно знает, находит ее удобной и не имеет ничего против, особенно потому, что принято такое обращение в узком кругу. Его собственное имя, к слову, переводится как «ледяной мир» и является едва ли не самым распространенным на родине.
А я сама к этому моменту настолько привыкла к присутствию северянина, что ждала по утрам его прихода, скучала, и если вдруг он задерживался, могла думать только о нем. Из рук все валилось, а фантазия рисовала какие-то жуткие картины того, что могло случиться. Умом я понимала, что причина отсутствия северянина банальна, что-то вроде очередного визита в библиотеку, но ничего не могла поделать с собственным воображением. И каждый раз с трудом боролась с собой, чтобы удержаться от совсем бурных проявлений радости, когда он, наконец, приходил.
Вот и сейчас Таллий где-то задерживался, а я сидела одна за столом в общей комнате, пытаясь заниматься полезной деятельностью, но буквы и цифры путались перед глазами, а смысл написанного ускользал. Сегодня я планировала приступить к «вещественной» части работы, благо материалы, нужные для этого, уже прибыли. Для этого требовалось последний раз проверить все выкладки, но голову занимали совсем другие мысли.
— Привет, — вывел меня из сумбурных раздумий знакомый негромкий голос.
— Привет, — не удержалась от улыбки и подняла взгляд на гостя.
Двигался северянин бесшумно, совсем как Лар, быстро выучил наизусть все скрипучие ступеньки лестницы и так же машинально, как отставной Пограничный, избегал на них наступать.
— Ойша, мне… надо сказать тебе кое-что, — начал он, подходя ближе. Выглядел Таллий сосредоточенным и серьезным, но, кажется, расстроен не был. Впрочем, при скупой мимике северянина и его умении контролировать собственные эмоции я бы не поручилась за это.
Мужчина со скрипом выдвинул ближайший стул, развернув его, сел ко мне лицом — совсем рядом, почти касаясь коленом моего бедра.
— Что-то случилось? — нахмурилась я.
— Ничего нового. — Он чуть поморщился. — Ты же знаешь, я нахожусь в Баладдаре не просто так и не по своей инициативе, а состою на службе.
— И? — подбодрила я, когда северянин запнулся, и, подобравшись, внутренне сжалась. В груди заворочалось неприятное предчувствие. Немудрено: с таким лицом и таким введением хорошие новости не сообщают.
— Я должен уехать, — проговорил мужчина явно нехотя.
— Навсегда? — Голос не дрогнул, но внутри образовалось странное тянущее чувство — будто где-то там позвякивала от напряжения струна, готовая вот-вот лопнуть.
Мужчина, хмурясь, пару мгновений неподвижно смотрел на меня, а потом, коротко, резко выдохнув, подался вперед. Я машинально отшатнулась, вжалась в спинку стула, а северянин встал на колени рядом — так, что его глаза оказались вровень с моими, провокационно близко. Одной рукой он ухватился за спинку стула, второй — за подлокотник и буквально поймал меня в ловушку.
— А ты — хочешь, чтобы вернулся? — спросил негромко, с ощутимым напряжением в голосе и взгляде.
Стыдно признаться, но я запаниковала. Серых я не боялась, когда с Ларом в ратушу шла за этими двумя — не боялась, сейчас же сердце испуганно подскочило к горлу, будто хотело сбежать, а после, встретив на пути преграду, ухнуло в живот. В ушах зашумело, перед глазами замелькали цветные мушки. Пытаясь взять себя в руки, я сделала несколько глубоких вдохов, опустила взгляд на плечо мужчины.
Таллий, надо отдать ему должное, не торопил. Но и не отступал, не изменял позы, не ослаблял психологического нажима и явно был намерен получить внятный ответ прямо сейчас. А я… Что я могла сказать?
Наверное, многое. Наверное, могла бы объяснить, как страшно впервые — и сразу всерьез — поверить чужому человеку, вдруг ставшему близким. Могла рассказать, насколько сильно сомневаюсь в своих чувствах: как верно растолковать их, если никогда прежде не испытывала ничего подобного? Могла бы признаться, переступив стеснение и глупую гордость, что совсем не хочу, чтобы он куда-то уходил, даже на день, что говорить О большем!
Самой себе в этом признаться оказалось неожиданно просто, а вот сказать нужные слова вслух я так и не сумела, они буквально застряли в горле.
Я еще раз глубоко вздохнула, нервно закусила губу и, подняв взгляд на северянина, только коротко быстро кивнула. А потом, чтобы он не переспросил, подалась вперед, обхватила ладонями его лицо и поцеловала в губы. Почему-то решиться на это оказалось гораздо проще, чем проглотить мешающий говорить комок в горле…
В первый момент Таллий явно растерялся от такого моего поступка, но сориентировался быстро. Ладонь с подлокотника переместилась ко мне на талию, мужчина подался ближе, легко придвинул меня, прижал к себе, мягко и настойчиво перехватывая инициативу. И я совсем не возражала, прикрыла глаза, наконец-то расслабилась и сосредоточилась на ощущениях. Кажется, до этого момента я боялась, что на мой порыв северянин отреагирует как-то иначе, оттолкнет, и это станет концом того, что еще не успело толком начаться.
Целовал он осторожно, бережно, но вместе с тем — очень уверенно, с полным осознанием собственного права делать это. А впрочем, что удивляться? Я ведь только что сама, по доброй воле, разрешила ему, пообещав заодно гораздо большее…
Когда ощущения изменились, когда нежность сменилась чем-то незнакомым, горячим и пронзительным — наверное, именно это называется страстью — Таллий аккуратно отстранился. Заставил себя отстраниться, так вернее. Хотя объятий не разомкнул. Второй рукой, до сих пор державшейся за спинку стула, ласково, почти невесомо провел по моей щеке, пристально, жадно глядя в глаза. Я не могла полностью расшифровать его взгляд, но твердо знала: мне нравится, что он так на меня смотрит.
А потом мужчина вдруг отдернул руку, будто обжегся, и вновь ухватился за подлокотник.
— Извини, — проговорил с неуверенной улыбкой. — Я был уверен, что они не доставляют мне неудобств, но к тебе хочется прикасаться своими пальцами.
— Они совсем ничего не чувствуют? — С трудом сообразив, что речь идет о перчатках, я с радостью воспользовалась возможностью сгладить легкое внутреннее ощущение неловкости и переключиться на тему менее беспокоящую, чем чувства, поднявшиеся внутри. Я обеими руками взяла его ладонь, разгладила тонкую белую кожу перчатки и ощутила под ней знакомые неровные бугры шрамов.
— Не настолько тонко, как хотелось бы, — ответил он.
— Ну, нервные окончания есть не только в пальцах, — заметила отвлеченно, раздумывая, стащить с мужчины перчатку или не стоит. Но Таллий вдруг рассмеялся, отвлекая меня от этой мысли.
— Давай не будем об этом, — попросил он. — Мне и так очень не хочется уезжать.
— Ты о чем подумал? — хмуро спросила я, чувствуя, что щекам становится тепло от прилившей краски.
— Я потом тебе расскажу, — иронично улыбнулся он и коротко коснулся губами моих губ, как будто в утешение. — Прости. Мне и без этого больно дышать, стоит представить, сколько я тебя не увижу. — Он осторожно прижался лбом к моему лбу, прикрыл глаза.
— Когда ты вернешься? — Сейчас, когда какое-никакое объяснение состоялось, разговаривать стало ощутимо проще.
— Осенью. — Таллий тяжело вздохнул и отстранился. — Сама понимаешь, дорога неблизкая.
— Ты хочешь оставить службу? А тебя отпустят?
— Надеюсь. — Северянин слегка пожал плечами. — У нас не принято подобное принуждение, оно бесполезно. Могут потребовать какой-нибудь откуп за неожиданность и несвоевременность ухода, но мне есть что предложить. А в худшем случае… — он запнулся, но все-таки продолжил, — в худшем случае ты почувствуешь.
— Хочешь сказать, они могут тебя убить? — спросила я.
— Могут, но вряд ли сделают это, — отмахнулся Таллий. — Это совсем уж крайняя мера, а я никаких законов не нарушал. У меня получится договориться и найти выход, не волнуйся. Пока я жив, я иду к тебе. — Прозвучало это тихо и веско, как клятва.
— Звучит не очень оптимистично, — нервно хмыкнула в ответ.
— Я буду писать тебе с дороги. Но ровно до тех пор, пока смогу сам отправлять письма и буду уверен, что они не попадут в чужие руки.
— Все настолько серьезно? Кому они могут понадобиться? — Я опешила.
— Не думаю, что все на самом деле так плохо, но предпочитаю перестраховаться. Если я знаю, что тебе здесь гораздо лучше, чем в Белом мире, совсем не обязательно ту же точку зрения разделят старейшины. Поэтому — пусть пока не знают о тебе. А если вдруг кто-то скажет, что я прошу тебя приехать, смело отправляй его… к Белому в гости, — со смешком резюмировал Таллий. — Я совсем тебя застращал? Прости, просто привычка надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Скорее всего, все пройдет спокойно, и уже к началу осени я буду здесь.
Потом мы вновь целовались, а потом мужчина ушел, оставив меня в смятении и с очень смутным представлением как о ближайшем, так и об отдаленном будущем. Как же просто все было всего пару месяцев назад!
Проклятый ветер перемен.
Хоть бы этот бледнорожий вернулся благополучно! И поскорее…
ЭПИЛОГ
Нойшарэ Л’Оттар
Я сидела за стойкой, подпирая голову ладонью, и задумчиво обводила пальцем контуры оружия, лежащего в открытом полированном ящике, обитом изнутри алым. Скипетр получился великолепный: тонкий, изящный и смертоносный, несмотря на странную конструкцию и кажущееся неудобство. Я даже успела отправить заявку на медный клинок, показать оружие прибывшему из столицы коллеге и получить одобрение. Дело оставалось за малым: добраться до столицы и получить из рук главы гильдии знак.
Вот только особенной радости по этому поводу я не испытывала и ехать никуда не спешила. Я даже особенного удовлетворения от отлично проделанной работы не ощущала. Ну да, получилось, и получилось красиво, даже изумительно, но…
Осень давно вступила в свои права. В воздухе не просто пахло снегом, он уже несколько раз выпадал ночами, но днем почти полностью истаивал. Маги обещали, что со дня на день снег ляжет окончательно.
За окном кипела жизнь. Уже привычно бурная, наполненная немного истеричной радостью. Не стало Серых, и Приграничье наконец поверило в это окончательно. Первое время безумная праздничная эйфория сопровождалась чувством растерянности, никто не знал, как жить дальше, но вскоре за рутинной суетой это ощущение пропало. К общему облегчению, покинул город обитатель ратуши: отправился к своему народу помогать ему с восстановлением городов. В дудках Кузнеца организовали вдумчивую полноценную выработку, под это дело прислали из столицы специалистов. Вот только ворота в восточной стене прорубать не спешили, пока ограничивались подъемниками и помощью магов.
Люди привыкали жить спокойно, а меня одолевала тоска.
Последнее письмо от Таллия пришло в начале лета, и с тех пор — тишина.
За это время в Приграничье уже дважды успел побывать его верный враг с короткими деловыми визитами на пару дней. Если он что-то знал о наших с северянином отношениях, то благоразумно помалкивал и темы Таллия Анатара не касался. Не касался ее и Лар, за что я была ему искренне благодарна. Ларшакэн, к слову, наконец-то занялся не только моей, но и своей собственной жизнью: они с Каной среди лета сподобились пожениться и теперь осваивали новые, неведомые доселе грани личных отношений. С одной стороны, я завидовала, глядя на них, но с другой — радовалась, потому что у них почти не оставалось времени на меня, даром что жили по-прежнему в одном доме. А в свои чувства и мысли я не хотела пускать даже Лара.
Порой ждать и верить в скорое возвращение северянина было легко, порой я мучилась и пыталась уговорить себя, что он не врал, напоминала себе об обычаях его родины и характере самого мужчины, но не забывала о нем ни на минуту. Кажется, даже если бы захотела прекратить ждать, не смогла бы: это ожидание вошло в привычку, проросло глубоко в меня и вряд ли ушло бы без боя, шансов победить в котором почти не было.
День клонился к вечеру. Уже несколько дней лежавшие на крышах городских кварталов тяжелые тучи наконец-то пропороли себе брюхо и начали сеять на землю крупный редкий снег.
А потом звякнул дверной колокольчик, и на пороге возникли северяне, сразу двое. Я замерла от неожиданности, уставилась на них.
Много раз представляла себе этот момент, думала, что скажу и сделаю, а в результате — застыла, почти испуганно таращась на мужчин.
В себя пришла от движения Таллия, шедшего вторым. Он коротко улыбнулся, ответив мне горячим взглядом, и быстро приложил палец к губам, недвусмысленно призывая молчать. Вспомнились разом все ужасы, которые предполагал северянин, и я пристально уставилась на его спутника. Тот был заметно старше и с первого взгляда вызывал неприязнь. То ли надменным выражением лица, то ли пристальным взглядом по-звериному желтых глаз, то ли все проще, и дело было в поведении Таллия, ясно дававшего понять, что откровенничать при постороннем не стоит.
Толком взять себя в руки так и не получилось, но получилось, кажется, не вызвать подозрений. Впрочем, старший северянин не очень-то интересовался мной, его вниманием сразу завладело оружие, лежавшее на стойке. Не удивлюсь, если, выходя из лавки со скипетром в обнимку, он уже не помнил моего лица.
И это было взаимно. Я тоже быстро забыла о нем, как и о скипетре, и о тяжелом кошеле, переданном мне за работу, и до вечера изводилась от беспокойства. Вглядывалась в улицу за стеклом, и в каждом первом прохожем мне виделась знакомая белая фигура. С наступлением сумерек тревога моя достигла апогея, я уже почти накрутила себя, что это — все, что больше Таллия я не увижу.
А потом снова звякнул колокольчик, и на пороге возник тот, кого я ждала. Я зачарованно и почти не веряще наблюдала, как он встряхивает меховую накидку, и хлопья снега оседают на пол, истаивая на глазах. Спокойный, сосредоточенный, умиротворенный. Человек, после долгой дороги вернувшийся домой. И я с удивительной спокойной ясностью поняла, что хочу наблюдать эту картину постоянно. Несмотря на всю очевидную чуждость, Таллий в этом месте и на этом фоне казался не просто своим, а неотъемлемой частью, чем-то незаменимым, чего очень не хватало городу, мастерской и, главное, мне самой.
Слов опять не нашлось, да и не нужны они были. В несколько широких шагов северянин обогнул стойку, подошел ко мне, растерянной и замершей, обхватил обеими руками и поцеловал — жарко, жадно, одним прикосновением снимая все сомнения и рассказывая, что тоже скучал, тоже не спал ночами, ждал, боялся, отчаянно хотел написать и не мог, и тоже верил.
Потом он вспомнит, как откупился от старейшин историей появления Праотца в нашем мире. Дождется удобного момента и попросит меня стать его женой по обычаям Турана и Приграничья, а я все-таки сумею сказать «да» — не потому, что у кого-то из нас остались сомнения, а потому, что подобные вещи нужно говорить вслух. Он подарит мне тонкий изящный брачный браслет, а я ему — уже несколько месяцев дожидающийся владельца амулет, способный заменить красивую, но совсем не практичную шубу.
Много позже Таллий станет помогать мне в кузнице и лавке, полностью вольется в жизнь стремительно меняющегося Приграничья, и я с неудовольствием замечу, насколько лояльней и покладистей станут поставщики: все-таки традиции сильны, и женщина в представлении простых людей должна быть замужней, даже если она — отличный, уникальный, полностью состоявшийся специалист.
Все это будет потом. Вместе поедем в столицу, на встречу с мастером гильдии оружейников. Будем ссориться, мириться, создавать и решать проблемы. Жить.
А пока мы просто целовались, одним этим прикосновением принося друг другу все те клятвы, которые позже повторим вслух в храме. И сейчас мы совершенно точно были искренни.
ПАМЯТКА
для того, кто впервые вступил на дикие восточные земли и боится попасть впросак
Агнии — род огненных духов. Чаще всего имеют вид крупной ящерицы (около полутора метров от кончика носа до кончика хвоста) с длинным рядом шипов на спине и кожистыми крыльями. Некоторыми неспециалистами ошибочно причисляются к драконам.
Белый мир — так северяне называют свою родину, которая официально именуется Северным краем. Всё остальное, что лежит за ее пределами, раньше опасливо именовалось «Мертвым миром»: согласно верованиям, за пределами обитаемых равнин есть только горы, подпирающие небосклон, и смерть. С приходом Турана эти представления, конечно, изменились, но одновременно опасливое и пренебрежительное отношение к пришельцам у большинства местных жителей сохранилось. Что, впрочем, не мешает уже почти традиционному местному «развлечению» — поиску невест в метрополии. Богатая урановой рудой и алмазами, но дикая и очень опасная земля, на которой чужаков не жалуют.
Верда — часть национальной одежды Приграничья, представляющая собой короткую, едва покрывающую ребра рубаху из толстой ткани с длинными прямыми рукавами и широкой горловиной.
Трок — жвачное животное, шестиногая сумчатая корова. При весе в полторы тонны имеет мозг чуть больше кошачьего, обладает флегматичным темпераментом и очень толстой шкурой, которую пробьет далеко не каждый хищник, даже если очень постарается.
Дудка Кузнеца — вертикальное геологическое образование вулканического происхождения, заполненное спорцем — сложным минералом, содержащим включения других пород. Зачастую в спорце из таких месторождений встречаются алмазы.
Засек — сложной формы нож, часто применяется в паре с мечом. Представляет собой рукоять с двумя перпендикулярными ей лезвиями с одной стороны; одно, длинное и изогнутое, прикрывает локоть, второе, напоминающее несколько сросшихся языков пламени, используется для блокировки оружия противника. Держится обратным хватом. Специфическое оружие южных лаккатов Турана, в особенности — Приграничья.
Кузнец — бог жизни, старший из богов пантеона. Заодно — покровитель полусферы Порядка.
Кулуар — ложбина в склоне горы, направленная вниз по линии тока воды. Широкая в верхней части, сужается внизу. В холодное время в таких ложбинах собираются огромные массы снега, регулярно сходящие вниз лавиной.
Лопата Могильщика. Поскольку бога смерти зовут Могильщиком, а у могильщиков лопата непременный атрибут, некоторые смехачи описывают оную как боевое оружие бога. Прежде в Туране было принято зарывать мертвецов в землю, но сейчас этот обряд почти вытеснило огненное погребение, которое, в свою очередь, постепенно уступает место магическому обращению тел в прах, а предание трупов земле признано пережитком прошлого. Что, в свою очередь, только поспособствовало распространению и развитию истории «боевой лопаты»: копать могилы уже не надо, так не пропадать же инструменту зря! В давние времена за эту примитивную шутку можно было получить обвинение в ереси и понести серьезную кару, вплоть до смертной казни, но сейчас жрецы гораздо лояльней. Или, вернее, светская власть, подкрепленная наукой и магией, серьезно потеснила позиции жречества, и у него просто руки стали коротки карать за каждую насмешку или глупость. Как, впрочем, и везде: здесь Туран мало отличается от большинства просвещенных государств.
Могильщик, он же Белый, Вечный Мертвый — бог смерти и покровитель полусферы Хаоса.
Плеха — национальная одежда (и женская и мужская) Приграничья, которая представляет собой облегающую безрукавку длиной до середины бедра с боковыми разрезами до талии, шнуровкой на боках и высоким воротником. Чаще всего шьется из тонкой, хорошо выделанной замши и зачаровывается от грязи и пота. Главное достоинство плехи — совсем не ее внешний вид, а тот факт, что она может служить заодно поддоспешником. В этом случае на плёху надевается верда.
Пограничная стража — особый род войск, охраняющих Приграничье. Отличаются удивительной выучкой и воинскими талантами, о которых слагают легенды.
Приграничье — лаккат Турана, расположенный на юго-востоке у основания Таришского полуострова. Суровый степной край, малоинтересный для путников.
Пряха — богиня судьбы и справедливости, жена Кузнеца.
Северяне — уроженцы самой северной части Турана, жестокого холодного высокогорного края. Обладают необычной для людей внешностью.
Слуги Белого — духи смерти, по вполне объяснимым причинам крайне неприятные существа.
Смертники — распространенное название магов смерти, они же некроманты. Слово имеет примерно то же происхождение, что и «ужастик».
Судья — бог мудрости и обучения, заодно — тот, кто исполняет вынесенный Пряхой приговор, то есть отвечает он еще и за возмездие.
Талламари — букв, «ледяная буря», вид исконных боевых искусств северян.
Тар — так северяне называют всех разумных, не принадлежащих к их народу, самоназвание северян — талтар. Часто последнее буквально переводится как «ледяной человек», а слову «тар» присваивается перевод «человек». Однако ввиду культурных особенностей этого народа подобное толкование неточно: полноценными людьми они считают себя, талтар, а все остальные, скорее, «недочеловеки».
Талхай — букв, «ледяной пояс», традиционное оружие северян. Одна или несколько тонких бритвенно-острых полос стали длиной около полутора метров и шириной около трех сантиметров, одним концом закрепленных на рукояти. Носится скрытно, на поясе, рукоять одновременно служит пряжкой.
Тигль — золотая монета, самая крупная денежная единица Турана.
Туран — третье по величине государство мира, одно из самых богатых. Вытянулось через весь материк, от тропических морей юга до вечных льдов севера, на его территории есть и степи, и болота, и непроходимые леса, а Северные горы вообще целиком считаются его территорией. Удивительная страна, многообразие народов и обычаев которой вызывает подлинное восхищение. Здесь два соседних лакката могут отличаться друг от друга, как отличаются небо и земля. Неопытному путешественнику, неспособному постоять за свою жизнь, не стоит удаляться от центральных регионов этой страны и углубляться в глушь, особенно — в северные земли.
Ужастики — так в народе называют Повелителей Ужаса, магов-разрушителей, самых сильных из боевых магов. Естественная попытка за шуткой спрятать страх и непонимание.
Щит — медная монета, самая мелкая денежная единица Турана.
Эштар — государство, граничащее с Тураном на юго-западе. Славится своими пряностями, отличной сталью и ювелирами. Большую часть территорий Эштара занимают пустыни, а население в большинстве своем — нелюди.
Читать бесплатно другие книги:
