Старшая сестра, Младшая сестра, Красная сестра. Три женщины в сердце Китая ХХ века Чжан Юн

Глава 20. «Я ни о чем не жалею»

Дочь Суй Сюэфана, описавшая Цинлин, росла милой малышкой. Цинлин дала ей английское имя Иоланда и часто называла девочку «мое маленькое сокровище». Цинлин в то время было уже под семьдесят, и окружающие велели ребенку обращаться к ней «бабушка» или «тайтай» (госпожа), но Цинлин хотелось, чтобы ее называли «мама». Словно прочитав ее мысли, смышленый ребенок лепетал «мама-тайтай», приводя Цинлин в восторг. Она распорядилась, чтобы так же обращались к ней все приходящие в гости дети. Наедине с Иоландой Цинлин называла себя мамой, и ребенок следовал ее примеру[595].

В 1961 году трехлетняя Иоланда станцевала для мамы-тайтай. Цинлин не скрывала своей гордости и поспешила показать девочку друзьям. Иоланду пригласили выступить на большом празднике в честь Международного дня защиты детей (1 июня), для этого ее нарядили в красивый корейский костюм. Цинлин, как зачарованная, смотрела выступление Иоланды по телевизору (в те времена телевизоры считались роскошью и были доступны лишь узкому кругу элиты). Как это ни удивительно, Иоланда внешне была похожа на Цинлин. (Окружающие тоже замечали это сходство.)

Цинлин также неофициально удочерила сестру Иоланды, Юнцзе, родившуюся в 1959 году[596]. Малышку сфотографировали в пятимесячном возрасте, и Цинлин так полюбился этот снимок, что она попросила опубликовать его на обложке официального китайского женского журнала «Женщины в Китае». (Просьбу так и не исполнили.)

Девочки регулярно бывали у Цинлин. Ее апартаменты казались детям раем, потому что сами они жили в тесных комнатах для персонала. Их родителям приходилось в жизни нелегко, особенно во время голода. Суй Сюэфан и его жена были вынуждены кормить слишком много ртов: после Иоланды и Юнцзе у них родилось еще двое детей – сын и дочь. Счастливым это семейство не было. Родители девочек часто ссорились, в доме постоянно стоял крик. Жене Суй Сюэфана не нравилось, что Цинлин вмешивается в дела ее семьи, в приступах бешенства и злости она била посуду и портила вещи. Однажды она гналась за мужем до комнат его хозяйки, где обругала почтенную мадам Сунь, обвинив ее в том, что из-за нее не складывается их семейная жизнь[597]. Потрясенная Цинлин распорядилась немедленно подыскать для семьи отдельное жилье. Вскоре супруги Суй переехали.

В 1963 году Суй Сюэфан перенес инсульт, его частично парализовало. Цинлин писала подруге: «Эта весть страшно опечалила меня, до сих пор не могу собраться с духом, чтобы проведать его. Боюсь, от моих переживаний ему станет хуже. Я устроила двоих из его детей в детский сад, где влияние лучше, чем у него дома. Дети на редкость умненькие. Я навестила их в детском саду и убедилась, что они уже привыкли к новым порядкам и обстановке»[598]. Цинлин часто забирала детей к себе домой, и теперь они бывали у нее постоянно.

Мать девочек, несмотря на свое раздражение, признавала, что для детей так будет лучше. Иоланда и Юнцзе поддерживали отношения с родителями, но проводили много времени с мамой-тайтай. Цинлин баловала их лакомствами, которые были недоступны им в семье, дарила дорогие вещи, о которых они не могли даже мечтать, например мягкие каракулевые шубки. Цинлин сама причесывала девочек по утрам и повязывала им яркие, как бабочки, шелковые банты. Отпуская детей играть на большой лужайке, она садилась на скамейку и ждала, когда они прибегут к ней в объятия. На лужайке паслись два больших гуся, и девочки, сидя на руках у Цинлин, кормили их, когда гуси вперевалку подходили поближе. Мама-тайтай учила девочек этикету и представляла их высокопоставленным гостям. На одном снимке улыбающийся Чжоу Эньлай гуляет с сестричками по саду, держа обеих за руки.

Теперь все свое внимание Цинлин уделяла девочкам. Позднее Иоланда отмечала, что прежде Цинлин заполняла душевную пустоту, вызванную отсутствием детей, тем, что много и добросовестно работала[599].

В 1966 году началась «культурная революция». Красная сестра больше не могла игнорировать происходившие в стране события. Главной мишенью этой крупнейшей чистки, устроенной Мао Цзэдуном, стал Лю Шаоци, благодаря конструктивной критике которого замедлились темпы строительства военной промышленности (тем самым страна справилась с голодом)[600]. Мао Цзэдун не выносил, когда ему мешали, и сделал все, чтобы погубить Лю Шаоци в тюрьме. Жену Лю Шаоци арестовали, предъявив ей нелепые обвинения в том, что она «шпионка ЦРУ и Гоминьдана». Сторонников Лю Шаоци судили по всему Китаю, называя их «прокладывающими путь капиталистам», «чертями-быками и демонами-змеями» и навешивая на них другие, столь же безумные ярлыки. Чжоу Эньлай балансировал на грани выживания лишь потому, что продолжал преданно служить Мао Цзэдуну.

И вновь благодаря своей ценности как мадам Сунь Ятсен Цинлин оказалась неприкосновенна. Она возглавляла список людей, которых надлежало защищать от насильственных действий хунвейбинов («красных охранников») – специальных отрядов Мао Цзэдуна. В жизни Цинлин происходили страшные события, но по сравнению с тем, что переживали окружающие, ее невзгоды были не столь значительными. Могилу ее родителей в Шанхае разграбили. Цинлин отправила фотографии Чжоу Эньлаю, и могилу восстановили – впрочем, стесав с могильного камня имена ее братьев и сестер. Новый начальник ее охраны вел себя вызывающе, но после того, как она пожаловалась на него жене Чжоу Эньлая, телохранителя заменили[601]. (Этого фанатика Мао уволили весьма эффектно. Он возвращался к себе в комнату, напевая песню на слова Мао. Подчиненный отдал ему честь и попросил зайти в кабинет на срочное совещание. Как только начальник охраны вошел, двое других охранников выскочили из-за двери, схватили его за руки и обезоружили. Уволенного вывели за ворота особняка Цинлин и отправили прочь на его же собственном велосипеде.)

Мао Цзэдун старался запугать население. «Красные охранники» разбили свой лагерь под стенами пекинской резиденции Цинлин (ей запретили уезжать в Шанхай и приказали оставаться в Пекине). Громкоговорители изрыгали лозунги, от которых кровь стыла в жилах. Хунвейбины устраивали публичные судилища, добиваясь от своих жертв самообличения. Люди кричали от боли. Цинлин была в ужасе. Все, что творили хунвейбины, затмевало масштабы сталинских чисток, «белого террора» Чан Кайши и предыдущих политических кампаний Мао Цзэдуна. Опасаясь, что «красные охранники» ворвутся в ее дом и замучают ее насмерть за то, что она обладает «буржуазными» красивыми сумочками, туфельками и тканями, Цинлин побросала все свое «богатство» в печку. Когда из газет она узнала, что партия осуждает тех, кто держит домашних питомцев, в том числе голубей и золотых рыбок, Цинлин сразу же велела персоналу убить всех ее голубей. К счастью для птиц, об этом доложили Чжоу Эньлаю, и он распорядился не трогать их[602]. Однажды в отчаянии Цинлин поделилась своими мыслями со своей подругой Анной Луизой Стронг. Анна была американской журналисткой и сторонницей Мао Цзэдуна. Едва отправив письмо, Цинлин так испугалась, что тут же написала второе письмо, в котором умоляла Анну уничтожить первое. Стронг заверила Цинлин: «В тот же день, как я получила твое второе письмо, я изорвала первое на мелкие клочки и спустила их в канализацию… От этого письма не осталось ничего»[603].

Жизнь превратилась в ежедневную сводку кошмарных новостей. Друзей и родственников публично истязали, требуя от них раскаяния, их выгоняли из домов, бросали в тюрьмы, жестоко убивали. Близкого друга и соратника Цинлин Цзинь Чжунхуа, заместителя мэра Шанхая, обвинили в шпионаже в пользу Америки и подвергли допросам с пристрастием. У него в доме устроили обыск и нашли около восьмидесяти писем от Цинлин. Она просила его уничтожать письма, но он дорожил этой корреспонденцией и поэтому не выполнил ее просьбу. В этих письмах не было ничего предосудительного с точки зрения режима, но бывший заместитель мэра опасался, что Цинлин может пострадать. Напряжение было настолько велико, что Цзинь Чжунхуа не выдержал: в 1968 году он повесился[604].

Ко всем родственникам Цинлин власти относились отвратительно лишь потому, что они состояли в родстве с семьей Сун. В Шанхае одну из родственниц Цинлин по материнской линии, Ни Цзичжэнь, хунвейбины выгнали из дома и избили до полусмерти. Несчастная женщина обратилась к Цинлин с мольбой о помощи. В письме, датированном 14 декабря 1966 года, она поведала Цинлин, через какие издевательства ей пришлось пройти: «Не знаю, сколько еще я смогу продержаться среди этих мучений и страхов… Я постараюсь жить дальше (я слышала, что, если покончишь с собой, тебя признают контрреволюционером). Я не нарушала никаких законов и не буду искать смерти… Пожалуйста, умоляю, черкни мне хоть несколько слов, когда получишь это письмо, чтобы я знала, что ты его получила. Будет мне хоть какое-то утешение». Подписавшись, она добавила: «Невестка семьи Гань покончила с собой – отравилась газом. Из тех, кого я знаю, так сделали уже восемь человек».

Цинлин получила это письмо, но не ответила на него. Она попросила одну из своих бывших сотрудниц в Шанхае тайно передать деньги этой родственнице. Цинлин говорила об этой женщине, что «если не считать факта рождения в буржуазной семье, она никогда не вмешивалась в политику и не сделала ничего дурного. Она всегда подчинялась приказам». Позднее Цинлин узнала, что сотрудницу, которая выполняла ее поручение, арестовали – вероятно, за то, что она хотела передать деньги. Красная сестра была вынуждена прекратить любые попытки помочь своей родственнице. В мае 1968 года эта женщина, измученная и отчаявшаяся, позвонила в дверь шанхайского особняка Цинлин. Ей сообщили, что Цинлин в Пекине, и велели уйти. Потерявшая всякую надежду женщина пересекла улицу, вошла в здание напротив, поднялась на открытую террасу на крыше и бросилась вниз[605].

Цинлин считала себя «отчасти виновной» в смерти родственницы, погибшую женщину она часто видела во сне. Наконец, больше не в силах выдерживать кошмары, она излила душу своей подруге Синтии, которая еще ребенком присутствовала на свадьбе Цинлин и Сунь Ятсена. Письмо получилось откровенным, гневным и резким, Цинлин осуждала зверства, которые творились вокруг. Она не стала просить Синтию уничтожить это письмо. Написанное в феврале 1971 года, оно фактически представляло собой протест Цинлин; «культурная революция» довела Красную сестру до последней черты[606].

В этот непростой период Цинлин прекратила видеться и с двумя приемными дочерьми. Старые слухи об отношениях Цинлин с их отцом, Суй Сюэфаном, всплыли на поверхность и на этот раз звучали громко и официально. Воинствующие активисты публично обвиняли Цинлин в том, что она заваливала Суй Сюэфана подарками, одеждой и даже подарила ему фотоаппарат, который тогда еще считался предметом роскоши. Цинлин пришлось оправдываться в письме к властям в октябре 1969 года: «На самом деле одежду предоставило ему правительство, когда он сопровождал меня во время моих официальных визитов за границу. Я не заказывала для него ни одного предмета одежды. От себя лично я подарила ему только фотоаппарат»[607].

Официальные лица вновь пришли к выводу, что искать в лице мадам Сунь врага не стоит. В начале 1970 года Цинлин впервые за несколько лет встретилась со своими приемными дочерьми. При виде девочек-подростков у нее защемило сердце. Иоланда теперь была выше Цинлин, а ступни у нее были такие большие, что она носила мужскую обувь. Цинлин ощутила любовь к детям еще сильнее, чем когда-либо. После этой встречи девочки окончательно переселились к ней[608].

В стране разразился кризис в сфере образования: китайские дети ходили в школу только для того, чтобы клеймить учителей, драться с хунвейбинами из других отрядов и валять дурака. Теперь же Мао Цзэдун решил распустить «красных охранников» и отправить их в деревни – заниматься сельским хозяйством. Такое будущее ожидало большинство провинциальной молодежи. Цинлин твердо решила избавить от него «дочерей». Используя свои связи, она смогла пристроить девочек в армию – это было доступно исключительно детям элиты. В армии Иоланда училась на танцовщицу, а Юнцзе работала в госпитале.

В сентябре 1971 года произошло очень важное событие. Маршал Линь Бяо, близкий соратник Мао Цзэдуна во времена «культурной революции», годом раньше выступивший против Мао, попытался бежать из Китая и погиб в авиакатастрофе. Мао Цзэдун за утрату доверия снял со всех руководящих постов ставленников Линь Бяо и был вынужден восстановить положение официальных лиц, подвергнувшихся репрессиям. Среди тех, кому вернули его честное имя, был Дэн Сяопин – убежденный коммунист, отказавшийся сотрудничать с Мао Цзэдуном в ходе великих чисток. Обстановка в стране постепенно приходила в норму. Высокопоставленные чиновники начали открыто называть «культурную революцию» «китайским холокостом»[609]. В этой новой атмосфере Цинлин смогла высказываться свободнее. В июне 1972 года она писала своей родственнице и верной подруге: «Хорошо, что вчера вечером я хоть немного смогла поделиться с тобой своими размышлениями. Революция действительно выталкивает на поверхность вредные элементы, но вместе с тем в жертву принесено столько хороших[610] жизней! Способных кадров!»[611] Это подчеркивание убедительнее любых слов говорит о силе ее чувств.

В последующие годы многие друзья Цинлин были освобождены из тюрем. Цинлин очень обрадовалась, когда узнала, что Израэль Эпштейн и его жена, которые по ложному обвинению провели за решеткой пять лет, отпущены на свободу. Однако она все же постаралась аккуратно уточнить у властей, позволительно ли ей общаться с друзьями так же, как раньше[612].

Она снова начала устраивать вечеринки, где собирались старые друзья, которые столько пережили и не виделись много лет. Перед приходом гостей Цинлин тщательно пудрилась и подводила брови. Некоторые вещи по-прежнему выводили ее из себя. Как-то раз близкий друг не попал к ней на ужин: ей сказали, что он болен и не сможет прийти, ему – что она больна и не сможет принять его. Красная сестра в негодовании писала этому человеку: «Нельзя так относиться к старому коммунисту, который всегда был предан партии»[613]. Цинлин долго не могла найти себе горничную, которая прошла бы проверку на благонадежность: персоналу предписывалось иметь политически приемлемое социальное происхождение. Одна из претенденток прошла эту проверку, но ее ноги были забинтованы, и женщина передвигалась с большим трудом. Цинлин возмутилась: «Мне сказали, что она из хорошей семьи. Но неужели человек должен нести ответственность за своих предков!»[614]

В январе 1976 года в возрасте семидесяти семи лет умер от рака Чжоу Эньлай. Цинлин горько оплакивала его, ведь Чжоу Эньлай продолжал помогать ей даже тогда, когда ему самому оставалось жить всего несколько месяцев. Однажды Иоланда попала в неприятную историю: ее избил человек, утверждавший, что девушка взяла у него в долг деньги и отказалась возвращать их. Цинлин схватила бумагу и ручку и написала на него жалобу властям. Узнав о происшествии, Чжоу Эньлай распорядился на неделю арестовать этого человека и заставить его принести письменные извинения. В другой раз, когда Цинлин случайно упала, Чжоу Эньлай неоднократно звонил ей, чтобы справиться о ее самочувствии[615].

Девятого сентября 1976 года умер Мао Цзэдун. Цинлин находилась в Шанхае, и о смерти Мао ей сообщили по телефону. Очевидцы вспоминали, что по лицу восьмидесятитрехлетней женщины потекли слезы. Она ничего не сказала и ни с кем не обсуждала это известие. Возможно, она опасалась, что и после смерти Мао ее письма будут проверять. Спустя месяц арестовали «банду четырех» – это была группа наиболее приближенных к Мао людей во главе с его вдовой Цзян Цин. Их обвинили во всех зверствах «культурной революции», которая теперь официально считалась законченной. Эта новость стала для Цинлин глотком свежего воздуха[616].

Красная сестра не принимала «культурную революцию», но не желала винить в ней Мао Цзэдуна. Возложить на него ответственность значило усомниться в правильности собственных решений, а это могло привести Цинлин к мысли, что вся ее жизнь была ошибкой и она пошла не тем путем. Цинлин не могла допустить этого. «Я сделала свой выбор, и я ни о чем не жалею»[617], – говорила она близким людям. Арест вдовы Мао Цзэдуна, которую Цинлин никогда не любила, превратил Цзян Цин в главного виновника всех бед страны и помог Цинлин обрести душевное равновесие.

В действительности Цзян Цин не определяла политический курс страны: как она сама утверждала, она «была собакой председателя Мао – кого он велел мне кусать, того я и кусала». В 1930-х годах Цзян Цин была актрисой в Шанхае, затем переехала в Яньань вместе с другими представителями творческой интеллигенции левых взглядов. Там Цзян Цин познакомилась с Мао Цзэдуном и в 1938 году стала его четвертой женой. С годами Мао Цзэдун заметил, насколько она злой человек, но ему нравилось давать выход ее злости. «Цзян Цин смертельно ядовита, как скорпион», – однажды сказал Мао в приватной беседе и пошевелил согнутым мизинцем, изображая хвост скорпиона[618]. Мао использовал жену в качестве локомотива «культурной революции» и доверил ей почти всю грязную работу. Он знал, как народ ненавидит Цзян Цин. Незадолго до смерти, будучи неизлечимо больным и опасаясь государственного переворота, Мао посылал своим противникам недвусмысленные намеки: «Дайте мне спокойно умереть в своей постели, а потом делайте с моей женой и ее бандой что хотите».

Когда мадам Мао бросили в тюрьму, Цинлин возликовала. Обращаясь к подруге, она восклицала: «Партия слишком великодушна к этой злобной твари! Надо же, еще потребовала вернуть ей фуражку, словно на дворе лютый мороз!» Во время процесса над «бандой четырех» в 1980 году Цинлин писала Анне Ван, что вдова Мао Цзэдуна сильнее всего опорочила имя своего мужа заявлениями о том, что всегда действовала по его приказам. «Какая ужасная женщина!» – негодовала Красная сестра. Она вновь восхищалась Мао Цзэдуном, пусть и в личной переписке: «На мой взгляд, он был мудрейшим человеком, с каким мне когда-либо посчастливилось познакомиться, – с ясностью мышления и учений… мы должны преданно следовать им, ибо они вели нас от победы к победе». За этим панегириком следовала взятая в скобки оговорка: «Одного никак не пойму: почему он так и не разорвал отношения [с Цзян Цин] одним махом, хотя бы для того, чтобы она не доставляла ему хлопот?»[619] Очевидно, Красная сестра искренне считала, что «китайский холокост» – дело рук исключительно этой глубоко несимпатичной ей женщины.

В жизни Китая началась новая эпоха. К власти пришел Дэн Сяопин, страна приступила к экономическим реформам и постепенно открывалась внешнему миру. Китай преобразился. Дэн Сяопин прокладывал курс, который не вызвал бы сомнений у коммунистической партии и у самого Мао Цзэдуна. С точки зрения Красной сестры, это был идеальный курс. Она успокоилась и последние годы жизни провела «совершенно умиротворенной и очень довольной»[620].

После восьмидесяти лет Цинлин стала много болеть. Ее, как и Мэйлин, теперь постоянно мучила крапивница, кожа зудела и покрывалась волдырями. Как-то раз Цинлин сказала подруге, что проблемы со здоровьем наверняка довели бы ее до самоубийства, не будь она так сильна духом[621]. Лишь Иоланда и Юнцзе вносили в жизнь Цинлин радость в эти годы. Присутствие приемных дочерей отвлекало и веселило ее. Цинлин дорожила девочками, считала их умными и забавными, обожала их и обеспечивала им все привилегии, доступные детям элиты.

Незадолго до окончания «культурной революции» власти Китая разрешили въезд в страну ограниченному числу иностранцев. Для этих людей в столичном магазине «Дружба» появились в продаже пользовавшиеся особым спросом товары. В то время китайцы одевались в одинаковые, похожие на форменные синие куртки и мешковатые брюки. Иоланду и Юнцзе буквально гипнотизировали красивые и новые вещи. Девочки просили Цинлин, чтобы ее иностранные друзья прислали что-нибудь для них: один раз речь шла о нейлоновых чулках, которые сестры видели на ком-то из подруг, в другой – о щипцах для завивки волос. (Женщинам в Китае тогда запрещалось укладывать волосы и пользоваться косметикой.) Девочки очень хотели побывать в знаменитом магазине. Цинлин жалела их и потакала их капризам. Она даже позволяла им ездить за покупками на ее машине, что вызывало у окружающих недоумение. Цинлин покупала приемным дочерям нарядную одежду и обувь и каждой подарила по велосипеду. На пятнадцатилетие Иоланда получила в подарок от мамы-тайтай наручные часы – невероятно дорогую вещь для Китая тех лет. Цинлин заказала часы у своего гонконгского друга и уточнила, что это должны быть «часы простого рабочего… прочные, а не вычурные». Через два года, когда Иоланда из-за травмы завершила карьеру танцовщицы и начала сниматься в кино, Цинлин попросила того же человека купить другие, более стильные часы, чтобы они соответствовали новому занятию Иоланды.

По ее собственному признанию, Иоланда в те годы была тщеславной и хвастливой. Она вела себя недостойно и давала обильную пищу для сплетен в кругу пекинской элиты. Израэль Эпштейн, биограф Цинлин, в своей книге писал об Иоланде пренебрежительно, называя их с сестрой «прилипалами». Какая-то женщина в Пекине не постеснялась высказать свое мнение самой мадам Сунь. Цинлин вспоминала: «[Эта женщина] отругала меня за то, что не учу [Иоланду] манерам, и я действительно ничего не могу поделать с заносчивостью И.» Порицание со стороны окружающих лишь побуждало Иоланду бунтовать еще сильнее и становиться еще высокомернее. Дошло до того, что однажды рассерженная Цинлин велела ей «больше не возвращаться». Но Иоланда всегда возвращалась в объятия своей мамы-тайтай.

Еще до восемнадцати лет Иоланда начала встречаться с молодым человеком. Цинлин напоминала ей об осторожности, но, когда Иоланда отказалась следовать ее советам, Цинлин махнула рукой. Эти отношения стали поводом для многочисленных слухов с преувеличенно сальными подробностями, которые распускали недоброжелатели Иоланды. Цинлин переживала за приемную дочь и считала своим долгом прояснить ситуацию в кругу друзей. Своей подруге Цинлин писала: «Я люблю Иоланду. И знаю, что она ни в чем не виновата, несмотря на все ее недостатки»[622].

После смерти Мао Цзэдуна китайцы начали активно избавляться от навязанных им оков пуританства. Иоланда неудержимо радовалась жизни. Возможно, она стала одной из первых представительниц китайской золотой молодежи. Иоланда развлекалась день и ночь, иностранцы приглашали ее в шикарные рестораны и клубы, которые изменили унылый облик столицы. Фокс Баттерфилд, корреспондент «Нью-Йорк таймс» в Пекине, видел Иоланду в 1980 году в отеле «Пекин»: «Она была в короткой, облегающей бедра шерстяной юбке, высоких сапогах из коричневой кожи и ярко-оранжевой блузке. Иоланда была… тоненькой и очень высокой для китаянки – около пяти футов восьми дюймов[623]. Ее глаза и губы были ярко накрашены; не миловидная, а надменная, эффектная и сексуальная, она походила на кинозвезду с Тайваня или из Гонконга».

В тот год на церемонии вручения китайского аналога «Оскара» «Иоланда была в красной шелковой блузке и длинной расшитой юбке из красной набивной ткани – ослепительная вспышка цвета и стиля среди мешковатой синевы. Вдобавок она курила сигарету, на что отваживались прилюдно лишь немногие молодые китаянки. Когда на нее обратила внимание канадская съемочная группа, она вытащила из сумочки пудреницу и проверила, не блестит ли у нее нос. В сумочке я заметил пачку “Мальборо”: в обычных китайских магазинах иностранные сигареты не продавались»[624].

Цинлин относилась к эпатажному поведению Иоланды снисходительно. И не осуждала Иоланду за то, что она, «ослепленная… рассказами о том, как роскошна жизнь в США», подражает западному стилю жизни. Они с Иоландой даже дразнили друг друга словом «любовь», которое в те годы было под запретом. Увидев однажды, как Цинлин рассматривает фотографию молодого Сунь Ятсена, Иоланда воскликнула: «Ух ты! Господин Сунь был такой симпатичный. Если бы я жила тогда, я бы тоже за ним увивалась». Цинлин, вспыхнув от гордости, ответила: «Ты опоздала, он достался мне! Этот мужчина мой. И теперь тебе его не видать»[625]. Иоланда заметила: когда Цинлин говорила о Сунь Ятсене, она вела себя как юная влюбленная девушка. Возможно, после того как рана от потери собственного ребенка затянулась и Цинлин стала приемной «матерью», она вновь ощутила любовь к умершему мужу.

У Иоланды было много поклонников, и Цинлин тревожилась за нее как за родную дочь. Молодая женщина словно выставляла напоказ свою сексуальность: ее свитера всегда были обтягивающими и слишком явно демонстрировали ее пышную грудь. Цинлин вздыхала: «Надеюсь, скоро кто-нибудь достойный возьмет на себя это бремя – и мне не придется больше опекать ее, как наседке! От постоянных телефонных звонков у меня голова раскалывается. Наверное, это из-за нее [Иоланды] я так часто покрываюсь сыпью»[626].

В 1980 году Иоланда вышла замуж. Ее избранником стал франтоватый актер на четырнадцать лет старше нее. Цинлин совсем не так представляла себе мужа Иоланды и не одобрила этот брак, однако ни слова не сказала против. Накануне свадьбы Цинлин попросила Иоланду: «Только одного не следует терпеть ни секунды: если он тебя ударит, даже если просто даст пощечину, разводись с ним немедленно и возвращайся домой». Чтобы отметить свадьбу, Цинлин устроила чаепитие, на которое разослала красные приглашения с золотыми иероглифами. Иоланда в белом ципао и фате выглядела ослепительно. Сердце Цинлин переполняли противоречивые чувства, внезапно она покинула комнату. Иоланда поспешила за ней, Цинлин обернулась и сжала руку новобрачной. Из глаз мамы-тайтай текли слезы.

Здоровье Цинлин уже было не таким крепким, как прежде, и после свадьбы Иоланды она в течение нескольких месяцев проходила всестороннее обследование. Особых проблем у нее не выявили. Цинлин грустно говорила Анне Ван: «Наверное, психологические проблемы серьезнее». Она все так же переживала за Иоланду. Мама-тайтай помогла молодоженам приобрести квартиру в одной из новых многоэтажек, построенных в начале 1980-х годов; по тем временам это была роскошь. На протяжении достаточно длительного периода в Китае строилось мало жилья, а между тем подросло целое поколение, которое теперь создавало семьи и заводило детей. За квартиры в новых многоэтажках шла настоящая борьба. Дома возводились наспех, комнаты были крошечными, а полы – голыми бетонными, к ужасу Цинлин. Лифт выключали в девять вечера. Квартира молодоженов была на восемнадцатом этаже, и когда они работали допоздна и возвращались домой в три часа ночи, подниматься приходилось по лестнице. Как только они вселились в новую квартиру, Цинлин начала думать о том, чтобы подыскать молодоженам жилье получше и побольше[627].

Мама-тайтай всячески опекала и вторую приемную дочь, Юнцзе. Цинлин нашла ей место в военном госпитале, но вскоре выяснилось, что у девочки нет желания изучать медицину: ей поручили бумажную работу, и она целыми днями переписывала документы. Цинлин посчитала эту работу каторгой, которая к тому же испортила зрение Юнцзе. Друзьям Цинлин писала: «Не верьте злостным слухам, которые распускают их [двух сестер] враги. Я люблю их, я готова ради них на все и не допущу, чтобы зависть испортила им будущее». Вновь прибегнув к своим связям, она устроила Юнцзе в престижный Пекинский институт иностранных языков – изучать английский. В 1979 году Юнцзе выиграла стипендию и отправилась учиться в Америку. Для того чтобы собрать Юнцзе в дорогу, Цинлин прилично потратилась. Она продала меха, доставшиеся ей от матери, и несколько бутылок коллекционных вин, унаследованных от отца. Юнцзе даже еще не успела уехать, а Цинлин уже скучала по ней и планировала уговорить дочь приехать на летние каникулы[628].

В 1980 году Цинлин навестил Гарольд Айзекс – активист, сотрудничавший с ней в начале 1930-х годов. После встречи с Цинлин он писал: «Было столько всего, о чем я надеялся ее расспросить», однако «она явно собиралась вести разговор так, как хотелось ей, и на низком столике рядом с ней уже лежала приготовленная стопка фотографий». Это были снимки Иоланды и Юнцзе. К удивлению Айзекса, некогда знаменитая «китайская Жанна д’Арк» завела с ним «совершенно родительский разговор». «Я хочу рассказать вам о моей семье», – сказала она. И заговорила о свадьбе Иоланды и о том, как Юнцзе, ненадолго приехавшая из Америки, умело все организовала. «Она говорила об Иоланде с болью материнской утраты, а о Юнцзе – с возвышенной материнской гордостью», – отмечал Айзекс[629]. Цинлин попросила Айзекса отвезти Юнцзе, в то время учившейся в Тринити-колледже в Хартфорде, посылку с журналами.

Несколько месяцев спустя, в мае 1981 года, когда Иоланда находилась на съемках на южном побережье Китая, срочная телеграмма вызвала ее в Пекин. Она немедленно улетела домой и застала Цинлин то приходящей в себя, то вновь впадающей в беспамятство. Иоланда приложила ладонь к щеке Цинлин и позвала ее: «Мама-тайтай!» Цинлин открыла глаза, коснулась лица Иоланды и прошептала: «Мое дитя, мое маленькое сокровище, наконец-то ты вернулась»[630]. Из Америки уже спешила Юнцзе.

Пятнадцатого мая, сразу после полуночи, получив известие о том, что Цинлин при смерти, Коммунистическая партия Китая решила официально принять ее в свои ряды. Тот факт, что Красная сестра в тот момент не подавала соответствующего заявления, не имел значения. Она сделала это четверть века назад, в 1957 году. Свидетелем этого была госпожа Лю Шаоци. И теперь партия направила госпожу Лю к умирающей Цинлин. Госпожа Лю сказала Красной сестре: «Помню, когда-то вы выражали намерение вступить в партию. Я хотела бы узнать, желаете ли вы этого до сих пор?» Цинлин кивнула. Госпожа Лю повторила вопрос еще дважды, Красная сестра каждый раз утвердительно кивала. Формальности были соблюдены, и в тот же день Дэн Сяопин провел экстренное заседание Политбюро, на котором «все единодушно проголосовали за решение принять Сун Цинлин в ряды КПК»[631].

На следующий день, 16 мая, Цинлин получила титул Почетного председателя Китайской Народной Республики.

Пока Красная сестра умирала, партия обратилась к ее родным с просьбой приехать в Пекин. Список возглавляла госпожа Чан Кайши, которую убеждали нанести умирающей сестре последний визит. Анна Шеннолт – китаянка, жена американского пилота Клэра Шеннолта, командира «Летающих тигров», – передала сообщение Мэйлин, в то время жившей в Нью-Йорке. Младшая сестра отвечать отказалась[632].

Цинлин умерла 29 мая 1981 года, в возрасте восьмидесяти восьми лет. Пекин вновь пригласил всех родственников Цинлин посетить похороны, предложив оплатить дорожные и прочие расходы. Все члены семейств Сун, Чан и Кун встретили этот жест многозначительным молчанием. Единственными из близких, кто все же приехал на похороны Цинлин и был сфотографирован у катафалка, стали внуки Сунь Ятсена от его первого брака.

Иоланду и Юнцзе во время прощания с Цинлин не видели. Гарольд Айзекс, который встречался с Цинлин годом ранее и знал, что она относилась к ним как к родным дочерям, «с изумлением обнаружил, что этих двух молодых женщин нет ни на одном снимке, запечатлевшем родных и друзей на похоронах… Могу лишь предположить, как горько и мучительно, должно быть, переживали утрату эти две молодые женщины, которыми она дорожила как никем другим в мире, что и дала ясно понять при нашей встрече»[633]. Сестры действительно безутешно рыдали, последними прощаясь с Цинлин в длинной очереди после персонала. Затем сестер увели. На протяжении тридцати лет практически нигде не упоминалось о том, какое отношение Иоланда и Юнцзе имели к Цинлин. Актерская карьера Иоланды продолжалась в Пекине, а Юнцзе после похорон улетела в Америку, и с тех пор о ней ничего не известно.

Официальная анонимность двух приемных дочерей Цинлин лишь отчасти объяснялась тем, что их удочерение не было подтверждено документально. Партия стремилась использовать кровные узы семьи Цинлин, так как лелеяла надежду вернуть Тайвань под свое крыло. Приемные дочери Цинлин не принадлежали к этому клану и потому не встраивались в намерения партии.

Старость всколыхнула в сердце Красной сестры чувства к близким родственникам. Дома Цинлин повесила на видном месте портрет матери и показывала его гостям. Она распорядилась похоронить ее рядом с родителями, чтобы, как она говорила, постоянно извиняться перед матерью: «Я скверно вела себя по отношению к ней. Мне так стыдно»[634]. Красная сестра сожалела и о том, что в прошлом резко отзывалась о сестрах. В 1930-х годах, беседуя с Эдгаром Сноу, она категорично высказалась по поводу способности Старшей сестры делать деньги, и Сноу опубликовал эти слова. В 1975 году Цинлин, возможно, устыдилась своей прямолинейности и обвинила Сноу в том, что он приписал ей «оскорбительные слова» о Старшей сестре. Цинлин требовала, чтобы вдова Эдгара Сноу вычеркнула этот фрагмент из его книги[635].

Помимо приемных дочерей и близких друзей, которых Цинлин называла «мои сестры и братья», особые отношения у нее сложились с сестрой Янъе. Эта женщина прослужила в доме Цинлин экономкой более пятидесяти лет и посвятила хозяйке всю свою жизнь. На преданность сестры Янъе Цинлин отвечала тем же. Когда сестра Янъе заболела раком и мучилась сильными болями, вместе с ней страдала и Цинлин. Она оплатила лучшее лечение из возможных, а когда сестра Янъе умерла (буквально за несколько месяцев до смерти самой Красной сестры), Цинлин распорядилась похоронить ее рядом со своей будущей могилой, на участке семьи Сун. Цинлин никогда не выражала желания быть похороненной в грандиозном мавзолее Сунь Ятсена.

Красная сестра вовсе не думала, что телом и душой принадлежит только партии. В течение почти всей жизни она поддерживала тесную связь с коммунистами, но воспринимала себя как отдельное, частное лицо. Цинлин тщательно подготовила завещание (без помощи юристов). Свое личное имущество, вещи, которые она считала собственными, а не принадлежащими государству, Цинлин завещала тем, кому захотела. Это был нетипичный для коммунистов поступок: обычно, если составлялось завещание, все свое имущество они передавали партии. Людям, которые служили ей, Цинлин оставила денежные суммы. В завещании был упомянут ее друг из Гонконга, Эрнест Тан. На протяжении долгих лет он покупал для Цинлин вещи, которые были дефицитными в Китае (в том числе часы для Иоланды). Цинлин всегда горячо благодарила Эрнеста и посылала ему ценные подарки – бренди, виски из коллекции своего отца, золотые серьги матери, однако ей казалось, что этой благодарности недостаточно, и в 1975 году в завещании она указала, что оставляет ему в наследство свою библиотеку. Свое завещание Цинлин отправила Эрнесту вместе с письмом, в котором объясняла, что эти книги не принадлежат государству: она сама собирала их еще со времен учебы, и он имеет право увезти их домой. Опасаясь, что возникнут какие-нибудь сложности, Цинлин посоветовала Тану пока никому не рассказывать о завещании. И действительно, сложности возникли. Эрнест провел рядом с Цинлин ее последние дни, но сразу вернуться в Гонконг ему не разрешили, и он вынужден был задержаться в Пекине («целыми днями глазеть в потолок [отеля]», как писал сам Эрнест). В конце концов под давлением он сделал заявление о том, что не желает «принимать книги и предоставляет правительству право решить, как распорядиться ими»[636].

Главными бенефициарами завещания Цинлин стали Иоланда и Юнцзе. Цинлин оставила им в наследство, как родным дочерям, мебель, картины, одежду, ювелирные украшения и огромные по тем временам денежные суммы: Иоланде – пять тысяч юаней, а Юнцзе – десять тысяч. Девушкам прямо заявили, что они не получат ничего, кроме денег и нескольких предметов одежды на память[637].

Несмотря на то что последнюю волю Цинлин в целом проигнорировали, она умерла спокойной. Ее мысли не расходились с ее верой. Преданный медицинский и домашний персонал обеспечивал ей достойный уход. И самое главное – она все-таки стала матерью.

Глава 21. На Тайване

Последние тридцать лет Цинлин и ее сестры прожили совершенно по-разному. В 1949 году к власти в Китае пришли коммунисты, и Красная сестра стала заместителем Мао Цзэдуна. Айлин и Мэйлин вместе с остальными родственниками и сторонниками режима Чан Кайши покинули материковую часть Китая. Чан Кайши обосновался на Тайване, куда в 1950 году приехала из Америки и Мэйлин.

Прилетев на Тайвань, Младшая сестра сразу же развернула бурную деятельность с целью поднять боевой дух националистов, перебазировавшихся на остров. Мэйлин ездила по всему острову, навещала раненых и больных, подбадривала солдат. Она возглавила работу по строительству жилья для вновь прибывших и основала Женскую антикоммунистическую лигу, чтобы осуществлять надзор за производством предметов одежды для военных и их семей. Этому занятию она уделяла особое внимание, лично проверяя, что одежда сшита качественно.

Мэйлин спрашивала себя: «Почему победили коммунисты? В чем моя ошибка? Могла ли я сделать больше?» Наконец она пришла к выводу: «Я не трудилась непосредственно для Бога, под руководством Бога и вместе с Богом»[638]. Она создала молитвенную группу, в которую вначале вошли шестеро набожных христиан. Мэйлин верила, что рано или поздно вся страна будет молиться вместе и это поможет разрешить все трудности.

Двадцатого пятого июня 1950 года войска северокорейской армии под командованием Ким Ир Сена вторглись в Южную Корею. Разгорелась Корейская война. Сталин и Мао Цзэдун поддержали Северную Корею. Через два дня президент США Трумэн отказался от политики «невмешательства» в отношении Тайваня и взял на себя обязательства по защите острова, определив тем самым его будущее. На остров начала поступать американская помощь, кризис режима Чан Кайши был преодолен. Мэйлин возликовала. Несмотря на то что погода на острове была «ужасная, страшно жаркая и сырая» и Мэйлин вновь мучили проблемы с кожей («от жары и влажности на меня напала потница»), она не теряла оптимизма: «Меня переполняют идеи новых проектов и расширения фронта работ», «Я верю, что еще до конца года [1951] мы вернемся на материк»[639].

На волне этого душевного подъема Мэйлин начала учиться китайской живописи. В свои пятьдесят (принято считать, что в этом возрасте учиться уже поздно) она обнаружила, что работа с тушью и кистью дается ей на удивление легко: «Рисование не представляет для меня никакого труда». Она влюбилась в свое новое хобби. «Живопись – самое всепоглощающее занятие, какое я только узнала за свою жизнь. Когда я работаю с тушью и кистью, я забываю обо всем и хочу посвящать все свое время только рисованию и ничему другому». Спустя пять месяцев Мэйлин похвасталась Эмме: «Все художники и знатоки китайской живописи говорят, что у меня есть задатки великой художницы. Кое-кто находит, что даже величайшей из ныне живущих». Принимая их комплименты за чистую монету, Мэйлин продолжала: «Очевидно, мои картины уникальны… Лично я считаю правдой то, что говорят мне китайские специалисты»[640].

Мэйлин отправила фотографии своих картин Айлин в Нью-Йорк, чтобы узнать мнение зарубежных экспертов. Их оценка обнадеживала, но была не столь восторженной. Три эксперта согласились с тем, что у художницы «явные способности», но сами картины показались им «копиями других произведений», и они порекомендовали «художнику найти более оригинальный стиль».

Мэйлин мирно творила в своей художественной студии и молилась вместе с единоверцами, а в это время Тайвань накрыл «белый террор». Чан Кайши, его побежденная армия и правительство, а также их семьи, всего около двух миллионов человек, прибыли туда, где их никто не ждал. Двумя годами раньше, когда националисты заняли остров после отступления японцев, здесь разразилась настоящая бойня. Поначалу местное население приветствовало возвращение китайского правления, но энтузиазм быстро сменился протестом. Тайваньцы, как и жители материковой части Китая, отвернулись от режима Чан Кайши. Коррупция, некомпетентное управление (особенно по сравнению с высокой эффективностью японского) и нескрываемое презрение к местным жителям – эти и другие беды, которыми сопровождался захват власти националистами, привели к мятежу, вспыхнувшему 28 февраля 1947 года. Мятеж был жестоко подавлен военными, погибли тысячи человек.

Проблемы Чан Кайши не ограничивались конфликтами с местным населением. У генералиссимуса возникли подозрения, что в ряды его сторонников проникло множество агентов красных, которым предстояло сыграть роль троянского коня. Чтобы обезопасить свое убежище, Чан Кайши до конца своей жизни ввел на острове военное положение, его сын Цзинго возглавил силовые структуры. Эта тайная полиция имела полную свободу действий. Любого человека могли арестовать и даже казнить как шпиона красных – реального или мнимого. Люди жили в страхе.

Остров охранялся как крепость. Вся береговая линия протяженностью более полутора тысяч километров была закрыта для простых островитян. Искупаться в море стало невозможно. О походах в горы тоже не могло быть и речи: доступ туда был запрещен, чтобы не позволить потенциальным партизанам устраивать там базы.

Чан Кайши принял меры для снижения уровня коррупции на острове. Ускоренными темпами он провел на Тайване земельную реформу, арендная плата за землю была уменьшена (провести эту реформу здесь оказалось гораздо легче, чем на материке, поскольку землевладельцы были коренными тайваньцами и ответственные за реформу чиновники не имели личной заинтересованности в получении арендной платы). Тем не менее генералиссимус почти не занимался экономическим развитием острова, и за время его правления в жизни людей мало что изменилось к лучшему.

Культ личности Чан Кайши достиг на Тайване невероятных масштабов. Повсюду устанавливали его статуи – наряду со статуями Сунь Ятсена, которого по-прежнему называли «отцом китайской нации». Самого генералиссимуса провозгласили образцом для подражания для всего народа. Школьные учителя, поощряя детей брить головы (чаще всего головы брили из-за вшей), объясняли, что бритая – или лысая – голова носит благородное название «голова как у Чан Кайши»[641]. Волосы у генералиссимуса были редкими, люди считали его лысым. Узнав об этом от внука, Чан Кайши обиделся.

Как только обстановка на Тайване стабилизировалась, у Мэйлин снова возникло непреодолимое желание покинуть остров. Летом 1952 года она прибыла в Нью-Йорк. Повторилось все то, что уже было однажды: муж умолял ее вернуться, она ссылалась на проблемы со здоровьем[642]. Вдали от мужа Мэйлин провела восемь месяцев и задержалась бы еще, если бы на Тайване не разразился очередной кризис. В 1953 году гражданский губернатор острова, доктор У, решил уйти в отставку, когда понял, что не может больше сотрудничать с генералиссимусом. Основной причиной, побудившей доктора У написать прошение об отставке, стало его негодование по поводу арестов и казней без суда и следствия. Американцы уважали либерально настроенного доктора У, его отставка могла подпортить репутацию Чан Кайши в глазах Вашингтона, и генералиссимус отказался отпускать доктора[643].

Ради того, чтобы убедить доктора У остаться на посту губернатора, Мэйлин вернулась на Тайвань. Когда доктор У пришел к ней объяснить свое решение, Мэйлин, взяв его за руку, повела доктора в дальний конец веранды, намекая, что только там нет «жучков» – Чан Кайши желал знать, о чем говорят его гости. Доктор У признался Мэйлин, что испытывает отвращение к тайной полиции во главе с Цзинго. Он рассказал об одном бизнесмене, которого арестовали и приговорили к смерти по обвинению в шпионаже в пользу коммунистов. Доктор У считал это обвинение необоснованным. Мэйлин возмутилась. Доктор У с женой были приглашены на обед. Когда в столовую вошел Чан Кайши, Мэйлин в бешенстве крикнула ему: «Смотри! Смотри, что творит твой сын!» Потом она схватила супругов У за руки, бросила: «Пойдемте!» – и они втроем удалились, не притронувшись к обеду.

Чан Кайши не пошел на уступки жене. А доктор У настаивал на отставке. Ситуация достигла апогея на Великую пятницу. В день Пасхи супруги У выехали в свой загородный дом, расположенный среди сопок. Немного не доехав до места назначения, они остановились перекусить, хотя обычно ели сэндвичи прямо на ходу в машине. Во время остановки водитель осмотрел автомобиль, потому что уловил какие-то странности в его работе, и обнаружил, что на обоих передних колесах отсутствуют крепежные гайки. Если бы не эта остановка, колеса слетели бы на ухабистой дороге и случилась бы трагедия. Машина прошла техобслуживание накануне вечером, вероятность того, что гайки не затянули по недосмотру, была ничтожна. Доктор У не сомневался: гайки открутили намеренно. Он подозревал в организации покушения Чан Кайши и несколькими способами попытался выяснить, может ли генералиссимус быть причастным к этому происшествию. Все собранные доктором У факты говорили о том, что Чан Кайши как минимум знал о том, что затевается.

Доктор У ни словом не обмолвился о своих подозрениях – он прекрасно понимал, что не сможет покинуть Тайвань, если о покушении станет известно. Однако он твердо решил бежать с острова. По счастливой случайности Гриммел-колледж, его американская альма-матер, присудил доктору У почетную докторскую степень и пригласил его на церемонию вручения. Доктор У получал и другие открытые приглашения выступить в США. Ссылаясь на это, он подал заявление на оформление паспортов для себя и своей семьи. Ответа не последовало. В конце концов доктор У написал Мэйлин: если ему откажут в выдаче паспортов, он известит тех, кто его пригласил, о причине отказа. Паспорта доктор получил – на всех членов семьи, кроме тринадцатилетнего сына. Генералиссимус оставлял мальчика в заложниках.

Из Америки доктор У неоднократно обращался с требованием выдать паспорт сыну. Стремясь вызволить ребенка, он молчал о своих разногласиях с Чан Кайши и об «инциденте с машиной».

Доктор У трижды писал Мэйлин, умоляя ее помочь. Она отвечала, что ничего не может поделать. В этот период Мэйлин с головой ушла в «живопись, живопись», как объясняла Эмме после слов «ты же знаешь, как я ненавижу политику»[644].

В качестве упреждающего удара Чан Кайши начал кампанию по очернению доктора У и обвинил его в похищении государственных средств. Это не прошло генералиссимусу даром: доктор У публично выступил с обвинениями против Чан Кайши, хотя об «инциденте с машиной» по-прежнему умалчивал. Откровения доктора У были напечатаны на первой полосе «Нью-Йорк таймс». Пресса требовала новых сенсационных разоблачений, и доктор У поставил Чан Кайши ультиматум: или его сын в течение тридцати дней получает паспорт, или будут разглашены новые неприглядные подробности. «Шантаж» сработал. Ровно через тридцать дней некий чиновник явился в дом к сестре госпожи У, у которой жил мальчик, и вручил ему паспорт.

К тому времени ребенка продержали в заложниках целый год. Его регулярно привозили на собрания молодежного союза националистов и требовали, чтобы он публично осудил своего отца. Точно так же обращались с Цзинго, когда в юности, двадцать лет назад, он находился фактически в заложниках в Советском Союзе. Теперь он обучал этим методам своих подчиненных.

Освободив мальчика, Чан Кайши обеспечил себе молчание доктора У. Этот случай благополучно замяли не без помощи влиятельного китайского лобби в США – активных сторонников Гоминьдана. Когда доктор У начал выступать с разоблачениями генералиссимуса, ключевые фигуры этого лобби ринулись в бой, принудили доктора У замолчать и опубликовали заявление в поддержку Чан Кайши. Сам доктор У делать такое заявление отказался, но больше не свидетельствовал против Чан Кайши. Он нашел место преподавателя в Джорджии и исчез из поля зрения общественности. Лишь много лет спустя доктор У поведал свою историю.

Мэйлин, много лет назад сыгравшая важную роль в возвращении Цзинго на родину, старалась опекать сына доктора У. Как только мальчик очутился на свободе, она улетела с Тайваня в Америку, проигнорировав предстоящую инаугурацию ее мужа как «избранного» президента, которая была намечена на 20 мая 1954 года. Накануне «выборов» она иронично писала Эмме: «Несомненно, моего мужа переизберут; своим вице-президентом он назначил Чэнь Чэна. Вчера на первом заседании [Национального собрания] мне пришлось присутствовать вместе с ним, и это меня очень утомило»[645].

Третьего сентября того же года Мао Цзэдун, следуя собственному довольно неожиданному плану, открыл артиллерийский огонь по острову Куэмой в нескольких километрах от побережья материковой территории Китая[646]. Куэмой удерживали националисты. Так как этот островок считался наиболее вероятной стартовой точкой для любого наступления на Тайвань, стало ясно, что Мао Цзэдун может попытаться захватить последнюю базу Гоминьдана. В октябре 1954 года Мэйлин вылетела обратно на Тайвань, чтобы быть рядом с мужем.

На бряцание Мао Цзэдуна оружием Вашингтон ответил подписанием с Тайванем Договора о взаимной обороне. Таким образом Америка официально признала режим Чан Кайши легитимным и единственным правительством Китая в целом. Благодаря этому Тайвань сохранил за собой место Китая в ООН. Чтобы укрепить свое положение, Чан Кайши сделал основой своей государственной политики стремление отвоевать материковый Китай. «Вернемся на материк с боем!» – так звучал главный лозунг его режима. В этом заключалась мечта Чан Кайши и позиция, которой ему надлежало придерживаться, чтобы сохранить место в ООН. А еще эта стратегия давала надежду на воссоединение с близкими миллионам военных и гражданских, которые вместе с Чан Кайши бежали с родины.

После обстрела острова Куэмой Мэйлин ощутила «угрозу коммунистической агрессии». Поступавшие с материка известия о смертях и страданиях бывших членов Гоминьдана и их семей приводили Мэйлин в ужас и смятение. Однажды ночью она громко разрыдалась во сне, а когда муж спросил ее, что случилось, объяснила, что видела, как Цинлин прощается с ней[647]. Мэйлин боялась, что Красную сестру убили.

Своего мужа Мэйлин теперь воспринимала как защитника Тайваня и даже поддерживала его решительные, хотя и жестокие методы. Супруги вновь сблизились. Когда Чан Кайши работал над своей книгой «Советская Россия в Китае», Мэйлин стала его преданным соавтором и редактором. В «Примечании автора» Чан Кайши написал: «В этот день, 1 декабря 1956 года, мы с женой тихо отпраздновали [двадцать девятую] годовщину нашей свадьбы». Это лирическое отступление свидетельствует об их нежных чувствах друг к другу и взаимной привязанности. Свою книгу Чан Кайши, всю жизнь преклонявшийся перед матерью, посвятил «священной памяти наших дорогих и любимых матерей – покойной мадам Чан, урожденной Ван, и покойной мадам Сун, урожденной Ни. Это доказательство того, что мы с женой вновь отдаем себя, как и прежде, высшей цели, к которой мы призваны, и таким образом стараемся не быть недостойными тех, кто нас воспитал»[648].

Мэйлин всеми способами старалась смягчить жесткую политику репрессий, которую проводил Чан Кайши. Она наняла баптистского священника, преподобного Чжоу Ляньхуа, на должность капеллана семьи Чан и отправляла его с проповедями в тюрьмы. Среди политических заключенных преподобный Чжоу пользовался большой популярностью. Один из бывших заключенных, отсидевший десять лет, вспоминал, чем для него были посещения священника. Этот осужденный и его товарищи по несчастью существовали в беспощадном и унылом мире, где был только тяжелый физический труд и моральные издевательства, а также ежедневные собрания, на которых полагалось хором повторять: «Генералиссимус Чан Кайши – великий спаситель нашего народа!», «Смерть Чжу Дэ [командующему армии коммунистов] и Мао Цзэдуну!» Преподобный Чжоу привносил в тюремную жизнь атмосферу добра и моменты, когда измученные люди имели возможность вздохнуть с облегчением и расслабиться. Благодаря его присутствию и проповедям заключенные вновь ощущали себя людьми, к ним возвращалось чувство собственного достоинства. Спецслужбы относились к священнику с недоверием, но Мэйлин заботилась о том, чтобы он оставался неприкасаемым[649].

В 1958 году Мэйлин снова улетела в Америку. На этот раз она путешествовала по стране и предупреждала американцев о коммунистической угрозе. В августе, будто в подтверждение ее слов, Мао Цзэдун без видимой причины обстрелял все тот же маленький остров Куэмой. Американцы эмоционально реагировали на выступления Мэйлин. Однозначная поддержка со стороны американской общественности укрепляла боевой дух тайваньских националистов. Воинственность Мао Цзэдуна послужила гарантией незыблемости режима Чан Кайши.

Цзинго посылал Мэйлин телеграммы, сообщая, что его отец доволен – и сам он тоже. Этот год стал переломным в отношениях мачехи и пасынка. До сих пор они общались чинно и вежливо – Цзинго называл Мэйлин исключительно «мадам Чан». Теперь же он начал обращаться к ней «моя почтенная матушка», а она именовала себя просто «мать»[650]. Мэйлин была счастлива. Однажды вечером на рождественские праздники она вместе с друзьями посмотрела мюзикл «42-я улица». В своем дневнике Эмма писала: «…Два или три раза Мэйлин подхватывала полы своего длинного китайского халата и весело пускалась танцевать по комнате – повторяла увиденные па и придумывала свои выкрутасы и движения ногами… Чудесно было видеть ее в таком хорошем настроении»[651].

Мэйлин вернулась на Тайвань в июне 1959 года, мужу не пришлось умолять ее об этом. Как всегда, Чан Кайши приехал встречать жену в аэропорт. В солнцезащитных очках, пробковом шлеме и суньятсеновке, он держал супругу под руку, а другую руку, затянутую в перчатку, она протягивала встречающим для рукопожатий. Супруги искренне улыбались друг другу. Эта картина была воплощением радости и любви. В 1960 году Чан Кайши был вновь «единогласно избран» президентом Тайваня. На этот раз Мэйлин повела себя совсем не так, как шестью годами ранее, когда отсутствовала на его инаугурации. Она хлопотала о «множестве разных дел, связанных с инаугурацией президента», как она объяснила Эмме. «Столько обязанностей, столько гостей!»[652] В письмах друзьям она называла мужа «президентом». В семье царило полное взаимопонимание, и в 1962 году Младшая сестра написала своему брату Т. В., что они с мужем только что «отметили чрезвычайно счастливую тридцать пятую годовщину свадьбы»[653].

Супруги Чан прочно обосновались на Тайване. Вокруг них было много детей: дети Цзинго, двое сыновей Т. А., приезжавших из Сан-Франциско на каникулы. Для своих племянников Мэйлин наняла преподавателя китайского языка. Мальчики «совершенные лапочки, такие воспитанные, послушные и такие милые»[654], восторгалась она. Мэйлин готовила для детей еду и танцевала вместе с ними. Все постоянно смеялись, в том числе и генералиссимус.

Первая леди Тайваня достойно выполняла свои официальные обязанности, пленяя своим обаянием высокопоставленных гостей. Узнав, что на острове распространился полиомиелит, она учредила больницу для пострадавших детей. Она часто навещала детей погибших солдат и завоевала сердца множества поклонников тем, что дарила детям ощущение, что их любят, а учителям давала понять, что их ценят. Мэйлин дважды побывала в лепрозории. Ее фотограф видел, как она подходила к пациентам, без колебаний снимала перчатки и теплым, естественным жестом пожимала им руки. Он был растроган[655].

И все-таки большую часть времени супруги Чан проводили в праздности. Младшая сестра редко вставала с постели раньше одиннадцати часов. Она рисовала, играла в шахматы, встречалась с подругами. Она везде появлялась в сопровождении своих собак (одну собаку прислуга особенно не любила, так как она покусала несколько человек). Мэйлин загорелась идеей создать розарий возле президентского особняка. Генералиссимус просматривал документы и читал газеты – или слушал, как другие читают ему. Иногда он совершал инспекционные поездки. В первые годы жизни на острове генералиссимусу нравилось проводить еженедельные совещания, главным пунктом повестки которых были его долгие нравоучения, отчего слушателей клонило в сон. С годами от наставлений он отказался и довольствовался тем, что работал с бумагами, ложился вздремнуть, гулял, смотрел старые фильмы и посещал достопримечательности. Для человека, который якобы посвятил свою жизнь тому, чтобы отвоевать материковый Китай, он делал слишком мало, разве что разработал один или два невероятных плана. Чан Кайши был реалистом и понимал, что его мечта всецело зависит от того, будут ли США нападать на Китай, а надежда на такой исход таяла на глазах.

Генералиссимус больше не носил мундир и не демонстрировал военную выправку. В длинном струящемся традиционном халате и с тростью в руке он выглядел умиротворенно. Он стал сутулиться и щурить глаза, уголки его губ опустились. На Тайване Чан Кайши состарился.

Вместе с Мэйлин он объездил весь прекрасный остров. Поскольку доступ на побережье и в горы был закрыт для населения – чтобы предотвратить возможное вторжение коммунистов, – эти живописные уголки находились в полном распоряжении супругов Чан. Только они одни пользовались почти тридцатью виллами, разбросанными по острову, от старинных элегантных японских домов до вновь построенных копий императорских дворцов. Последним эту коллекцию пополнил непримечательный комплекс с образным названием «Пансион “Возрождение”». Этот комплекс располагался между холмами всего в часе езды от столицы, что было весьма удобно для постаревшего Чан Кайши. Генералиссимус лично контролировал ход работ: приезжал на строительную площадку пять дней в неделю и названивал туда, когда его осеняла очередная идея («поменяйте цвет стен», «посадите больше сливовых деревьев» и т. п.). Мэйлин тоже вносила свою лепту во всевозможные детали – от качества обивки мебели до оттенка своей личной ванной комнаты (ее следовало сделать розовой). Между мужем и женой вспыхивали споры из-за расположения какого-нибудь окна. Однако они единодушно решили устроить при пансионе часовню, как и в других местах отдыха, которые часто посещали[656].

Все виллы Чан Кайши отличались великолепными видами на горы или океан, предназначенными только для глаз супругов. С озерами дело обстояло несколько иначе. Доступ к ним невозможно было ограничить под предлогом вторжения красных, и для местных жителей проход к озерам не закрывали. И все же, если генералиссимусу приходилось по душе какое-нибудь из озер – например гордость Тайваня, Жиюэтань (озеро Солнца и Луны), – значительную его часть отгораживали. Считая все эти земли собственными, Чан Кайши распорядился возвести на островке посреди озера пагоду в память о своей матери.

Вопреки распространенному мнению, Чан Кайши вовсе не вел спартанский образ жизни, а чрезвычайно заботился о комфорте. Зная, что многие горы и леса Тайваня непроходимы для автомобилей, он привез с собой с материка два паланкина и носильщиков[657].

В число транспортных средств, приобретенных генералиссимусом за годы жизни на Тайване, входили дорогие самолеты. Когда появился «Боинг-720», Чан Кайши немедленно купил его. Генерал И Фуэн, бывший личный пилот генералиссимуса, настойчиво отговаривал его от покупки, объясняя, что такой самолет слишком велик для острова и потому бесполезен, вдобавок чересчур дорог для небогатого региона, над которым нависла угроза войны. Но все его советы Чан Кайши пропустил мимо ушей. На самолет потратили гигантскую сумму, а пользовались им мало. Чан Кайши также купил гидроплан, чтобы супруги могли совершать посадку на озера. Во время пробного полета при посадке произошла авария, пилоты едва не утонули, и от затеи с гидросамолетом пришлось отказаться[658].

Благодаря Америке и воинственности Мао Цзэдуна супруги Чан два десятилетия вели прекрасную мирную жизнь. Несмотря на потерю материкового Китая, Чан Кайши жил на Тайване великолепно. Здесь он практически стал единовластным правителем. Тайваньский период Чан Кайши – самый длительный период, когда он в полной мере наслаждался жизнью, в том числе супружескими отношениями. Даже жара не представляла проблем: среди холмов нашлось немало прохладных уголков, где не было необходимости пользоваться вентиляторами. Генералиссимус предпочитал, чтобы кто-нибудь из слуг, стоящих сзади, обмахивал его опахалом[659]. Мэйлин воздерживалась от таких прихотей.

Со временем широкая общественность узнала, как живут супруги Чан, но эти подробности не вызвали возмущения у местного населения. Чан Кайши уберег Тайвань от тирании Мао Цзэдуна, и люди были благодарны ему за это. Что же касается Мэйлин, то никто и не думал отрицать, что Тайваню (по сравнению с материковым Китаем и женой Мао Цзэдуна) повезло с первой леди. Все признавали, что Мэйлин ответственно относится к своим обязанностям, оказывает положительное влияние на генералиссимуса и что она порядочна и добра.

В 1971 году, когда Чан Кайши было восемьдесят четыре года, а Мэйлин – семьдесят три, их беззаботная жизнь закончилась. Президент США Ричард Никсон, стремясь установить дружеские отношения с материковым Китаем, объявил, что в начале будущего года намерен посетить Пекин. Пока его советник по нацбезопасности Генри Киссинджер находился в Пекине в рамках подготовки к визиту, ООН в октябре приняла резолюцию, согласно которой место Китая в этой организации отходило Пекину, а Тайвань должен был покинуть ООН. Западные политики протаптывали тропу к дверям Мао Цзэдуна, и Мэйлин в тревоге опять обратилась к вере. Вновь и вновь она перечитывала один и тот же отрывок из Библии: «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем»[660],[661].

Эмме она писала: «Надеюсь, маятник здравомыслия и порядочности рано или поздно качнется в другую сторону… Важно не то, что происходит, а то, как мы реагируем на происходящее»[662].

Ее муж яростно ненавидел Никсона и называл его Ни[ксон]-Клоун. Генералиссимус утверждал, что свой политический шаг Никсон предпринял исключительно ради сведения личных счетов с ним – из желания отомстить за то, что Чан Кайши отказался внести свой вклад в финансирование его предвыборной кампании. В своем дневнике Чан Кайши писал: «Перед тем как Никсона-Клоуна избрали, он побывал в Тайбэе. Он был полон надежд, что мы обеспечим его средствами для проведения выборов»; «Я считал его отвратительным политиком и обращался с ним как с ничтожеством. И я не согласился помочь ему с кампанией»; «Никсон-Клоун затаил на меня злобу и теперь пытается навредить мне»[663].

Помимо Никсона свой гнев Чан Кайши направил на сына Айлин Дэвида – и даже на Мэйлин: «В том, что Никсон-Клоун переменил политику к худшему, следует винить его [Дэвида]. Однако моя жена верит в него»; «Все это результат того, что моя жена слушает только его [Дэвида]. Он несет уголовную ответственность за то, что подверг нашу страну этой катастрофе»[664].

Порой генералиссимус выплескивал свою злость на слуг, набрасываясь на них с тростью. Тяжесть ударов служила показателем физического состояния старика. Однажды его помощник сообщил врачу (Чан Кайши всегда был благоразумно вежлив с врачами и не бил женщин): «Сейчас президент в добром здравии – бьет сегодня со всей силы!»[665]

Тем не менее здоровье Чан Кайши ухудшалось. Он перенес инсульт, после чего у него нарушилась речь. Однажды во время прогулки у него отказали ноги, и его отнесли в дом[666]. Все проблемы со здоровьем генералиссимуса держали в строгом секрете, но Чан Кайши начал готовиться к передаче власти своему сыну Цзинго. В конце 1971 года Чан Кайши сделал Цзинго премьер-министром и главнокомандующим вооруженных сил (сам генералиссимус остался президентом). Следующей весной марионеточный национальный конгресс должен был подтвердить эти назначения.

Болезни мужа и неизбежный переход власти к его сыну Цзинго заставили Мэйлин серьезно обеспокоиться: ее могли лишить привычного образа жизни. Все эти годы Мэйлин жила окруженная роскошью, десятки слуг исполняли любой ее каприз. Стоило ей захотеть побывать в США – ей немедленно предоставляли великолепный самолет C-54, «Китай – Америка». Согласится ли Цзинго обеспечивать ей такое же содержание, когда не станет ее мужа? Если она поселится в Нью-Йорке, как мечтала, кто будет платить ее многочисленным слугам, к которым она привыкла, и постоянной охране, от которой зависело ее душевное спокойствие? А круглосуточной сиделке, когда она состарится? Кто будет платить зарплату, возмещать расходы на жизнь и оплачивать медицинские счета ее старых верных слуг с Тайваня, с которыми она не готова расстаться? Даже состояния семьи Кун может оказаться недостаточно. Правительству Тайваня придется взять на себя большую часть расходов Мэйлин. Но мадам Чан сомневалась, что Цзинго пойдет на такой шаг. Всем известно, что сын генералиссимуса и его семья живут просто, даже скромно. Возможно, Цзинго сочтет ее расточительность неприемлемой, несмотря на дружеские отношения с ней. Цзинго и его семья – это не родственники, не семья Сун, и для Мэйлин это имело важное значение. Когда дети Цзинго гостили у них одновременно с сыновьями Т. А., Мэйлин незаметно подсовывала подарки своим племянникам и полушутя шептала, чтобы они не говорили об этом детям Цзинго. «Вы же моя плоть и кровь», – поясняла она[667].

Мэйлин решила, что сумеет защитить свои интересы только в том случае, если казной Тайваня будет распоряжаться кто-нибудь из ее кровных родственников. Она попыталась убедить мужа на предстоящем конгрессе назначить министром финансов своего пятидесятишестилетнего племянника Дэвида, утверждая, что его вклад в дело националистов так и не получил признания[668].

Чан Кайши рассердился. Дэвида наряду с семьей Кун многие националисты обвиняли в потере материковой части Китая. Дэвид никогда не работал в тайваньском правительстве и даже никогда не жил на Тайване. Кроме всего прочего, Чан Кайши считал Дэвида причастным к тому, что Никсон изменил свою политику и начал сближение с Пекином. А поскольку Никсон как раз собирался в Пекин, Мэйлин выбрала для своей просьбы наименее подходящий момент. Младшая сестра словно спятила. На самом деле ее охватила паника. При националистах не было такого периода, чтобы ее семья, в которую входил Чан-отец, но не Чан-сын, не владела бы ключами от государственной казны. Будущее страшило ее. Она просто не имела возможности ждать более подходящего времени для разговора с мужем – он мог умереть в любую минуту.

Мэйлин продолжала досаждать Чан Кайши просьбами, и он, считая это невыносимым, начал избегать ее. Теперь Чан Кайши желал общаться только с Цзинго, который приходил почти каждый вечер, чтобы поужинать с отцом. Если Цзинго задерживался, Чан Кайши ждал его; без сына он не садился за стол. Едва появлялся Цзинго, Чан Кайши оживал. После ужина отец с сыном отправлялись кататься на машине. (К своему приемному сыну Вэйго Чан Кайши не проявлял никакого интереса и сразу же после встречи выпроваживал его прочь.) Когда Цзинго не было рядом, Чан Кайши для успокоения читал дневник сына. Однажды Цзинго отправился на Куэмой инспектировать остров. Чан Кайши посоветовал сыну отдохнуть там несколько дней, а сам не находил себе места, пока тот не вернулся[669].

Наконец Чан Кайши смягчился и согласился встретиться с женой. На вечеринке в честь ее семьдесят четвертого дня рождения Чан Кайши вел себя с супругой весьма любезно. Мэйлин ухватилась за этот шанс и вновь попыталась пристроить своего племянника: следующее правительство должны были сформировать в ближайшее время. Чтобы произвести на Чан Кайши хорошее впечатление, Дэвид (по подсказке Мэйлин) явился к нему в гости. Однако своим присутствием он лишь действовал генералиссимусу на нервы, и Чан Кайши разозлился на Мэйлин. В тот период Чан Кайши напрямую называл жену человеком, который будет вести себя «беззастенчиво», если дать ему волю. «Никогда, ни в коем случае больше не подпущу [эту] женщину к себе», – написал он в дневнике 12 июня 1972 года. Теперь Чан Кайши видел в Дэвиде единственный источник всех своих бед: «Стыд, унижение, ненависть и ярость – они не оставляют меня ни на миг. Причина моего недуга [Дэвид]. Причина позора моей страны – тоже он»[670].

Эти слова были записаны 11 июля 1972 года. Двадцатого июля поездка на автомобиле вместе с Мэйлин привела Чан Кайши в состояние «досады и раздражения»[671]. Вполне возможно, что супруга вновь подняла вопрос о работе для Дэвида, и Чан Кайши решил, что «терпит страдания». Двадцать первого июля генералиссимус одобрил окончательный состав правительства Цзинго, отчетливо дав понять, что Дэвид не включен в него[672]. Эта запись стала последней в дневнике Чан Кайши. На следующий день, 22 июля, с ним случился обширный инфаркт. Чан Кайши впал в кому, которая продлилась шесть месяцев[673].

В начале 1973 года Чан Кайши пришел в себя. Очень слабый и немощный, он задержался в этом мире еще на два года и умер в больнице 5 апреля 1975 года в возрасте восьмидесяти семи лет. Он сам выбрал место, где его должны были похоронить: в живописном уголке рядом с грандиозным мавзолеем Сунь Ятсена в Нанкине. Поскольку Нанкин находился в коммунистическом Китае, Чан Кайши распорядился поместить гроб с его телом на вилле в предместье Тайбэя, Цыху, в ожидании того дня, когда на материке падет коммунистический режим.

В последние годы жизни Чан Кайши его отношения с Мэйлин стали теплыми и спокойными. Она смирилась с реальностью и не скупилась на нежность к умирающему мужу, сидела с ним, беседовала, составляла ему компанию. Незадолго до его смерти у Мэйлин выявили рак груди. Об этой самой серьезной и опасной болезни за всю свою жизнь она ни словом не обмолвилась мужу – в отличие от прежних постоянных жалоб на свои сравнительно легкие недомогания. Перед тем как уехать на операцию, Мэйлин велела слугам передать мужу, что у нее грипп и она избегает контактов с ним, чтобы не заразить его[674]. Мэйлин искренне заботилась о муже. И знала, что муж заботится о ней.

После смерти Чан Кайши Мэйлин выплакалась наедине с собой. На публике никто не видел ее слез, она решительно отдавала распоряжения и на всем протяжении похорон держала себя в руках. Она казалась олицетворением достоинства и глубочайшей скорби[675]. В отличие от нее, Цзинго рыдал при всех, пока не лишился чувств, его пришлось вести под руки. В какой-то момент Мэйлин предложила врачам сделать ему инъекцию успокоительного (ее не сделали). Эта демонстрация безутешного горя выглядела совершенно неожиданно. Плотно сложенному, похожему на медведя Цзинго было за шестьдесят, он возглавлял диктаторский режим, и все знали, что он умеет контролировать свои эмоции. Но на этот раз он не смог справиться с горем. Оно оказалось не только острым, но и длительным[676]. Спустя долгое время после смерти отца Цзинго продолжал писать мачехе такие письма:

«Я сидел один в тишине Шилиня [официальной резиденции Чан Кайши], в постели отца, думал о нем и тосковал по нему всем сердцем. Тем вечером вся моя семья ужинала в Цыху, чтобы составить покойному отцу компанию. Печалью и скорбью пронизано все мое существо…

Прошлой ночью я уснул в Цыху, под осенним ветром и осенним дождем; в воздухе уже ощущался намек на холода…

Вернувшись в Шилинь, я увидел, что в саду расцвели желтые осенние хризантемы. От этого зрелища на меня нахлынули многочисленные воспоминания, и я с острой болью затосковал об отце…

Я только что вернулся из Цыху, куда мы с женой ездили почтить память покойного отца. Там я срезал ветку цветущего османтуса и положил ее на могилу…

Прошлой ночью я спал в Цыху. В горах ярко светила луна, озаряя распустившиеся цветы камелии. Меня растрогал покой и безмятежность окрестностей отцовской могилы. Сожалею лишь о том, что он здесь один и ему, наверное, одиноко и грустно…»[677]

На долю Мэйлин выпало утешать Цзинго и напоминать ему, что, по сравнению с ней, почти не знавшей своего отца, уехавшей из дома ребенком и вернувшейся, когда отцу оставалось жить несколько месяцев, Цзинго повезло: его отец скончался в преклонных годах, они провели вместе несколько десятилетий[678].

Невероятная по силе скорбь Цзинго по отцу могла быть результатом исключительных событий. Возможно, в последние годы, во время одного из долгих разговоров с глазу на глаз, Чан Кайши открыл сыну тайну, как ему удалось вырвать Цзинго из рук Сталина, и Цзинго потрясло то, что его свобода стоила генералиссимусу так дорого – он потерял весь материковый Китай.

Не менее эмоционально и неожиданно попрощался с Чан Кайши лидер коммунистического Китая Мао Цзэдун, правитель, который сверг Чан Кайши и уничтожил ради этого миллионы человек. Мао считал генералиссимуса достойным соперником. В день похорон генералиссимуса Мао Цзэдун (ему шел восемьдесят второй год) сидел в своей огромной деревянной постели, весь день он ничего не ел и ничего не говорил. По его приказу вновь и вновь включали восьмиминутную запись волнующей музыки, которая создавала траурную атмосферу, а он с глубоко торжественным выражением лица отбивал такт. Эту музыку записали специально для Мао к стихотворению ХII века, автор которого с горечью прощается со своим другом. Таким образом Мао Цзэдун прощался с Чан Кайши. Он даже переписал две последние строчки стихотворения, чтобы подчеркнуть свою скорбь[679]. Переписанные строки звучали так:

• Иди, ступай, о мой почтенный друг,
• Не оглянись назад.

Мэйлин улетела в Нью-Йорк через пять месяцев после смерти мужа. На тумбочке возле ее кровати стояла фотография молодого Чан Кайши. Родные и слуги видели, что иногда Мэйлин беседует со снимком и называет его «милый». Заметив, что один из племянников рассматривает фотографию ее мужа, Мэйлин улыбнулась и сказала: «Он так хорош собой, правда?»[680]

Вместе с Мэйлин в Нью-Йорк прибыла ее многочисленная свита: повара, водители, охрана, сиделки. Позднее, когда Мэйлин совсем состарилась, штат ее прислуги достиг тридцати семи человек[681]. Цзинго, новый глава Тайваня, следил за тем, чтобы вдову Чан Кайши щедро обеспечивали. Перед смертью отца Цзинго со слезами на глазах поклялся, что будет поддерживать Мэйлин. Оставаясь с сыном наедине, Чан Кайши несколько раз просил его позаботиться о жене: «Только тогда я смогу упокоиться с миром». Однажды в присутствии Мэйлин генералиссимус соединил ее руку и руку Цзинго: «Сын мой, ты должен любить свою мать так, как любишь меня»[682]. После смерти Чан Кайши Цзинго и Мэйлин сохранили теплые отношения, их особенно сблизили начавшиеся на Тайване перемены. Мэйлин могла не беспокоиться о привычном ей образе жизни, пока Цзинго был жив.

Глава 22. Голливудские связи

После захвата коммунистами Китая Мэйлин почти все время проводила с мужем на гоминьдановском Тайване. Айлин часто навещала супругов Чан, но ее постоянным местом жительства стал Нью-Йорк. У Старшей сестры был просторный, окруженный лесом дом в Локаст-Вэлли на Лонг-Айленде. Она жила тихо и уединенно, основным ее развлечением были карточные игры, компанию ей составляла небольшая группа близких друзей. На публичных мероприятиях Айлин не появлялась. Как всегда, центральное место в ее жизни занимал Бог, и Айлин молилась перед принятием всех важных решений, в том числе когда собиралась инвестировать свои средства.

По мнению Мэйлин, Айлин была самой умной из трех сестер Сун. Острый ум Старшей сестры по-прежнему активно работал, Айлин пристально следила за развитием ситуации на Тайване. Однажды в октябре 1956 года, навещая Младшую сестру, Айлин дала Чан Кайши полезный совет. В условиях диктаторского режима Чан Кайши лишь некоторым молодым людям разрешалось учиться за границей. Никто не осмеливался предложить снять этот запрет, а Мэйлин не обладала политическим мышлением для инициатив такого рода. В тот день сестры и генералиссимус гуляли в саду президентского особняка. Чан Кайши, широко улыбаясь, взял Айлин за руку. Она повернулась к нему и сказала: «Послушай, дорогой мой брат Чан, наше отставание в науке и технике так велико, а ты продолжаешь отгораживаться от внешнего мира и не позволяешь студентам учиться за границей. Тебе обязательно надо отпускать их на учебу в Америку!»[683] Чан Кайши последовал ее совету – так и возникла нарастающая волна отъездов тайваньской молодежи на учебу за океан.

В Америке Айлин помогала супругам Чан решать их личные проблемы. В 1964 году Айлин получила письмо от некоего Лоуренса Хилла. Этот человек представился литературным агентом Дженни, бывшей жены генералиссимуса. Дженни испытывала финансовые трудности и планировала опубликовать мемуары. Хилл писал, что хотел бы уточнить некоторые факты у Айлин. Если бы эту книгу опубликовали, репутация супругов Чан могла серьезно пострадать. Старшая сестра, действуя из-за кулис, предотвратила публикацию. Дженни получила двести пятьдесят тысяч долларов и пообещала никогда не издавать мемуары[684]. Несомненно, это были деньги из кармана самой Айлин[685].

Айлин обеспечивала родных буквально всем и прекрасно справлялась с этой ролью. Когда сын младшего из ее братьев, Т. А., впервые приехал к ней в гости, она подарила ему стодолларовую купюру – это была колоссальная сумма для мальчишки, которому родители выдавали на карманные расходы двадцать пять центов в неделю. Люди, занимавшие ключевые посты в штате прислуги супругов Чан, получали от Айлин ценные подарки, например часы «Ролекс». Как-то раз Айлин пригласила личного врача генералиссимуса к себе в гости на неделю. Во время каждой трапезы доктору подавали суп из акульих плавников – чрезвычайно дорогое блюдо. Доктор навсегда приобрел отвращение к этому деликатесу, но был очарован гостеприимством Айлин[686].

Скорее всего, именно Айлин была мозговым центром и в ее браке с Кун Сянси, хотя он долгие годы занимал пост премьер-министра Китая. Многие отмечали, что суждения самого Кун Сянси были крайне непоследовательны. В своих воспоминаниях, которые дают весьма точное представление о его личности, Кун Сянси похвалялся: «Рузвельт доверял мне на все сто. Все, что я ему говорил, он принимал как истину… Рузвельт в самом деле был моим близким другом». Если верить Кун Сянси, и Муссолини тоже был о нем самого высокого мнения: «Муссолини считал, что Китай отправляет во все европейские столицы значительных и важных персон [в качестве посланников]… Думаю, он конфиденциально предложил отправить меня»[687].

В 1937 году во время своей служебной поездки в Европу Кун Сянси неофициально встретился с Гитлером. По словам Кун Сянси, они пришли с фюрером к взаимопониманию: «[Гитлер] объяснил мне, что коммунисты пытались погубить Германию, но немецкий народ оказался бдительным и понял опасность. Коммунистов изгнали из Германии еще до того, как они успели зайти слишком далеко». Гитлер сказал ему: «Как я понимаю, вы, герр доктор, осознаете опасность коммунистических учений». Кун Сянси считал: «Это я смог убедить Гитлера как следует подумать, прежде чем вступать в слишком тесные отношения с Японией».

С Тайваня он часто получал сообщения, в которых его, как он утверждал, уговаривали «вернуться»: «Они думали, что если я вернусь, то помогу правительству отвоевать материковые территории».

Айлин прекрасно понимала, что в своей семье именно она, а не муж, играет главную роль. Старшая сестра знала и о том, что оказывает исключительно сильное влияние на Младшую сестру и генералиссимуса. Матери Дебры Пейджит – голливудской звезды, которая вышла замуж за младшего сына Айлин, – Старшая сестра однажды сказала: «Во многих отношениях мы с Вами очень похожи». Айлин имела в виду то, что обе они сделали все возможное для успеха своих родных (а еще обе женщины были глубоко верующими).

Дебра Пейджит, исполнившая главную женскую роль в фильме «Люби меня нежно», где дебютировал Элвис Пресли, попала в Голливуд благодаря своей матери. Мать Дебры, Мэгги Гриффин, была женщиной властной, «цепкой, говорливой, очаровательной королевой бурлеска в прошлом, по праву пользовавшейся популярностью». Мэгги поставила себе цель добиться того, чтобы Дебра и ее братья и сестры сделали карьеру в шоу-бизнесе. Дебра родилась в 1933 году в Денвере. Вскоре семья переехала в Лос-Анджелес, поближе к «фабрике грез». Первую роль Дебра получила в возрасте восьми лет. К тому времени, как она сыграла вместе с Элвисом, на ее счету значилось девятнадцать фильмов, и она взяла на себя задачу продвигать молодого Пресли. Она говорила своим поклонникам: «Я с радостью воспользуюсь шансом, чтобы предсказать, что Элвис Пресли и впредь сохранит популярность… Элвис Пресли здесь надолго»[688].

Во время съемок фильма мать Дебры присутствовала на съемочной площадке и болтала с Элвисом. Мэгги взяла за правило бывать везде, где снималась Дебра. Она активно участвовала и в отношениях Дебры с будущим «королем рок-н-ролла». Зрителям популярной в то время телепередачи «Шоу Милтона Берла» молодая актриса рассказала:

«Я ждала первую встречу с Элвисом Пресли, испытывая смешанные чувства. Я слышала и читала об этой молодой поющей сенсации из Теннесси – и многое из того, что я узнала, было отнюдь не лестным… Первое, что мне вспоминается, – как он поприветствовал нас. Когда мистер Берл представил нас друг другу, Элвис крепко пожал мне руку и произнес: “Рад знакомству с вами, мисс Пейджит”. Потом он так же энергично пожал руку моей маме, извинился, а через пару минут вернулся и принес для нее стул… С тех пор мои родные и я часто виделись с Элвисом… мои родители приняли его в клан Пейджитов – уверена, и он считал нас своими»[689].

По-видимому, Элвис сделал Дебре предложение. Но Мэгги наложила запрет на этот брак. «Если бы не мои родители, – сказала Дебра в одном телеинтервью, – я вышла бы за него»[690].

Со своим первым мужем, актером Дэвидом Стритом, Дебра развелась через десять недель после бракосочетания. От второго мужа, режиссера Бадда Беттикера, она ушла через девятнадцать дней после свадьбы. В 1962 году двадцативосьмилетняя Дебра познакомилась с младшим сыном Айлин, Луисом, и вскоре вышла за него замуж. Луису, бывшему капитану британской армии и выпускнику Королевской военной академии в Сандхерсте, исполнилось сорок лет. Он был баснословно богатым нефтепромышленником из Хьюстона, штат Техас, ему принадлежал личный самолет, его окружала целая команда телохранителей, и до знакомства с Деброй он оставался холостяком.

Айлин сыграла важную роль в заключении этого союза. Ей понравилась Дебра, и не в последнюю очередь потому, что эта рыжеволосая «дива» оказалась такой же набожной, как и она сама. Об Элвисе Пресли Дебра говорила: «И самое лучшее в нем то, что он любит Бога».

Айлин принадлежал дом в Беверли-Хиллз, куда Дебра была приглашена на ужин для знакомства с Луисом. Приглашение доставил их общий друг. Мэгги объяснила прессе: «Все было совершенно прилично. Он пригласил и меня. И представил нам свою мать. Она прелесть. И это было настолько благопристойно и старомодно, что Дебра просто не могла не влюбиться в него. Как сделала бы и я».

Пока Луис и Дебра были помолвлены, Мэгги ворковала: «Он ухаживал за моей дочерью так прекрасно и старомодно – лучшего зятя я просто не могла бы пожелать… Я обожаю его и знаю, что его мать тоже обожает мою дочь». У Дебры был заключен контракт на съемки в Риме. Вместо этого Луис повез ее на самолете в Лас-Вегас, где в Первой методистской церкви в присутствии обеих матерей состоялось бракосочетание. Новобрачные отбыли в свадебное путешествие, а репортеров взяла на себя Мэгги: «Я была так же взволнована, как и Дебра… Уверена, моя крошка на этот раз нашла истинное счастье». Айлин была довольна, но, как всегда, воздержалась от бесед с представителями прессы[691].

Дом, куда Луис привез Дебру, представлял собой настоящую «крепость». Он располагался на окраине Хьюстона, посреди сотен акров лесов и пастбищ. Здесь находился и главный офис его нефтяной компании, и семейный особняк. В окна зданий были вставлены пуленепробиваемые стекла. На земельном участке раскинулся рукотворный пруд с китайскими павильонами под синими черепичными крышами – на техасской равнине они смотрелись изящно и празднично. При ближайшем рассмотрении становилось понятно, что эти элементы декора изготовлены из железобетона и снабжены бойницами для пулеметов.

Под прудом Луис выстроил одно из крупнейших в мире частных противоатомных убежищ – бункер Уэстлин. К возможности нанесения ядерного удара Советским Союзом или Китаем он относился со всей серьезностью. В бункер вели несколько потайных лестниц, в том числе через павильоны. Подземное сооружение было настолько внушительным, что могло выдержать любой известный катаклизм, даже взрыв мощностью сорок мегатонн. В этом подземном городе в миниатюре имелись собственные генераторы и запасы воды, продовольствия и топлива, которых хватило бы для жизнеобеспечения полутора тысяч человек в течение девяноста дней. Аккуратными штабелями стояли складные койки, в одной комнате размещались сто пятнадцать трехъярусных кроватей, каждая с собственной лампой для чтения. Там были готовые к использованию столовые со столами и стульями, уборные, душевые для санобработки, медпункт и даже тюрьма с четырьмя камерами в стальных кожухах. Луис продумал все, вплоть до мельчайших деталей[692].

В случае ядерного удара настенная панель в пункте управления должна была подать световые и другие сигналы и привести в действие систему перекрытия входов в бункер. Одновременно должны были включаться счетчики Гейгера для измерения уровня радиации и производиться проверка системы водоснабжения и вентиляции.

На сайте houstonarchitecture.com, где приводится описание бункера, один из пользователей, Тодд Брандт, оставил комментарий: «Я руководил строительством шахты подъемника и внутренними ремонтными работами в бункере Уэстлин. Он был потрясающий, это надо было видеть своими глазами, чтобы поверить. Над ним располагалось целое озеро, но в нем не обнаруживалось никаких протечек. Самое крутое сооружение, какое мне доводилось строить».

Эта сказочная пещера обошлась Луису примерно в пятьсот миллионов долларов (по сегодняшнему курсу). Во время нефтяного кризиса 1980-х годов Луис лишился своего бункера (хотя банкротство ему и не угрожало). Бункер, эта невероятная причуда, наследие эпохи холодной войны, так и остался недостроенным и был законсервирован до недавнего времени – 2005 года, когда его стали предлагать в аренду. После ураганов «Катрина» и «Рита» десятки крупных компаний обращались с подобным запросом. Некоторые, например «Континентал эйрлайнс», намеревались использовать бункер в качестве кризисного оперативного центра. Другие считали, что он идеально подойдет для центра сбора и обработки интернет-данных. Сегодня бункер рекламируется как «способный обеспечить наиболее надежное из всех возможных размещение и хранение данных. Атмосферозащищенный. Водонепроницаемый. И пригодный для выживания в случае ядерного удара». Убежище Луиса обрело новую жизнь.

Луис обожал устройства времен холодной войны, достойные фильмов про Джеймса Бонда. Однажды он подарил юному племяннику расческу, которая на самом деле была замаскированным ножом. Мэйлин, приезжавшую в гости, возили в изготовленном по спецзаказу лимузине, в багажнике которого были установлены два гигантских прожектора – достаточно мощных, чтобы ослепить преследователей, кроме того, автомобиль был оснащен выхлопными трубами, изрыгавшими пламя. Здравомыслящая мадам Чан Кайши заметила в разговоре со своим братом Т. В., что «Луис не вполне устойчив психически». На это Т. В. ответил, что просто «он умеет мечтать»[693]. У Луиса было множество хобби. Он владел прекрасным поместьем в Луизиане, куда ездил охотиться на уток. Свита Мэйлин любила Луиса, так как благодаря ему неплохо проводила время.

Луис и Дебра развелись по прошествии восемнадцати лет, но сохранили близкие отношения. «Мы лучшие друзья», – говорила Дебра[694]. Она продолжала дружить с семьями Кун и Сун и после того, как Луис умер в 1996 году. Отчасти этими «замечательными отношениями» Дебра была обязана своему сыну Грегори, ради которого отказалась от карьеры в кино.

Грегори родился в 1964 году в доме в Беверли-Хиллз, по соседству с домом Фрэнка Синатры. Приехав проведать внука, Кун Сянси привез нефритовый резной жезл – церемониальный дар в знак благих пожеланий, который полагалось держать в обеих руках. Айлин ухаживала за младенцем как опытная бабушка. Когда маленького Грегори привезли в гости к Мэйлин в Нью-Йорк, многоуважаемая двоюродная бабушка для начала отчитала его: мальчику не объяснили, что по этикету полагается вставать, когда в комнату входит взрослый, и сидеть ровно, а не развалившись. Но в дальнейшем она не могла на него нарадоваться, так как Грегори вырос учтивым юношей. К ее великому счастью, он не употреблял наркотики[695].

Грегори стал единственным внуком Айлин. Двое из ее четверых детей, Дэвид и Дженетт, не вступили в брак, а у Розамонд, которая дважды была замужем, детей так и не появилось. Грегори, ребенок Луиса и Дебры, – единственный потомок и наследник семьи Кун. Он преданно заботится о своей матери Дебре, которой на момент написания этих строк перевалило за восемьдесят, однако она по-прежнему достаточно привлекательна – и чрезвычайно набожна. Мать и сын очень привязаны друг к другу.

Ни у Цинлин, ни у Мэйлин не было родных детей – из-за той жизни и из-за тех мужчин, которых они выбрали. Грегори, у которого тоже нет детей, является единственным «наследником» трех сестер Сун. Однако он не желает растрачивать свою жизнь на то, чтобы сохранить их нематериальное наследие, и ревностно оберегает свою приватность.

Глава 23. Нью-Йорк, Нью-Йорк

Три сестры Сун были дочерьми Шанхая, но никто из них не умер там. Их политические убеждения определили их судьбу. Цинлин, входившая в руководство Красного Китая, последние годы жизни провела в Пекине, где работала в правительстве коммунистов. Однако Красная сестра не любила Пекин и скучала по Шанхаю. Айлин и Мэйлин вынуждены были покинуть родину и предпочли жить в Нью-Йорке – городе, напоминавшем место их рождения. Они любили Нью-Йорк, в шуме и суматохе этого мегаполиса они обретали покой и умиротворение.

В Нью-Йорке осели и два брата Сун. Один из них, Т. Л., был на год младше Мэйлин. Бывший банкир, он потерял большую часть состояния во время бегства из материкового Китая и не сумел найти способ зарабатывать в Америке. Когда иссякли его сбережения, Т. Л. пришлось рассчитывать на поддержку братьев и сестер. Отношения, построенные на финансовой зависимости, не бывают простыми. В огромном городе Т. Л. редко виделся с родными, жил тихо и скромно с женой и дочерью. Он стал единственным в семье Сун, кто в 1981 году выразил соболезнования в связи со смертью Красной сестры, однако Пекин не придал этому значения, словно Т. Л. и не принадлежал к семье Сун. Смерть Т. Л. в 1987 году в возрасте восьмидесяти восьми лет осталась без внимания[696].

Еще один брат Сун, которого Нью-Йорк после 1949 года притянул, как магнит, – Т. В., старший и самый известный из трех братьев. Т. В. владел квартирой на Пятой авеню с видом на Центральный парк. Он день и ночь пребывал в состоянии тревоги, опасаясь за свою жизнь. Однажды вечером его внук смотрел телевизор, и вдруг на экране показали какие-то беспорядки. Внук был потрясен: его дед молниеносно примчался на шум с оружием в руке. Т. В. не расставался с пистолетом, а когда покидал Нью-Йорк, никому не сообщал, куда и на сколько уезжает. Т. В. значился в списке «военных преступников», составленном Мао Цзэдуном, но боялся в первую очередь не Мао, а мести со стороны Чан Кайши. Во время гражданской войны Т. В. вел переговоры с противниками Чан Кайши из числа националистов, которые пытались избавиться от генералиссимуса. Этот краткий период «вероломства» вызвал острую реакцию Чан Кайши. Т. В. поневоле стал осторожным.

Т. В. понимал, что в Нью-Йорке агенты Гоминьдана не спускают с него глаз и что с точки зрения зятя особую опасность представляет его близость к Вашингтону (Вашингтон мог рассматривать его как потенциальную замену Чан Кайши). Вот почему Т. В., имевший много высокопоставленных американских друзей, почти ни с кем из них не встречался. Воздерживался он и от визитов к официальным лицам, прибывавшим с Тайваня. В Нью-Йорке Т. В. вел сугубо частную жизнь: ежедневно гулял в Центральном парке, смотрел по телевизору американский футбол, играл в карты или прятки с внуками. Все это едва ли можно было считать полноценной заменой известности, которую он приобрел еще в молодости. Но у Т. В. была счастливая семья: любящая и красивая жена, три прекрасно воспитанных дочери и девять внуков[697].

Т. В. не поддерживал никакой связи с Цинлин, находившейся в тоталитарном Китае при Мао Цзэдуне. С Айлин он виделся редко, несмотря на то что они жили в одном городе. Старшая сестра затаила обиду на Т. В. за то, что он сменил Кун Сянси на посту премьер-министра в конце войны с Японией. Она считала это проявлением подлости и подозревала его в сговоре с Чан Кайши с целью сделать из ее мужа козла отпущения[698].

С Мэйлин Т. В. сохранил близкие отношения, однако в тот период, когда она жила на Тайване, их разделяли тысячи километров. На протяжении долгих лет они обменивались письмами и подарками, оказывали друг другу небольшие услуги, подчеркивая, как они дорожат своими отношениями. В длинном задушевном письме 1962 года Мэйлин напоминала брату: «Через несколько дней у сестры [Айлин] день рождения… Надеюсь, ты позвонишь ей, чтобы поздравить, потому что чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь в мудрости поговорки “кровь не водица”»[699].

Т. В. позвонил Старшей сестре, о чем Мэйлин просила его в письме, и Айлин в ответ пригласила брата погостить у нее в Лос-Анджелесе. Пока Т. В. находился у сестры, разразился Карибский (Кубинский ракетный) кризис. Противостояние СССР и США завершилось, по крайней мере в глазах общественности, уступкой со стороны советского лидера Никиты Хрущева. Т. В. отпраздновал это событие вместе с Айлин, они помирились. Радостный и возбужденный, Т. В. сразу же написал Мэйлин: «Я гостил в чудесном доме сестры А. в Лос-Анджелесе, где застал ее в прекрасном физическом и душевном состоянии. Мы оба очень довольны конфронтацией, в которую Кеннеди втянул Хрущева. Это начало новой главы в истории, позволяющей нам надеяться на возвращение на нашу родину»[700].

Мэйлин, окрыленная тем, что смогла помирить брата и сестру, решила, что теперь необходимо восстановить отношения Т. В. и ее мужа. В феврале 1963 года Т. В. навещал в Маниле свою замужнюю дочь. Туда же специально приехал Т. А. и привез брату приглашение в соседний Тайвань. Т. А., младший из братьев, нередко выполнял роль курьера для старших братьев и сестер. Т. В. отреагировал настороженно. Он любил Мэйлин, но доверять ее мужу не мог. Он боялся, что Чан Кайши отнимет у него свободу, а то и лишит жизни. Опасаясь, что события пойдут по такому сценарию, Т. В. написал жене несколько писем. Он объяснял, что уезжает на Тайвань «всего на неделю-другую», и просил жену «ни в коем случае не беспокоиться»: «Я вернусь еще до конца месяца».

Т. В. пробыл на Тайване около двух недель[701]. Он приятно провел время, хотя Чан Кайши принял его не столь радушно, как принимал Кун Сянси. Генералиссимус не дал Т. В. никаких поручений, которые требовалось выполнить в США. Чан Кайши, как и родственники его жены, вдохновился жесткой позицией президента Кеннеди в ходе Карибского кризиса и планировал в сентябре отправить в Америку своего сына Цзинго, чтобы убедить Кеннеди поддержать генералиссимуса при нападении на Красный Китай. И все же Мэйлин уговорила Чан Кайши прибегнуть к помощи Т. В. Уильям Аверелл Гарриман, заместитель госсекретаря по политическим вопросам в правительстве Кеннеди, был давним другом последнего.

После поездки на Тайвань Т. В. встретился с Гарриманом и написал Мэйлин длинное и подробное письмо о состоявшемся разговоре. Мэйлин перевела это письмо для мужа на китайский язык[702]. Отчет Т. В. не сулил Чан Кайши ничего хорошего. Американское правительство не имело ни малейшего желания ввязываться в «масштабный конфликт» с Пекином. Отношение генералиссимуса к шурину осталось прежним – лед в сердце Чан Кайши так и не удалось растопить. Чан Кайши принял меры, чтобы Т. В. не участвовал в организации визита Цзинго в Вашингтон.

В октябре 1964 года Китай провел испытания своей первой атомной бомбы. Примерно в то же время Франция признала Пекин, тем самым вынудив Тайвань разорвать дипломатические отношения с Парижем. Следующий год нанес Чан Кайши новый удар. Ли Цзунжэнь, в 1949 году исполнявший обязанности президента Китайской Республики и с тех пор живший в Нью-Йорке, ускользнул от тайного наблюдения националистов и эффектно появился в Пекине. Когда он выходил из самолета на красную ковровую дорожку, среди встречавших его бывших гоминьдановцев были замечены друзья Т. В. и друзья его друзей. Чан Кайши оскорбился еще сильнее. Больше на Тайвань Т. В. не приглашали, несмотря на все его старания услужить.

Двадцать шестого апреля 1971 года Т. В. скоропостижно скончался в возрасте семидесяти шести лет. Это произошло во время ужина с друзьями. В свидетельстве о смерти сказано, что он «подавился кусочком мяса». Вполне возможно, у Т. В. случился инсульт, признаки которого проявлялись у него ранее тем же днем, накануне и за несколько дней до смерти[703].

Узнав о смерти брата, Мэйлин заявила мужу, что полетит в Нью-Йорк на похороны, назначенные на 1 мая.

Ночью накануне отъезда Мэйлин Чан Кайши вдруг засомневался в своем решении отпустить ее. Двадцать девятого апреля в своем дневнике он написал: «Сегодня вечером я неожиданно услышал, что Сун Цинлин, возможно, приедет в Нью-Йорк на похороны Т. В. и попытается воспользоваться случаем и договориться с моей женой о мире [то есть о капитуляции Тайваня]. И я решил запретить жене уезжать завтра в Нью-Йорк»[704].

Свидетельств тому, что Красная сестра собиралась в Нью-Йорк, нет. В то время Китай был наглухо закрыт от внешнего мира. Пекин не поддерживал дипломатических отношений с Вашингтоном. Киссинджеру еще только предстояло исполнить свою тайную (июльскую) миссию в китайской столице. Невозможно вообразить, чтобы Цинлин, входившая в число номинальных лидеров Красного Китая, вдруг села в самолет и полетела в Америку. Семья Т. В. десятилетиями не получала от нее никаких известий и не посылала ей никаких приглашений[705]. Не было и запросов из Пекина. По всем признакам, Цинлин не подавала заявления о выезде за границу. В 1969 году, когда скончался гораздо менее значимый в политическом отношении член семьи Сун, Т. А., Цинлин смогла прислать лишь телеграмму с соболезнованиями. И даже для такого скромного жеста Красная сестра вынуждена была обратиться за разрешением к председателю Госсовета Чжоу Эньлаю через его жену[706].

Скорее всего, мысль о том, что Пекин предпримет хитрый ход и отправит Цинлин на похороны Т. В., просто родилась в голове генералиссимуса. Как раз тогда произошел один случай, который привел его в ярость: нескольких американских игроков в настольный теннис пригласили в Китай – беспрецедентный шаг со стороны Пекина. Чан Кайши внимательно отслеживал подобные события. На самом деле генералиссимус не желал отпускать жену в такую даль только ради того, чтобы проводить Т. В. в последний путь. Чан Кайши относился к шурину очень холодно. Размышляя о потере материкового Китая, генералиссимус «много о чем сожалел», как он писал в дневнике. Особенно сильно он раскаивался в том, что принял Т. В. на службу. Чан Кайши считал, что из-за «невежества и нежелания подчиняться приказам или брать на себя ответственность» Т. В. испортил финансовую ситуацию в стране[707]. Именно в таком мрачном настроении пребывал Чан Кайши, когда объявил жене, что запрещает ей лететь в Нью-Йорк.

Мэйлин глубоко переживала, что не смогла присутствовать на похоронах Т. В. Когда Эмма написала ей, выражая свои соболезнования, Мэйлин ответила: «Вся семья глубоко скорбит об этой утрате и о смерти моего младшего брата Т. А., умершего всего два года назад». И тут же сменила тему: «Мадам Кун провела здесь лето, приехав в апреле на мой день рождения»[708].

Айлин тоже не попала на похороны – в то время она находилась на Тайване[709]. В итоге на похоронах Т. В. членов семьи Сун было мало – по сравнению с похоронами Т. А., на которые в Сан-Франциско прилетела Мэйлин и приехали Т. В. и Айлин (несмотря на болезнь, Старшая сестра нашла в себе силы прибыть из Нью-Йорка).

Кун Сянси, свояк Чан Кайши, умер 15 августа 1967 года в возрасте восьмидесяти пяти лет. Мэйлин прилетела с Тайваня в Нью-Йорк на похороны. На Тайване Чан Кайши распорядился провести пышную церемонию в память об усопшем. Генералиссимус лично написал преувеличенно хвалебный панегирик. Т. В. таких почестей не удостоился – Чан Кайши прислал лишь каллиграфическую надпись, подобную тем, что императоры даровали достойным награды подданным, например почтительному сыну, благочестивой вдове, долготерпеливой матери, стараниями которой род не угас[710].

Айлин умерла от рака 18 октября 1973 года в Нью-Йорке в возрасте восьмидесяти четырех лет. В старости она много болела. Когда Айлин приезжала на Тайвань, Мэйлин старалась обеспечить сестре лучший уход и проводила с ней в больнице целые дни. Мэйлин прилетала к умирающей Айлин в Нью-Йорк, дежурила у ее кровати, а потом спешила к мужу, который тоже угасал[711]. В 1976 году, через год после смерти Чан Кайши, Мэйлин окончательно перебралась в Нью-Йорк и вместе с Дэвидом Куном поселилась в доме номер десять на Грейси-сквер в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене. Квартира была просторная, угловая, на девятом этаже внушительного здания 1930-х годов постройки, с видом на Ист-Ривер. При выборе жилья мадам Чан Кайши в первую очередь руководствовалась вопросами собственной безопасности. В здании имелся крытый подъезд внутри охраняемого периметра: таким образом, садиться в машину и выходить из нее можно было практически внутри здания. Буквально в двух шагах от дома, по другую сторону зеленой лужайки, располагалась официальная резиденция мэра Нью-Йорка – особняк Грейси, а значит, все окрестности хорошо охранялись. И тем не менее в окнах у Мэйлин стояли пуленепробиваемые стекла.

В сопровождении охраны и прислуги Мэйлин иногда уезжала погостить в особняк семьи Кун на Лонг-Айленде. Дом теперь принадлежал Дженетт, к которой Мэйлин относилась как к дочери. Дженетт продолжала распоряжаться и в доме Мэйлин, не давая спуску слугам ни днем ни ночью (ночным сиделкам запрещалось дремать). Как всегда, резкие манеры Дженетт вызывали недовольство персонала, но для Мэйлин она была незаменима. Безгранично преданная тетушке, Дженетт сама принимала все новые лекарства, которые прописывали Мэйлин, чтобы проверить, нет ли у них побочных эффектов. Дженетт, которой было уже за семьдесят, вставала на колени, брала в руки ступни Мэйлин и подстригала ей ногти на ногах, не доверяя эту процедуру ни одному мастеру педикюра[712].

Смерть Дженетт в 1994 году, после смерти Дэвида в 1992-м, стала особенно тяжелым ударом для Мэйлин. На долгие месяцы она впала в депрессию. Видя, как страдает Мэйлин, один из ее почитателей решил хоть чем-нибудь подбодрить ее. По его инициативе в 1995 году несколько сенаторов США устроили в Конгрессе прием в честь Мэйлин – по случаю пятидесятой годовщины победы над Японией. Она прилетела в Вашингтон на один день. В самолете девяностосемилетняя Мэйлин снова и снова просматривала свою речь. На приеме она говорила энергично и выразительно. После мероприятия, в резиденции представителя Тайваня, у фуршетного стола ее обступили американцы китайского происхождения. Мэйлин обаятельно улыбалась гостям, они улыбались ей в ответ, болтали и фотографировались. Улетая обратно в Нью-Йорк, она не выглядела уставшей. Выброс адреналина действовал на нее еще несколько дней, все это время она была в приподнятом настроении[713].

Заботу о Мэйлин взяла на себя Розамонд, старшая дочь Айлин. Однако самой Розамонд было уже под восемьдесят, да и ладила она с тетушкой не так хорошо, как Дженетт. Семью бывшей первой леди практически заменила ее многочисленная свита. Персоналом управлял преданный Мэйлин бывший полковник авиации по фамилии Сун. Он превосходно справлялся со своими обязанностями. Компетентный, учтивый и тактичный, он существенно улучшил последнее десятилетие жизни Мэйлин. Со слугами она была вежлива и добра, и персонал усердно выполнял свои функции. Раз или два в год Мэйлин навещали сироты времен войны, сами уже пожилые. Принимая их и других гостей, главным образом с Тайваня, Мэйлин преображалась, делала макияж, настраивалась на позитивный лад и встречала посетителей с поистине королевской благосклонностью. Однажды она сказала собравшимся: «Когда вы были маленькими, я часто гладила вас по щекам. Так что подойдите-ка, дайте мне вас погладить»[714]. Гости смеялись и боготворили ее.

Кроме этих редких посетителей и своих домочадцев, Мэйлин мало с кем общалась, принимала лишь избранные приглашения, как публичные, так и приватные, и практически не встречалась с друзьями. Эмма Миллз, подруга, с которой Мэйлин переписывалась несколько десятилетий, умерла в 1987 году в возрасте девяноста двух лет. За эти годы они с Мэйлин виделись всего пару раз. С соседями Мэйлин не разговаривала: мимолетная улыбка при встрече – вот и все, чем она их удостаивала. Она почти не выходила из дома. С таким же успехом Мэйлин могла бы жить где угодно, в том числе и на Тайване, откуда ценой огромных расходов была вывезена вся ее свита. Однако Младшая сестра желала жить именно в Нью-Йорке. В воздухе висел гул большого города: он слышался сквозь закрытые окна и запертые двери, заполнял собой все пространство. Несмотря на свое затворничество, Мэйлин все же ощущала связь с миром.

Глава 24. Навстречу переменам

Последние годы жизни Мэйлин в Нью-Йорке совпали с эпохой перемен, начавшейся на материковом Китае после смерти Мао Цзэдуна в 1976 году. Преемник Мао Дэн Сяопин открыл страну для внешнего мира и капитализма. Пекин становился все более привлекательным для мирового сообщества. Когда Америка в 1979 году установила официальные дипломатические отношения с Пекином, казалось, что Тайваню грозит беда. Встревоженная Мэйлин была разочарована политикой США. Во время переговоров Тайваня с Вашингтоном по вопросу дальнейших отношений Мэйлин объясняла Цзинго, что он должен настаивать на том, чтобы Америка не вступала в контакт с властями материкового Китая. Однако это требование было настолько неприемлемым, что Тайвань даже не выдвинул его. Узнав об этом, Мэйлин отругала Цзинго. Охваченная досадой, она предложила пожертвовать крупную сумму антикоммунистическому лобби в Вашингтоне и тайно отправила курьера к Цзинго с этим планом. Но переломить ход событий ей не удалось[715].

С точки зрения Мэйлин, Китай после Мао Цзэдуна ничем не отличался от Китая, каким он был при Мао. Дэн Сяопина она называла «бандитом Дэном»[716], прибегая к старомодному выражению, которым пользовался ее покойный муж. Она приходила в отчаяние, глядя на то, как мир поддается на уловки коммунистического Китая.

В 1981 году, когда умирала Цинлин, Пекин пригласил Мэйлин нанести последний визит сестре – она не ответила. После смерти Красной сестры Пекин вновь пригласил Мэйлин, теперь уже на похороны, и она опять проигнорировала приглашение. Младшая сестра так и не смогла увидеться с Красной сестрой, о чем глубоко сожалела. Однажды она всю ночь рассказывала о Красной сестре своему помощнику, вспоминала, как Цинлин привезла ее совсем еще ребенком в Америку[717]. И все же Мэйлин твердо решила не предоставлять коммунистам никаких поводов для пропаганды.

В это же время наиболее известная газета на китайском языке, выходившая в Америке, опубликовала письмо якобы от лица Цинлин, адресованное ЦК КПК, с резкой критикой в его адрес. На самом деле письмо было сфальсифицированным, но Мэйлин пришла в восторг. Она написала Цзинго, что впервые за последние тридцать лет ее перестали мучить мысли о том, что ее сестра предпочла остаться с красными и сотрудничать с ними. Наконец-то сестра поняла их истинную сущность и высказала свое мнение! «Она разочаровалась в коммунистах – для меня это такое облегчение». Мэйлин успокаивала себя тем, что, окажись она сама или Старшая сестра в Шанхае в момент захвата власти коммунистами, они смогли бы убедить Цинлин уехать. Много дней Мэйлин провела в возбужденном состоянии и призывала пасынка сообщить о случившемся на очередном конгрессе националистов. Очевидно, Цзинго знал, что письмо поддельное, потому что от подобных заявлений воздержался. Не желая расстраивать мачеху, он отговорился необходимостью оберегать источник сведений – агента националистов, действовавшего на материке под прикрытием[718].

В следующем году Пекин сделал еще один шаг навстречу Тайваню, поручив опытному чиновнику Ляо Чэнчжи, сыну Ляо Чжункая, хорошо знавшего генералиссимуса, отправить Цзинго длинную телеграмму. Лидер Тайваня не ответил. Цзинго переслал эту телеграмму Мэйлин, и она, к его радости, предложила ответить. Мэйлин написала пламенное открытое письмо, которое опубликовали все тайваньские газеты. Обычно с такими текстами выступала против Чан Кайши Красная сестра, в то время как Младшая сохраняла невозмутимость. Казалось, праведный гнев Цинлин с годами угас, а в Мэйлин он, наоборот, разгорелся. В этом письме Мэйлин напоминала Ляо-младшему, что он «чудом спасся из пасти тигра», пережив ужасы «культурной революции», причинившей немыслимые страдания миллионам человек, и спрашивала его, в своем ли он уме, если ждет, что Тайвань подчинится подобному режиму[719].

В 1985 году в Америке была опубликована книга Стерлинга Сигрейва под названием «Династия Сун», которая стала бестселлером. В этой книге семья Сун изображалась в весьма неприглядном свете. Книга вызвала у Мэйлин приступ ярости. Младшая сестра не в первый раз столкнулась с негативным отношением к своей семье: она слышала и более тяжкие обвинения. Однако в тот момент сильнее, чем когда-либо, ее задело то, что именно ее семью сделали источником всех бед Китая, а коммунисты, по всей видимости, вышли сухими из воды. Утверждая, что автор книги – «орудие бандитов-коммунистов», Мэйлин отреагировала на публикацию в беспрецедентно воинственном тоне. Она потребовала, чтобы Цзинго прислал своего умницу-сына Сяоюна за распоряжениями о том, как поступить в отношении этой книги. Мэйлин разработала «план действий», в рамках которого в «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» были размещены публикации на целую полосу под заголовком «Официальное заявление, опровергающее искажение истории современного Китая в книге “Династия Сун”». Несмотря на то что эти заметки были написаны от имени целой группы тайваньских историков, они явно были инспирированы правящим режимом. Все это лишь возбудило интерес публики к книге, в итоге ее продажи невероятно выросли. Все откровенно смеялись над Тайванем. Но Мэйлин оставалась непоколебимой. Свои действия она называла «генеральным наступлением против бандитов» и утверждала, что это наступление «вне всяких сомнений, сорвет растущие продажи книги». Когда Сигрейв в интервью на телевидении сказал, что скрывается на яхте из опасения, что его могут убить, Мэйлин презрительно фыркнула[720].

За несколько месяцев до этих событий в Сан-Франциско был застрелен Генри Лю – тайваньский писатель и биограф Цзинго. Преступление совершили гангстеры, работавшие на разведку националистов. Американская общественность была шокирована и обвинила правительство Цзинго в применении бандитских методов, подобных тем, к которым прибегал его отец. Теперь отношения между США и Тайванем стали еще более прохладными. Вашингтон мог приостановить продажу оружия Тайваню. Однако Мэйлин оставалась одержима своей битвой против Сигрейва.

В 1986 году, все еще пребывая в воинственном настроении, Мэйлин отправилась на Тайвань: на острове шла подготовка к празднованию столетия со дня рождения Чан Кайши. Основные торжества проходили на главной площади Тайбэя, где возвышался огромный Мемориальный зал с гигантской статуей Чан Кайши в духе современного культа личности, принципы которого заложил «отец китайской нации» Сунь Ятсен. На церемонии присутствовали пятьдесят тысяч мужчин и женщин, стоявших длинными шеренгами. В небо выпустили тысячи разноцветных воздушных шаров и множество белых голубей. Мэйлин произнесла несколько высокопарную речь на китайском. Речь была идеологически выстроенной, смягченной лишь очаровательной улыбкой, которая возникла на лице Мэйлин, когда она закончила говорить[721].

Это событие стало последним напоминанием об эпохе Чан Кайши. Преемник генералиссимуса Цзинго собирался покончить с отцовским наследием – диктатурой.

Двенадцать лет Цзинго провел в сталинской России. В эти годы ему пришлось работать на заводах, в деревне и даже в трудовом лагере. Он познакомился с простыми людьми, полюбил их и восхищался ими. У Цзинго появилось много русских друзей. Одним из них был сирота по фамилии Крав – сотрудник завода. «Он многому научил меня… Мы стали товарищами по несчастью, делились нашими радостями, горестями и трудностями», – вспоминал Цзинго. Коллеги ценили Цзинго за его способности и добрый нрав и рекомендовали его на должность заместителя директора завода. Когда он участвовал в коллективизации, малограмотные деревенские жители относились к нему с уважением и доверили ему руководство местным сельхозпредприятием. В лагере он выполнял тяжелую физическую работу, и у него «возникла глубокая душевная привязанность» к людям, которые находились там вместе с ним. Он настолько сопереживал им, что, когда его наконец освободили, не хотел уезжать: «Я так расчувствовался, что едва сумел попрощаться с моими бедными товарищами»[722].