Старшая сестра, Младшая сестра, Красная сестра. Три женщины в сердце Китая ХХ века Чжан Юн

Глава 15. Отвага и продажность

В июле 1937 года Япония оккупировала Пекин и Тяньцзинь. В середине августа полномасштабные военные действия вспыхнули в Шанхае. Китайская армия вела ожесточенные бои, но потерпела сокрушительное поражение. Погибло более 400 тысяч человек, были уничтожены практически все военно-воздушные силы Китая и боевые корабли. В этот критический момент генералиссимус Чан Кайши призвал народ сопротивляться Японии любой ценой.

Мэйлин и ее сестры выезжали на фронт, чтобы личным примером вдохновлять солдат и поднимать боевой дух войск. Они произносили пламенные речи, убеждая женщин записываться на курсы медсестер и брать под опеку осиротевших детей. Сестры выступали в иностранной прессе, давали интервью журналистам, наводнившим Китай, участвовали в радиопередачах для Америки, демонстрируя безупречный английский.

Айлин уделяла основное внимание устройству госпиталей. Например, один из них развернули в «Кабаре Лидо». До войны это был популярный танцевальный зал, который Старшая сестра переоборудовала в хорошо оснащенное лечебное учреждение на 300 коек[425]. На свои деньги она покупала машины скорой помощи и санитарные грузовики для перевозки раненых.

В первый – и, возможно, единственный – раз Красная сестра на время забыла о своей враждебности к Чан Кайши и обращалась к широкой общественности с призывами поддержать генералиссимуса. Она заявляла, что «невероятно разволновалась и растрогалась», «растрогалась до слез», когда читала речь Чан Кайши, в которой он говорил о необходимости объединиться с коммунистами и всей страной отражать натиск Японии. Цинлин пообещала «оставить в прошлом все былые обиды и раздоры»[426].

Младшая сестра регулярно навещала раненых солдат. Однажды в сопровождении своего советника, австралийца Уильяма Дональда, Мэйлин ехала в госпиталь в машине с открытым верхом. Мэйлин вела машину по изрытой воронками дороге. Японские самолеты с воздуха охотились за легковыми автомобилями, которыми пользовались исключительно высокопоставленные лица, так что поездка была довольно опасной. Мэйлин, одетая в синие брюки и рубашку, увлеченно болтала с Дональдом, когда машина наскочила на большую кочку. Заднее колесо лопнуло, автомобиль потерял управление и перевернулся. Мэйлин перелетела через голову Дональда и упала в кювет, от удара лишившись сознания. Очнувшись, Мэйлин пожаловалась на боль в боку. Взволнованный Дональд, увидев, насколько она бледна, спросил: «Хотите продолжить поездку?» На миг задумавшись, она ответила: «Давайте продолжим». Они побывали в нескольких частях, а позднее врачи обнаружили у Мэйлин сломанное ребро и сотрясение мозга[427].

В середине декабря 1937 года Нанкин был сдан. Японские захватчики устроили в городе бойню. Вскоре японская армия завладела всеми морскими портами Китая и наиболее крупными железнодорожными узлами. Слухи о зверствах японцев распространялись среди гражданского населения намного быстрее, чем продвигалась их армия. Девяносто пять миллионов китайцев в панике обратились в бегство – этот поток беженцев стал самым массовым в мировой истории. Чан Кайши перебазировал свое правительство в Ухань, в шестистах километрах выше по течению Янцзы, а затем – еще дальше на запад, в Чунцин, «город гор» в провинции Сычуань. Столица неоккупированного Китая была надежно защищена от захватчиков: Чунцин окружали высокие горные пики, у подножия которых протекала Янцзы, пригодная в этом месте лишь для прохождения небольших судов. Отсюда генералиссимус в течение следующих семи лет руководил военными действиями.

Несмотря на постоянные японские бомбардировки, переезд правительства из Нанкина в Чунцин прошел на удивление гладко. Сотни тысяч человек – конторские служащие, персонал больниц и госпиталей, учителя и учащиеся – преодолели пешком около двух тысяч километров, безропотно неся на себе драгоценное оборудование, технику и ящики с документами. Особо ценные грузы доставлялись грузовиками (которые были в большом дефиците), использовались тачки, если их удавалось найти, но в основном люди тащили всё на себе. Технику по каткам из бревен грузили на суда, чтобы доставить вверх по Янцзы. Один из элементов оборудования в Центральном университете весил семь тонн, а крана для погрузки не было. Студенты вручную передвигали агрегат дюйм за дюймом, пока не погрузили на судно. Суда преодолевали опасные узкие участки Янцзы, где воды реки образовывали бурлящие воронки. В таких местах реку с обеих сторон обступали отвесные скалы, заслонявшие небо. Река бушевала и ревела, огибая торчавшие каменные глыбы. Кое-где суда приходилось протягивать через стремнины при помощи блоков и канатов. Люди прилагали нечеловеческие усилия и, чтобы действовать слаженно, периодически издавали монотонные и ритмичные возгласы.

Таким образом университет переправил на новое место все свое имущество, в том числе обширную библиотеку и даже два десятка трупов для занятий анатомией. Сельскохозяйственный факультет погрузил на судно по одному экземпляру каждого имевшегося в университете вида животных. Студенты в шутку называли судно «Ноев ковчег». Остальную живность сотрудники университета, подобно кочевым племенам, перегоняли по суше. Путешествие заняло год: скот ценных пород, привезенный из Голландии и Америки, двигался неторопливым шагом, иногда протестуя против перевозки у себя на спинах бамбуковых клеток с курами и утками. К концу пути выяснилось, что ни одно животное не было потеряно – наоборот, случилось прибавление: в дороге родился теленок.

Студенты и преподаватели прибывали в Чунцин разными путями. Для них приготовили жилые помещения и аудитории, вырубленные в скалах. За двадцать восемь дней под руководством преподавателей инженерного факультета, которых доставили в Чунцин самолетами в первую очередь, тысяча восемьсот рабочих выстроили новый кампус[428].

Война принесла немало бед и лишений, но люди сохраняли стойкость и были солидарны с Чан Кайши в его решимости сражаться против японских захватчиков. Генералиссимус не знал, как именно победит, однако избрал стратегию «продержаться дольше противника». Огромная территория Китая, обилие горных массивов, отсутствие дорог не давали японцам шанса захватить страну быстро и целиком. Чан Кайши имел возможность отступить вглубь страны и закрепиться там. Яростный патриотизм придавал ему сил. Вместе с тем Чан Кайши скорбел по своей первой жене, матери Цзинго, которая погибла во время налета японской авиации в декабре 1939 года.

Генералиссимус люто ненавидел Японию, хотя и получил там военное образование. В мае 1928 года Северный поход Чан Кайши был прерван японцами у Цзинаня, столицы провинции Шаньдун. Предприняв несколько безуспешных попыток возобновить Северный поход, Чан Кайши уступил требованиям японцев и даже принес им официальные извинения. На Пекин он вынужден был идти другим путем. С точки зрения населения, он спасовал перед японцами. С тех пор в душе Чан Кайши затаилась глубокая обида на японцев. Он завел для себя правило – каждый новый день начинать записью в дневнике: «смыть позор»[429]. Он делал это ежедневно в течение сорока лет. Больше он ни за что не станет ни перед кем пресмыкаться.

Бескомпромиссная позиция Чан Кайши значительно повысила его авторитет. Откликнувшись на его призыв, все провинции отдали свои армии под командование Чан Кайши, чтобы сформировать единый антияпонский фронт. Именно тогда Чан Кайши вплотную приблизился не только к номинальному, но и к фактическому объединению страны. Лишь китайская Красная армия не подчинилась Чан Кайши: в ней сохранилось отдельное командование, и приказам генералиссимуса Красная армия следовала лишь формально. Чан Кайши пошел на такое условие потому, что с самого начала полномасштабной войны Сталин был в буквальном смысле единственным поставщиком оружия для его армии. Еще одной уступкой генералиссимуса стало согласие на то, чтобы армия красных вела лишь партизанские действия в тылу японских войск. Эти привилегии радикально изменили ситуацию. К 1945 году, к моменту окончания войны, японцы успели уничтожить армии всех конкурентов Чан Кайши, и у генералиссимуса остался один соперник – Мао Цзэдун.

Мэйлин прибыла в Чунцин вместе с Чан Кайши в декабре 1938 года. Два месяца она ездила по всей линии фронта, протянувшейся с севера на юг. Она вела себя как и подобало первой леди в военное время: справлялась со множеством дел, уставала, но не теряла бодрости духа. В письме к своей подруге Эмме Миллз она восклицала: «Ну и жизнь! Видимо, к концу войны я поседею. Одно утешает: теперь, когда я работаю не покладая рук, мне не грозит опасность превратиться в славную, пухлую и мягкую диванную подушку или отрастить задницу». И в другом письме: «Ну и жизнь! Но сопротивляться мы не перестанем»[430].

Жить в Чунцине было нелегко: за невыносимую влажность и жару его прозвали «топка Китая». Влагу от Янцзы задерживали горы, эти испарения накрывали Чунцин, словно тяжелое влажное полотенце. В летние месяцы казалось, что город превратился в автоклав. Но и зима почти не приносила облегчения: густая мгла окутывала Чунцин, подтверждая его второе название – «город туманов». Туманы были настолько плотными, что порой ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Горный рельеф осложнял передвижение по городу: то и дело приходилось подниматься и спускаться по сотням каменных ступеней. Обеспеченные люди нанимали паланкины и носильщиков-кули, а проехать в коляске рикши или автомобиле можно было лишь по нескольким сравнительно новым улицам деловой части города. Дефицитом было буквально все, инфраструктура города стонала от того, что численность населения многократно увеличилась. В городе свирепствовали дизентерия и малярия.

В мае 1939 года, когда туманы рассеялись, начались японские бомбардировки. Примитивные городские бомбоубежища были устроены в горах и практически не имели вентиляции. Если авианалет продолжался долго, воздух внутри бомбоубежища становился удушливым и затхлым. Однажды ночью после многочасовой бомбежки сотни человек хлынули из тесного укрытия на свежий воздух, и вдруг налетела очередная группа самолетов, беспорядочно сбрасывая бомбы. В панике люди попытались прорваться обратно в туннель, в возникшей давке погибло более пятисот человек.

Мэйлин страдала аллергической сыпью (крапивницей), которая проявилась особенно сильно из-за повышенной влажности в Чунцине. Для Мэйлин было пыткой просиживать долгие часы в бомбоубежище. «Я вся в волдырях, которые зудят, как “проказа лютая” Иова!» – писала она брату Т. В.[431]

Кругом Мэйлин видела горе и боль. Чунцин был плотно застроен деревянными лачугами, лепившимися к склонам гор, некоторые хибарки опирались на длинные шесты. Каждая сброшенная бомба вызывала шквал пожаров, огонь бушевал много часов подряд. Однажды после авианалета Мэйлин отправилась посмотреть, как ведутся спасательные работы. Большинство районов города превратились в «преисподнюю», как она писала Эмме[432]. В тесноте было трудно спастись от огня и дыма. Люди пытались взобраться на старую городскую стену, но пламя настигало их. Погибли тысячи. Из-под руин доставали обгоревшие трупы. «Друзья и родные лихорадочно продолжали разбирать завалы». «Крики и стоны умирающих и раненых разносились в ночи… вонь усиливалась, находиться поблизости было невозможно».

Мэйлин сама чудом избежала гибели. В бомбоубежище, чтобы отвлечься, она брала уроки французского языка у священника-бельгийца. Как-то раз, проведя большую часть дня в убежище, Мэйлин предложила своему учителю: «Давайте продолжим наш урок на воздухе». Спустя несколько минут снова зазвучал сигнал воздушной тревоги, и Чан Кайши скомандовал им вернуться в укрытие. Едва они вошли в туннель, бомба упала ровно на то место, где они только что сидели. Их сбило с ног взрывной волной и засыпало обломками. Учебник французской грамматики, в спешке забытый Мэйлин, оказался рассечен осколком[433].

Познакомившись с жизнью простых людей, Мэйлин начала называть их «наш народ». Приближалась зима, и Мэйлин все чаще задумывалась о том, как это «усугубит страдания бездомного и израненного народа». Первую леди глубоко трогала сила духа обычных китайцев: «К чести нашего народа, следует отметить, что он бесстрашен, так как после каждой бомбежки, едва затихнет эхо последнего сигнала отбоя воздушной тревоги, выжившие возвращаются к своим сожженным лавкам и домам и приступают к спасению того, что уцелело. И уже через несколько дней на местах пожаров появляются новые времянки, лачуги и прочие строения». «Наши женщины удивительны… в то время, когда они могли бы с полным правом поддаться истерии и нервному оцепенению, они держатся стойко, демонстрируя жизнерадостность и неутомимость…»[434]

Мэйлин писала Эмме: «Мы продолжим борьбу»[435]. Присутствие рядом с Чан Кайши его отважной жены в значительной степени способствовало росту его авторитета.

В середине 1930-х годов Мэйлин помогала создавать военно-воздушные силы Китая и теперь носила почетное звание Генерального секретаря Авиационной комиссии. В 1937 году она пригласила в Китай капитана Клэра Шеннолта, будущего основателя американской добровольческой группы «Летающие тигры». В годы войны этот отряд американских летчиков уничтожил сотни японских самолетов. Шеннолт, блестящий летчик-истребитель, был отважен и обладал хорошим чувством юмора. Он прославился после трюка, который проделал в Техасе в начале 1920-х годов. Посмотреть на маневры ВВС на базе Форт-Блисс недалеко от Эль-Пасо собрались многочисленные зрители. Неожиданно на летное поле вышла старушка в длинном платье и с ярким шарфом на голове, трепетавшим на ветру. Через репродуктор объявили, что это бабуля Моррис восьмидесяти лет от роду: она так мечтала прокатиться на самолете, что ВВС решили исполнить ее желание. Публика приветствовала старушку восторженными криками. Семенящей походкой бабуля Моррис приблизилась к самолету, и ей помогли забраться в кабину. Оставшийся снаружи пилот пристегнул ее ремнями и начал запускать двигатель. Старушка махала зрителям. Пилот приготовился подняться в кабину, и вдруг самолет резко покатился вперед. Пилот упал на землю. Толпа в ужасе стала орать, чтобы бабуля скорее прыгала из кабины. Но самолет уже вырулил на взлетную полосу. Неловко, едва не задев крыши, он набирал высоту. Взлетев, самолет сделал нырок, завертелся, вошел в крутое пике. Зрители визжали и вопили. Самолет пронесся над аэродромом, вновь взмыл вверх, выполнил мертвую петлю и переворот через крыло, в снижении перешел в штопор и совершил идеальную посадку. Из кабины выскочила бабуля Моррис, сорвала с себя парик, шарф и платье – и оказалась хохочущим капитаном Шеннолтом в летной форме[436].

Черты лица капитана были грубыми и суровыми – наверное, потому, что он множество часов проводил в открытой ветрам кабине самолета. Уинстон Черчилль якобы однажды негромко сказал о Шеннолте: «Господи, ну и лицо! Счастье, что он на нашей стороне»[437]. Бесспорно, Шеннолт был на стороне Мэйлин. «Она навсегда останется для меня принцессой, – писал он в своем дневнике. – Мадам Чан неоднократно рисковала жизнью, приезжая на аэродром, который был главной целью противника. Она подбадривала китайских пилотов, считая своим долгом нести ответственность за них. Это оказывало мощное воздействие даже на мужчин, которым приходилось воевать в условиях мрачной безнадежности, при постоянно растущем неравенстве сил, долго и мучительно ждать и встречать возвращающихся товарищей – окровавленных, обгоревших, закаленных в бою, но все же уцелевших. Такие приезды всегда были для Мэйлин крайне волнительными, но она держалась стойко, следила, чтобы горячий чай был наготове, и выслушивала истории о сражениях»[438].

Мэйлин вызывала восхищение и у других американских летчиков. Один из них, Себи Биггс Смит, вспоминал:

«Мы бросились туда [на аэродром], чтобы оценить ущерб, но не успели выйти из машины, как увидели, что вокруг пострадавшего самолета уже ходит мадам Чан. Она прибыла на аэродром раньше нас. Я в очередной раз убедился, что это на удивление отважная женщина. Во время войны она постоянно рисковала, будто сама была солдатом. После каждого авианалета она спешила на аэродром, чтобы посчитать вернувшихся ребят, требовала, чтобы для них всегда был наготове кофе, старалась сделать все возможное, чтобы этим храбрецам было легче сражаться, ведь они знают, что их некому заменить, и каждое утро на аэродроме понимают, что следующий вылет может стать для них последним»[439].

Уильям Дональд тесно сотрудничал с Мэйлин. Вместе они раскрыли факт завышения цен и выплаты непомерно высоких комиссионных вознаграждений при оформлении правительственных закупок самолетов и авиационного оборудования. Посредником в сделке выступал американец Э. Л. Паттерсон. Американский посол Нельсон Джонсон после беседы с одним из своих подчиненных написал в докладной руководству: «Подполковник авиации Гарнет Малли… доволен тем, что Паттерсон удвоил, а в некоторых случаях и утроил стоимость американских самолетов, проданных китайскому правительству». Дошло до того, что цена была «завышена в четыре раза». Узнав о случившемся, Мэйлин пришла в ужас и отдала распоряжение «досконально разобраться в этом вопросе». Вскоре выяснилось, что к делу причастна Старшая сестра. Американский посол в своей докладной сообщал: «Некоторое время генерал Цзао упоминался в качестве агента миссис Кун, занятого сбором “комиссионных” при закупке самолетов»[440].

В январе 1938 года Мэйлин улетела в Гонконг лечить травму, полученную при недавней автомобильной аварии. Кроме того, ей предстоял разговор с сестрой. В Гонконге Айлин проводила почти все время, управляя своими многочисленными компаниями. Дом Айлин стоял на высоком утесе, с которого открывался прекрасный вид на океан. Дом окружали террасы с ухоженными парками и шикарными теннисными кортами. Вечерами хозяйка часто играла в бридж. Мэйлин задержалась у сестры дольше, чем планировала. Она телеграфировала мужу, что Айлин упала и ушиблась. Потом приболела и сама Мэйлин. Чан Кайши пожелал ей выздоровления и просил «не беспокоиться о делах в Авиационной комиссии». Однако в середине февраля он прислал жене две срочных телеграммы: «Надеюсь, ты поправилась» и «Авиационная комиссия реорганизуется. Это важно. Пожалуйста, немедленно возвращайся»[441].

Старшая сестра уверяла Мэйлин, что бизнес семьи Кун никак не отразится на исходе войны, но он крайне важен для личной и политической жизни супругов Чан. Айлин ссылалась на то, что вынуждена удовлетворять политические запросы генералиссимуса, обеспечивать Младшую сестру, а главное – готовиться к «черному дню» супругов Чан[442]. Старшая сестра заботилась о будущем всего клана. С годами Мэйлин поняла ее логику. В тот раз в Гонконге она подчинилась влиянию Старшей сестры, хотя полностью Айлин так и не сумела ее убедить. Вернувшись во временную столицу, Мэйлин покинула пост Генерального секретаря Авиационной комиссии. Ее муж приостановил расследование скандала.

Люди считали Айлин дельцом, который обогащается на войне Китая с Японией. Все сходились во мнении, что именно она стояла за основными финансовыми решениями, которые принимал ее муж, Кун Сянси, распоряжавшийся государственной казной. Много позже в рамках проекта «Устная история» Колумбийского университета в Нью-Йорке Кун Сянси рассказывал, что реальным бюджетом страны (который он называл «секретным бюджетом») управляли два человека – он сам и Чан Кайши: «для секретного бюджета требовались всего две подписи». Это положение обеспечивало супругам Кун колоссальные финансовые выгоды. В 1935 году Кун Сянси провел реформу китайской валюты, введя в обращение фаби – бумажные деньги. Через два года началась война, и Кун Сянси понял, что инфляция неизбежна. Все свои фаби семья Кун перевела в золото, сохранив таким образом состояние, в то время как простые китайцы ощутили резкое падение стоимости своих активов. В годы войны правительство Китая тратило крупные суммы на закупку оружия, а супруги Кун получали весьма внушительные откаты. Своего сына Дэвида Кун Сянси назначил содиректором Центральной трастовой компании, выступавшей в роли торгового посредника в сфере государственных поставок. Молодому содиректору было чуть больше двадцати лет – он только что закончил учебу. Средства на закупку вооружения выделялись в китайских долларах, а расплачиваться за поставки приходилось в иностранной валюте, и Дэвид ловко наживался на валютном обмене. Кроме того, он учредил собственную компанию по импорту и экспорту – «Торговую корпорацию Янцзы», которая выполняла роль посредника в сделках между Китаем и крупными западными производителями. В 1941 году, когда Америка вступила в войну, начались поставки американских товаров, и супруги Кун и их ближайшее окружение снова выступили как посредники и еще больше увеличили свое состояние. Министерство финансов поручило иностранным компаниям печатать банкноты для Китая, и даже этот процесс приносил супругам Кун комиссионные.

Американский журналист Джон Гантер писал об Айлин в 1939 году: «По натуре она первоклассный финансист, деловые махинации и предпринимательство доставляют ей невероятную радость. Рост состояния семьи Сун главным образом приписывают ее изворотливости и финансовым способностям». «Ходят слухи, что “комиссионные” оказали на нее дурное влияние. Попытки искоренить коррупцию на государственной службе пресекаются без объяснения причин. Супруги Кун чрезвычайно важны для генералиссимуса, и они знают об этом. Знает и он… они управляют финансами страны»[443].

Этот и другие подобные материалы настолько раздражали Айлин, что, несмотря на всю свою неприязнь к публичности, она разрешила журналистке Эмили Хан написать ее биографию и тем самым восстановить ее доброе имя. («Голос мадам Кун дрогнул, когда она упомянула о Гантере», – отметила Хан[444].) Айлин рассказала Эмили Хан о том, какую лепту она внесла в борьбу Китая против Японии: она купила три санитарных машины и тридцать семь грузовиков для армии, еще двадцать грузовиков она передала в дар Авиационной комиссии (в то время, когда ее возглавляла Мэйлин), а также оплатила покупку пятисот кожаных курток для летчиков. На собственные средства Айлин переоборудовала «Кабаре Лидо» в военный госпиталь на триста коек и обустроила детскую больницу на сто мест. Айлин вела и другую благотворительную деятельность, но все ее заслуги меркли в сравнении с колоссальными денежными суммами, которые она скопила благодаря «комиссионным». Состояние супругов Кун достигло или даже превысило сто миллионов долларов[445].

Люди догадывались о чудовищной коррупции в высших эшелонах власти, хоть и не знали подробностей. В обиход даже вошло выражение «нажиться на национальном бедствии». Супруги Кун постоянно подвергались нападкам со стороны прессы, общественности, выдающихся китайских политиков и американского правительства. Но Чан Кайши по-прежнему сохранял пост «финансового царя» за Кун Сянси и отказывался что-либо предпринимать в отношении свояка. Кун Сянси многое сделал для того, чтобы финансовая сфера неоккупированной части Китая выдержала немыслимую военную нагрузку, будучи практически отрезанной от экономической базы страны. Он не без оснований считал, что «творил чудеса, способствуя дальнейшему ведению войны и поддерживая национальную валюту».

В своих мемуарах Кун Сянси признавался: главный фокус заключался в том, что он «сделал земельный налог не региональным, а общегосударственным», таким образом «поступления покрывали более половины расходов». Доходы, которыми традиционно распоряжались провинции, теперь шли в казну центрального правительства, превратившуюся в кубышку для семьи Кун. Главный финансист нажил немало врагов среди руководителей провинций, но беспечно отмахивался от них: «Разумеется, с некоторыми провинциями иметь дело труднее. Виной тому корыстолюбие и полное невежество»[446]. Однако факт остается фактом: многие обиженные позднее тайно помогли коммунистам свергнуть Чан Кайши.

Для генералиссимуса Кун Сянси был преданным слугой – и вместе с тем удобным громоотводом. Вызванный коррупцией гнев обрушивался прежде всего на семью Кун Сянси, в то время как Чан Кайши имел репутацию воина-спартанца. В действительности же деньги в карманах семьи Кун были, по сути, деньгами Чан Кайши. Старшая сестра особенно заботилась о благополучии Младшей. Мэйлин не боялась смерти, но не выносила отсутствия удобств. У нее явно развилась зависимость от жизни на широкую ногу. Первые несколько лет войны она терпела, но перенесенные лишения пошатнули ее стойкость, и она при любой возможности бросалась в объятия роскоши Гонконга и Америки, где подолгу жила. Поездки Мэйлин были чрезвычайно дорогим удовольствием. Однажды она остановилась на несколько месяцев в нью-йоркской Пресвитерианской больнице и заняла под свою свиту целый этаж. Китайскому правительству были не по карману расходы первой леди, и большую часть ее счетов оплачивала Айлин. До конца жизни Мэйлин продолжала финансово зависеть от своей сестры. После смерти Чан Кайши она переселилась в Нью-Йорк, где ее содержала семья Кун Сянси.

Мэйлин всегда была благодарна Старшей сестре и яростно вставала на ее защиту. Как-то раз президент одного миссионерского университета позвонил Уильяму Дональду: «Кто-то должен сказать семьям Сун и Чан Кайши, что пора положить конец этому абсурду. Некоторые в их ближайшем окружении гребут на валютной бирже деньги лопатой. Господи, неужели у них нет никакого понятия о приличиях?» Дональд решил поговорить об этом с первой леди. Дождавшись удобного момента, он деликатно взял ее под руку, вывел в сад и попросил что-нибудь предпринять в отношении семьи Кун Сянси. Взбешенная Мэйлин повернулась к нему и выпалила: «Дональд, можете сколько угодно критиковать правительство или еще что-нибудь в Китае, но есть лица, критиковать которых запрещено даже вам!» После этих слов Уильям Дональд оставил службу у Чан Кайши и распрощался со страной, где прожил тридцать семь лет[447].

У Мэйлин сложились особые отношения со Старшей сестрой и ее семьей. В доме Айлин Мэйлин чувствовала себя свободнее, чем в собственном. Айлин поощряла как можно более тесное общение между своими детьми и их тетей. Дэвид и Дженетт были для Мэйлин как родные дети, которых она не могла иметь. Они звали ее «матушкой» и ревностно следили за тем, чтобы каждая ее прихоть исполнялась. Дети демонстрировали поразительную преданность ей. Ни Дэвид, ни Дженетт так и не сочетались узами брака, вся их жизнь вращалась вокруг Мэйлин. Айлин подарила Младшей сестре семью и помогла ей заполнить душевную пустоту, вызванную отсутствием родных детей (от такой неудовлетворенности почти всю жизнь страдала и Красная сестра).

Дочь Айлин, Дженетт, распоряжалась хозяйством в доме Мэйлин, прислуга называла ее «главным управляющим». С персоналом Дженетт вела себя резко и властно, ее никто не любил. Мэйлин, которая всегда заботилась о хороших манерах, закрывала глаза на грубость и другие возмутительные выходки племянницы. Однажды вечером в Чунцине отключили электричество. В это время Дженетт ехала в загородный дом к родителям. Все машины двигались медленно, согласно правилам, но Дженетт не сбавляла скорости. Когда ее попытался остановить уличный регулировщик, она с криком «Отвали!» понеслась прямо на него. Автомобиль задел полицейского. Личный секретарь Дженетт, увидев на дороге кровь, вышел, чтобы организовать отправку пострадавшего в больницу. Сама Дженетт как ни в чем не бывало сидела в машине.

Дженетт отличалась очень жестким характером. Она была лесбиянкой и всячески подчеркивала свою сексуальную ориентацию: носила мужские стрижки и мужскую одежду, что было редкостью в те времена. В пиджаке и брюках или в традиционном мужском халате с белой шелковой подкладкой длинных рукавов с отворотами, в мужской шляпе набекрень она походила на юношу. Даже для официального визита в Вашингтон вместе с тетей Дженетт не сменила стиль одежды, и президент Рузвельт обратился к ней «мальчик мой». Известно, что по крайней мере две женщины жили с ней в качестве партнеров. Однако со своей тетей она их не знакомила, а Мэйлин делала вид, будто ничего не замечает, и никогда не поднимала эту тему[448].

Дэвид оказался одним из главных фигурантов коррупционных скандалов, в которые была вовлечена семья Кун. Но причинами всеобщего недовольства были не только финансовые махинации. Ни Дэвид, ни его младший брат Луис даже не думали приблизиться к полям сражений в Китае – для отпрысков элиты это было обычным явлением. Богатые и влиятельные люди не хотели рисковать своими жизнями на войне, что вызывало осуждение и ненависть со стороны народа. Однажды на званом ужине был предложен тост за «сотню старинных фамилий» – за простых людей, которые вынесли всю тяжесть войны. Присутствовавший на этом мероприятии посол США отметил, что в целом собравшиеся настроены «сражаться до последней капли крови кули», в то время как «сестры Сун в самый разгар войны проворачивают делишки, от которых меня порой просто тошнит»[449]. Если иностранцев в Гонконге просили внести средства в фонд помощи, они чаще всего отвечали: «Почему бы всем этим молодым людям, которых мы видим у плавательных бассейнов и в кино, не сделать хоть что-нибудь для своей родины?»[450] Даже личный советник президента Рузвельта Локлин Карри обратился к китайскому правительству с жалобой на детей семьи Кун[451].

Луис, выпускник Королевской военной академии в Сандхерсте, имел чин капитана британской армии. После вступления Британии в войну против нацистской Германии Луис должен был отправиться на фронт. Кун Сянси телеграфировал китайскому послу и велел ему поговорить с британским правительством. В мемуарах Кун Сянси писал: «Я объяснил ему, что думаю не о безопасности моего сына, а о семи сотнях человек, которые находятся на его попечении. Он довольно молод. Меня беспокоит то, что ему придется принять на себя командование этими людьми. Я сказал, что предпочел бы, чтобы ему поручили другую работу… Позднее его обязали заняться подготовкой солдат в Англии»[452].

Розамонд, старшая дочь Айлин, выросла тихой и покладистой девушкой. Из всех детей Старшей сестры окружающие считали ее самой доброй. Розамонд полюбила мужчину, но Айлин была против этого союза, так как отцом жениха дочери был «безродный» дирижер оркестра в дансинге. Пара уехала в Америку, где молодые люди поженились. Айлин все-таки признала их брак и зафрахтовала самолет, чтобы отправить Розамонд «приданое». Самолет потерпел крушение, драгоценные шелка были найдены, и на Айлин вновь обрушилась ярость широких масс – за расточительность в военное время и продажность[453].

С годами Айлин укрепилась в мысли, что ее жизненная миссия – заботиться о своих знаменитых сестрах и обеспечивать их, особенно Младшую. Айлин верила, что этого хочет сам Бог. Она делала деньги, поскольку считала, что именно так исполняет свой долг. Эта убежденность помогала Айлин выстоять, несмотря на бесконечные обвинения, и оправдывала ее стремление сколотить капитал[454]. Накануне изгнания Чан Кайши с материкового Китая Айлин заболела и подумала, что ее смерть близка. Она решила, что Бог призывает ее к себе, ибо больше она ничего не может сделать для Него на земле. Айлин ощущала умиротворенность и была готова к смерти.

Глава 16. Неудовлетворенность Красной сестры

После эвакуации из Шанхая Цинлин, не желавшая находиться в Чунцине, военной столице Чан Кайши, перебралась в Гонконг. Эта британская колония всегда была излюбленным местом для тех, кто имел средства и не хотел оставаться в Китае. Решение мадам Сунь покинуть родину во время ожесточенной войны, чтобы обеспечить себе безопасность и комфорт, удивило многих: от Цинлин ждали, что она, женщина, которая приняла эстафету из рук «отца китайской нации», станет героиней, бросающей вызов японской агрессии. Японская пресса тоже не скупилась на насмешки. Но Цинлин сохраняла невозмутимость. Она просто не могла жить в одном городе с Чан Кайши.

Отвращение Цинлин к генералиссимусу ничуть не ослабло с годами. В 1937 году, когда началась война, Красная сестра ненадолго смягчилась – прежде всего из патриотических чувств, а также потому, что Москва распорядилась оказывать содействие Чан Кайши. Впрочем, говоря о его заслугах, Цинлин не могла удержаться и не съязвить: «Достойно поздравлений то, что генерал Чан Кайши остановил гражданскую войну»[455]. Все, кто знал Цинлин, видели, что Чан Кайши по-прежнему вызывает у нее стойкую неприязнь.

В Гонконге Цинлин занялась организацией помощи пострадавшим в войне. Она основала Лигу защиты Китая, которая освещала деятельность коммунистов, собирала средства, покупала и доставляла необходимые материалы. В Лиге работала группа волонтеров и несколько сотрудников, получавших минимальную заработную плату. Несмотря на незначительный вклад Лиги в общее дело, для Цинлин этот проект имел особую важность. Она вникала во все детали, расписывалась в получении всех пожертвований, какими бы малыми они ни были, и лично составляла благодарственные письма жертвователям. Цинлин устраивало ее скромное положение. Это поразило майора морской пехоты Эванса Карлсона, помощника военно-морского атташе в Китае, который писал, что Цинлин обладает «душевным равновесием, абсолютно уверена в себе, и при этом – ни капли самомнения»[456]. Она действительно не стремилась к власти ради удовлетворения собственных амбиций и здраво оценивала свои возможности.

Внутри организации Цинлин поддерживала дружескую атмосферу. Израэль Эпштейн, волонтер и будущий биограф Цинлин, рассказывал о своих впечатлениях: «С коллегами, какое бы положение они ни занимали, она общалась тепло и демократично, создавая ощущение всеобщего равенства и непринужденности. Еженедельные собрания Лиги в нашем маленьком гонконгском штабе в доме 21 по Сеймур-роуд проходили неформально и душевно, среди заваленных бумагами столов и припасов, сложенных на полу и ждущих сортировки. Мы были разных национальностей и возрастов, занимали разное положение в обществе. В свои двадцать три года я был самым младшим. Сун Цинлин никогда не читала нам нотаций»[457].

Сотрудникам нравилось ее чувство юмора. Однажды Цинлин сообщили, что британский политик, сэр Стаффорд Криппс, находится в Гонконге и хотел бы встретиться с ней. Цинлин пригласила сэра Стаффорда к себе домой на ужин. Организовали небольшой банкет. Перед приходом уважаемого гостя стало известно, что он вегетарианец. Повар снова взялся за дело. Потом выяснилось, что гость – вегетарианец-сыроед. На этот раз Цинлин развела руками и объявила: «В таком случае просто выпустим его пастись на газон!»[458]

В феврале 1940 года Мэйлин прилетела в Гонконг на лечение. Она остановилась у Айлин в ее особняке с видом на океан. Тронутая болезненным состоянием сестры, Цинлин тоже переехала к Айлин, и целый месяц три сестры провели вместе – такого не случалось уже много лет. Война на короткое время объединила их, позволила ненадолго забыть политические разногласия и проявить свою привязанность друг к другу.

В прошлом Цинлин осуждала те методы, которые использовала Айлин, чтобы нажить капитал, и объясняла журналисту Эдгару Сноу: «Она, Айлин, очень умна. Она никогда не рискует. Она покупает и продает только в том случае, если заранее получает сведения… об изменениях в правительственной финансовой политике… Америка, наверное, может позволить себе иметь богачей, а Китай – нет. Здесь не получится сколотить состояние, кроме как нечестным, криминальным путем и с помощью злоупотребления политической властью при поддержке военной силы». Но теперь Цинлин наслаждалась любовью Старшей сестры и старалась не критиковать ее. Кроме того, Эдгар Сноу отметил, что Цинлин «несколько изменила свое отношение» к замужеству Мэйлин. Прежде Цинлин твердила, что это «оппортунизм с обеих сторон, в котором любви нет и в помине». Теперь же она говорила: «Поначалу любви не было, но сейчас, по-моему, есть. Мэйлин искренне влюблена в Чан Кайши, а он – в нее. Без Мэйлин он стал бы гораздо хуже»[459].

Однажды поздно вечером сестры отправились в самое модное ночное заведение города – ресторан с дансингом в отеле «Гонконг». Возможно, это был единственный раз, когда они вместе посетили подобное заведение: это считалось не вполне приличным. Так же, как и члены королевской семьи, сестры ограничивали свои выходы в свет официальными мероприятиями или частными приемами. В тот вечер, одетые в великолепные ципао, сестры Сун сидели в ресторане и наблюдали, как мимо фланируют шикарные или порочные гонконгцы. Цинлин, в черном ципао, сохраняла на лице насмешливое выражение. Она обожала танцевать, особенно вальс, но ее положение давно уже не позволяло ей выходить на танцпол. Посетители бросали на сестер взгляды, пытаясь убедиться, правда ли это те самые три сестры, и шептались о политической подоплеке ужина.

Эмили Хан приехала в ресторан с офицером британских ВВС. Айлин намекнула своему биографу, что будет ужинать в ресторане с сестрами. Обычно Старшая сестра не стремилась быть в центре внимания и предпочитала держаться в тени, но посылать сигналы она умела. В этот раз она давала понять: «единый фронт» нерушим. Наконец-то сестры получили возможность хорошо и спокойно провести время[460].

В Китае в то время разразился политический кризис. Ван Цзинвэй, второй по значимости человек в гоминьдановском правительстве и автор «Завещания» Сунь Ятсена, перебежал на оккупированную японцами территорию и собирался создать марионеточное правительство как альтернативу правительству Чан Кайши. Ван Цзинвэй был давним соперником генералиссимуса. В 1935 году на открытии съезда партии националистов, когда видные деятели выстроились, чтобы сделать фото для прессы, в Ван Цзинвэя стрелял боевик и тяжело ранил его. Преступник должен был убить Чан Кайши, место для которого оставили в середине первого ряда. Однако генералиссимус интуитивно почувствовал неладное и в последнюю минуту передумал фотографироваться. Убийца разрядил оружие в Ван Цзинвэя, а потом застрелился сам. Чан Кайши заподозрили в причастности к покушению, поскольку другого объяснения его неожиданному отказу фотографироваться не было. Генералиссимус провел тщательное расследование, пытаясь переубедить общественность, но так и не смог рассеять сомнения в своей невиновности.

Ван Цзинвэй не питал иллюзий в отношении исхода войны. Он обвинял Чан Кайши в поражениях, утверждая, что потеря Шанхая, других крупных городов и обширных территорий за столь короткие сроки – это результат «продажной и злодейской… единоличной диктатуры» Чан Кайши[461]. По мнению Ван Цзинвэя, генералиссимус всегда подозревал всех своих соперников в дурных намерениях и вел себя непорядочно. Многие с этим соглашались. Военный атташе США Джозеф Стилуэлл сообщал из Чунцина в 1938 году, что Чан Кайши «стремился держать всех своих подчиненных в неведении, потому что не доверял им… Та же самая извечная подозрительность помешала ему сделать свою армию эффективной».

Ван Цзинвэй был убежден, что сохранить Китай можно, только достигнув «мира» с Японией. В конце 1938 года он тайно уехал из Чунцина в Шанхай через Ханой, пережив еще одно покушение со стороны агентов Чан Кайши. (Шесть лет спустя Ван Цзинвэй умер. Причиной его преждевременной смерти стали полученные ранее пулевые ранения.) В марте 1940 года Ван Цзинвэй возглавил марионеточный режим, введенный в подконтрольном японцам Нанкине.

Ван Цзинвэя считали преемником Сунь Ятсена. Сунь Ятсен ратовал за «паназиатизм», который в качестве своего лозунга провозгласила Япония, оккупировавшая Китай. Ссылаясь на эту идею, Ван Цзинвэй объявил себя истинным наследником Сунь Ятсена, что стало серьезной проблемой для генералиссимуса. Чтобы подтвердить свою легитимность, Чан Кайши официально присвоил Сунь Ятсену титул «отца китайской нации» (хотя логику в этом найти было трудно, поскольку Сунь Ятсен поощрял агрессию Японии, направленную на Китай, вместо того чтобы обличать ее).

В тот день, когда Ван Цзинвэй принес в Нанкине присягу, Цинлин моментально приняла решение отправиться в Чунцин и проявить солидарность с генералиссимусом. Эту поездку предложила Младшая сестра, Старшая поддержала инициативу, а Красная сестра посчитала необходимым сообщить всему миру, что вдова Сунь Ятсена против режима Ван Цзинвэя. На следующий день сестры вылетели в военную столицу.

Красную сестру встретили как королеву, богиню и кинозвезду в одном лице. Заголовки влиятельной китайской газеты «Та Кун Пао» кричали: «Добро пожаловать, мадам Сунь». Другая газета восторгалась ее черным ципао и голубовато-серыми туфельками без каблуков, подчеркивавшими сияние ее элегантности и красоты. Писали, что «десятки тысяч женщин жаждут увидеть великолепные манеры мадам Сунь и восхититься ими». Следующие шесть недель сестры буквально галопом носились по местам бомбежек, посещали организации помощи пострадавшим, дома для осиротевших в войну детей. Сестры выглядели счастливыми, особенно когда вспоминали прежние времена. Эмили Хан, сопровождавшая их, отмечала: «У меня начинались приступы сентиментальности, когда они хихикали и поддразнивали друг друга, вспоминая о том, как жили давным-давно в университетском городке в Джорджии». И Цинлин, и Айлин удивлялись тому, как много сделала и продолжала делать Младшая сестра за истекшие три года, а также тому, что она «до сих пор жива». Мэйлин и Цинлин наперебой расхваливали благотворительную деятельность Старшей сестры. Репортеры, фотографы и съемочная группа ловили исторические моменты, чтобы запечатлеть их на пленке[462].

Однако Цинлин старалась держаться на расстоянии от генералиссимуса и даже не улыбалась, когда он находился рядом. На одной из фотографий она снята с довольным Чан Кайши, но вид у нее настороженный, губы крепко сжаты. Как-то раз на чаепитии Чан Кайши добрых десять минут простоял возле Цинлин, явно ожидая, что она обернется и заговорит с ним и гости увидят их дружески беседующими. Но Цинлин упорно отворачивалась. Своей близкой подруге из Германии Анне Ван, которая в то время также была в Чунцине, Цинлин призналась, что ей кажется, будто Чан Кайши использует ее[463]. Красной сестре не терпелось вернуться в Гонконг.

Тем временем единый фронт коммунистов и гоминьдановцев постепенно разваливался. Чан Кайши поручил армии красных вести партизанскую войну в тылу японцев. Там же действовали и силы националистов. Идея объединить партизан и националистов против общего врага оказалась нежизнеспособной. Отряды ожесточенно сражались друг против друга, причем красные чаще выходили из этих битв победителями. Через несколько месяцев после возвращения Цинлин в Гонконг, в январе 1941 года, состоялось опасное столкновение красных и националистов у реки Янцзы. Единый фронт перестал существовать.

Цинлин жаждала обрушиться с резкой критикой на Чан Кайши – ее переполняла досада, которая накопилась, пока генералиссимус использовал ее во время поездки в Чунцин. Однако Цинлин ограничилась открытой телеграммой, в которой требовала, чтобы генералиссимус «прекратил оказывать давление на коммунистов»[464]. Больше ничего Москва ей не позволила. В ноябре 1941 года, в десятую годовщину смерти Дэн Яньда, раздражение Цинлин усилилось. Убийство человека, которого она любила всей душой, оставалось главной причиной ее ненависти к генералиссимусу. Правда, в статье, посвященной памяти Дэн Яньда, Цинлин лишь вскользь упомянула Чан Кайши – предмет своей ненависти. Статья носила редкий для Цинлин личный характер, в ней не было никаких жестких заявлений или пламенных призывов. В этой публикации Цинлин назвала Дэн Яньда «последним прекрасным цветком, украсившим нашу революцию»[465].

Седьмого декабря 1941 года японцы напали на Пёрл-Харбор, затем бомбили Гонконг. Самолеты с угрожающим ревом проносились над головой. Цинлин бросилась в сад соседнего дома, где находилось бомбоубежище. Позднее она писала Т. В.: «[Из-за этого налета] я страшно разнервничалась. В первую неделю я была очень больна». И, как всегда с иронией, добавила: «Волосы лезут у меня горстями – боюсь, скоро я облысею»[466].

Т. В. стремился поддержать Цинлин и предоставил Лиге защиты Китая свое имя, став президентом этой организации. Чан Кайши пришел в ярость и несколько раз телеграфировал Т. В., требуя отказаться от этого поста. Т. В. под разными предлогами медлил – до тех пор, пока ему не поставили ультиматум. Он вышел из состава организации Цинлин, но их взаимная привязанность ничуть не ослабела.

В тот день, когда Гонконг бомбили, Т. В. находился в США в качестве личного представителя Чан Кайши на встрече с президентом Рузвельтом. Узнав о бомбежке, Т. В. телеграфировал Мэйлин, которая была в Чунцине: «Срочно! Для мадам Чан: в Гонконге опасно. Можно ли отправить ночью самолет и вывезти вторую сестру? Пожалуйста, ответь»[467].

Из Чунцина прислали самолет, но Цинлин упрямо отказывалась покидать Гонконг. Она готова была остаться в оккупированном японцами районе, лишь бы не жить в одном городе с ненавистным зятем. Айлин пыталась уговорить Цинлин, но тщетно. Исчерпав все доводы, Старшая сестра заявила, что в таком случае сама тоже не полетит. Цинлин сдалась в последнюю минуту. Собраться она не успела, свет уже отключили, ее горничная в темноте схватила какую-то старую одежду, и они поспешили на аэродром. На рассвете 10 декабря, незадолго до того, как японцы вошли в город, сестры вылетели в Чунцин[468].

На этот раз военная столица приняла их совсем не так, как годом раньше. К сестрам отнеслись недвусмысленно враждебно, что весьма озадачило Цинлин. Она с негодованием писала Т. В.: «“Та Кун Пао” встретила нас пуб[л]икацией клеветнической передовицы, в которой нас обвиняли в привозе тонн багажей [sic], семи вскормленных молоком заграничных пуделей и свиты слуг», хотя на самом деле «я не смогла взять с собой даже документы и другие бесценные вещи, не то что собак и одежду… Я, человек, который пишет ежедневно, приехала даже без ручки… мне хотелось ответить на эту передовицу… но мне велели хранить достойное молчание»[469].

Большая часть критики обрушилась на Старшую сестру и ее мужа Кун Сянси, которого даже не было в том самолете. В нескольких крупных городах студенты вышли на демонстрации (редкое явление во время войны). В числе обвинений были и такие: «Когда Гонконг уже почти пал, правительство отправило самолет за представителями власти, но он привез только мадам Кун, сорок два чемодана и семь заграничных собак». Демонстранты скандировали: «Долой Кун Сянси, который воспользовался самолетом, чтобы вывезти заграничных пуделей!.. Казнить Кун Сянси!»[470]

Хорошо зная, что обвинения несправедливы и что они ранят Айлин, Цинлин тем не менее так и не высказалась в защиту сестры. Студенты преклонялись перед Красной сестрой, и ее безупречная репутация могла пострадать, вступись она за честь сестры, а потому Цинлин молчала.

Цинлин продолжала хранить молчание, поселившись в Чунцине вместе с Айлин в ее особняке – доме с высокими красными колоннами и большими окнами, обращенными к реке. По словам Цинлин, она жила там как пленница своей злой сестры. Чжоу Эньлай, представитель коммунистов в Чунцине, сообщил Мао Цзэдуну: «[Цинлин] не в состоянии принимать гостей; более того, под предлогом нехватки жилья [супруги Кун] поселили ее в комнате еще с кем-то, кто фактически держит Цинлин под наблюдением»[471]. На самом деле Цинлин занимала целый этаж и могла видеться с кем хотела. Она сообщила своему брату Т. В.: «Сестры так добры ко мне»[472]. Но публично слухи не опровергала.

Айлин не просила сестру высказаться. В сущности, она даже облегчила Красной сестре задачу, заметив, что ей «нет дела до сплетен»[473].

Вскоре Цинлин переселилась в отдельное жилье. С сестрами она виделась регулярно, но избегала тех мест, где могла встретить Чан Кайши.

В Чунцине жить было тяжелее, чем в Гонконге. На рынке ощущался дефицит товаров, а цены даже на основные продукты, такие как лук, сахар и соль, из-за инфляции взлетели. Купить чулки или туфли было невозможно, обычное ципао, которое в довоенном Шанхае стоило всего восемь юаней, теперь продавалось за тысячу. Несколько месяцев Цинлин была вынуждена обходиться без своего любимого напитка – кофе. Побывав на одном из официальных приемов, она долго вспоминала картофельный салат и арбуз. Друзья дарили ей банку сардин, несколько яблок, чулки. Летом Цинлин мылась холодной водой[474].

В число друзей Цинлин входили молодые коммунисты – китайцы и иностранцы. Обстановка напоминала гонконгскую. Поскольку круг ее друзей был очень мал, Цинлин окутывала атмосфера таинственности. Она превратилась в некую достопримечательность, и многие приезжавшие в Чунцин стремились встретиться с ней. Цинлин чаще отказывала им, чем соглашалась.

Ее Лига защиты Китая продолжала работать. Основным интересом Цинлин в тот момент стало получение американской помощи на территориях, подконтрольных коммунистам. Она знакомилась с американскими официальными лицами и журналистами и при любом удобном случае старалась осудить генералиссимуса. Она объясняла американцам, что Чан Кайши – «не кто иной, как диктатор» и даже утверждала, будто существует «тесная связь между марионеточными властями и [чунцинской] администрацией»[475]. Слушатели отмечали ее «глубокое негодование» и то, что она «высказывается чрезвычайно прямо, критикуя генералиссимуса». Многие проявляли понимание. Но Цинлин просила собеседников соблюдать «строгую конфиденциальность», и это вызывало у нее чувство неудовлетворенности.

Генерал Джозеф Стилуэлл, занимавший в то время должность начальника штаба Верховного главнокомандующего китайского театра военных действий (то есть Чан Кайши), не всегда соглашался с мнением генералиссимуса, но к Красной сестре относился с большим уважением. Стилуэлл служил в Китае с 1920-х годов и хорошо знал эту страну. Он был простым человеком. Некоторое представление о личности Стилуэлла дает очерк, написанный им во время путешествий по Китаю. Однажды, находясь в сельской местности, возле прилавка с едой Стилуэлл увидел, как повар накладывает лапшу в «миску, из которой только что ел предыдущий покупатель, а потом ее вытерли чем-то темным, вроде обрывка ветоши из гаража. Палочки для еды продавец вытер о свои брюки, положил их в миску с лапшой и отдал ее мальчишке-подавальщику, а тот почтительно поднес клиенту». В отличие от многих иностранцев, Стилуэлл не испытал отвращения; он сделал заказ с оговоркой, что приведет в порядок миску и палочки по-своему. И попросил чашку кипятка, а потом сделал вид, будто собирается вылить кипяток на голову повара. Это вызвало взрыв смеха. Благодаря этой шутке Стилуэлла «приняли как своего все присутствующие, посчитав славным малым с отменным чувством юмора, следовательно, имеющим право действовать как он пожелает, даже очищать перочинным ножом палочки для еды, прежде чем воспользоваться ими»[476].

Стилуэлл писал о Цинлин в своем дневнике: «Мадам Сунь – самая приятная из трех сестер и, вероятно, самая глубокая натура. Она предельно отзывчива и мила, тиха и сдержанна, но от ее внимания ничто не ускользает». Когда Рузвельт отозвал Стилуэлла и генерал пришел попрощаться с Цинлин, она «расплакалась и была в целом расстроена… Изнывает от желания поехать в США и объяснить ФДР [Рузвельту насчет Чан Кайши]… Хочет, чтобы я рассказал ФДР об истинном характере ЧКШ [Чан Кайши]. “Он бумажный тигр [неопасный противник]… почему США не поставят его на место?”»[477]

На других американцев Красная сестра производила иное впечатление. Американский дипломат Джон Мелби писал в своем дневнике после знакомства с ней: «Знаменитое обаяние в наличии, но мне она кажется холодной, жесткой, безжалостной женщиной, которая знает, чего хочет и как этого добиться»[478].

Цинлин не могла соперничать с эффектной внешностью и положением Младшей сестры, первой леди военного времени. В 1943 году Мэйлин совершила триумфальную поездку в США, вызвав зависть у Красной сестры. В письме к подруге Цинлин позволила себе едкий комментарий, но все же сохранила сдержанный и честный тон:

«Мэйлин выглядит совсем как леди с Пятой авеню и ведет себя как особа из списка четырехсот[479], и мы обнаружили, что ее внешний облик претерпел значительные перемены… Как бы там ни было, благодаря ей обстановка в Китае получила самую широкую огласку из возможных, и, как она сама заметила в присутствии восторженной толпы, “я показала американцам, что Китай состоит не только из кули и работников прачечных!” Полагаю, Китай должен быть благодарен ей за это… Экипаж ее самолета распространяется о том, сколько чемоданов она привезла, о количестве консервированной еды и т. п. Но я не видела ни единой банки фасоли или… пары туфель. Мне говорят, что для моих туфель у нее не хватило места, так что мои туфли полетят “следующим самолетом”. Ура!.. после войны, полагаю»[480].

Мэйлин привезла в подарок для Цинлин маленькое пластмассовое зеркало – в Чунцине такого было не достать. А Цинлин мечтала о нейлоновых чулках. Однажды вечером, прихлопнув на своей щиколотке комара, она с улыбкой сказала кому-то из гостей: «Как видите, чулок нет. Я нарушаю правила “движения за новую жизнь”, но не могу же я привозить нейлоновые чулки из Америки, как делает моя младшая сестра, императрица»[481].

В 1944 году Айлин и Мэйлин отправились в Бразилию. Цинлин приехала в аэропорт провожать их. Самолет, который зафрахтовали сестры, произвел на Цинлин неизгладимое впечатление: «Никогда не видела такого огромного самолета. Он был как пульман [то есть роскошный железнодорожный вагон]». Осуждая Айлин и Мэйлин, Цинлин говорила своим американским друзьям, что сестры «сбежали» от войны в Китае, чего сама она не сделала бы ни за что[482].

Цинлин тщательно скрывала свой сарказм по отношению к сестрам и на публике старалась выглядеть приветливо. Ее подруга Анна Ван отмечала: «Она не питала иллюзий насчет роли “династии Сун” – не выносила диктатуру Чан Кайши, была прекрасно осведомлена о спекуляциях мадам Кун и жажде роскоши мадам Чан. В кругу близких друзей она позволяла себе язвить по этому поводу. Но поразительное умение владеть собой и политические навыки, усвоенные за долгие годы, удержали ее от преждевременных заявлений о своих взглядах»[483]. Цинлин терпеливо ждала, когда закончится война против Японии, когда коммунисты начнут войну против генералиссимуса и когда режим Чан Кайши будет низвергнут, даже если это станет катастрофой для ее сестер и их родных.

Глава 17. Триумф и горести Младшей сестры

В октябре 1942 года в Чунцин в качестве личного представителя Рузвельта прибыл Уэнделл Уилки. На тот момент он был самым высокопоставленным гостем в военной столице, к тому же побывавшим на фронте. Ему понравилось все, что он увидел в Китае, и особенно Мэйлин. Расточая комплименты, он пригласил ее в Америку, в турне доброй воли. У нее «есть мозги, убедительность и нравственная сила… остроумие и обаяние, большое и чуткое сердце, изящество, прекрасные манеры и внешность и пылкая убежденность… Из мадам получился бы идеальный посол». Накануне своего отъезда в Вашингтон Уилки просил Мэйлин лететь с ним «завтра же»[484]. (Ходили слухи, что между ними был роман, хотя доказательства отсутствуют.)

Этот пламенный порыв, который исходил от человека, близкого к Белому дому, побудил Мэйлин принять решение о поездке в США. Возможность такого визита супруги Чан обсуждали с самого начала войны. Мэйлин колебалась, опасаясь избытка внимания со стороны американцев. Она писала Эмме Миллз: «Я представляю себе, как это будет. Все мои друзья, тысячи людей, которые посылали мне письма и жертвовали деньги, сотни тысяч любопытных, не говоря уже о тысячах газетчиков и видных лиц, желающих поговорить со мной или ждущих, что я поговорю с ними, свалятся на мою голову в первые же несколько часов после прибытия». Мэйлин переживала, что не сумеет достойно справиться со своей миссией (она работала на износ, и ей казалось, что у нее «совсем не осталось сил») и подведет не только американский народ, но и свою родину. По словам Мэйлин, она «боялась сочувствия и доброжелательности американцев». Когда Эмма усомнилась в том, что американцы поведут себя именно так, Мэйлин ответила: «Эмма, ты просто не знаешь своих соотечественников»[485].

Мэйлин предполагала, что американцы окажут ей теплый прием, но их радушие намного превзошло самые смелые ее ожидания. Письмо, в котором Мэйлин делилась с Эммой своими мыслями о гостеприимстве американцев, было написано в 1939 году, еще до нападения на Пёрл-Харбор. С тех пор сочувствие американцев к Китаю достигло заоблачных высот. Эта нищая и загадочная страна уже четыре с половиной года в одиночку сражалась с Японией – беспощадным и коварным врагом. А Мэйлин была представителем героической китайской нации. Эта красивая женщина с «кожей как атлас оттенка слоновой кости» была американкой во всем, кроме лица. Мэйлин принимали с распростертыми объятиями. Ее официальный визит начался в феврале 1943 года. Когда Мэйлин прибыла в Вашингтон, на вокзале ее лично встретила миссис Рузвельт. Первая леди США взяла Мэйлин за руку и повела ее к президенту, который ждал гостью в служебной машине. Мэйлин выступила в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке (ее слушали семнадцать тысяч человек), затем перед тридцатитысячной аудиторией в Голливуд-боул в Лос-Анджелесе, и повсюду ее приветствовала восторженная публика. Мэйлин удостоилась особой чести – она обратилась к Конгрессу США. Одетая в традиционное соблазнительное ципао, хрупкая и изящная, Мэйлин внушала благоговейный трепет. Ее речь, произнесенная на безупречном американском английском, растрогала многих до слез. В течение четырех минут присутствовавшие стоя аплодировали ей.

Успех давался Мэйлин ценой неимоверных усилий. Перфекционистка до мозга костей, она изнуряла себя сочинением и переписыванием речей[486]. На некоторых мероприятиях она так уставала, что едва не падала в обморок. Когда Чан Кайши увидел записи кинохроники, запечатлевшие Мэйлин в нью-йоркском Чайна-тауне, его встревожил нездоровый вид супруги и то, что она держалась с явным трудом[487]. До поездки Мэйлин чувствовала себя не слишком хорошо, она страдала от гипертонии и проблем с желудком (у нее заподозрили рак, но это не подтвердилось). Чтобы подлечиться перед официальным визитом – и немного побаловать себя, – Мэйлин прибыла в Америку за три месяца до начала официального визита и легла в Пресвитерианскую больницу в Нью-Йорке. Благодаря этому она предстала перед американской публикой в достойном виде, завоевала ее симпатии и смогла убедить американское правительство удвоить помощь Китаю. Это был настоящий триумф.

Однако не обошлось и без критики, в том числе со стороны сотрудников Белого дома. Мэйлин привезла с собой шелковое постельное белье и меняла его ежедневно или даже дважды в день, если успевала вздремнуть днем[488]. Это не было прихотью Мэйлин: она страдала от аллергической сыпи, и зуд утихал только при ежедневной смене простыней. Американцы, которые общались с окружением Мэйлин, были шокированы дурными манерами ее племянников, Дэвида и Дженетт (Мэйлин взяла их с собой в качестве ассистентов). Например, Эмма назвала Дэвида «отвратительным», а Дженетт – «странной». Сотрудники Белого дома сочли племянников Мэйлин высокомерными, а охранников секретной службы раздражала грубость и бестактность Дэвида и Дженетт[489]. Тем не менее оба ассистента демонстрировали искреннюю преданность своей тете и заботились о ней так, как не смог бы никто другой. Мэйлин полностью полагалась на них.

Когда во время официального визита Мэйлин выходила из поезда в Вашингтоне, рядом с ней был Дэвид. Он не состоял на государственной службе, однако присутствовал почти на всех снимках китайской делегации. Дэвид вовсе не был и красавцем-племянником, которым тетушка могла бы щегольнуть: это был тучный и весьма невзрачный мужчина. Дэвида представляли как «секретаря» Мэйлин, своим именем он подписывал благодарственные телеграммы высокопоставленным лицам, в том числе генерал-губернатору Канады, который также принимал у себя Мэйлин[490]. Дэвид не имел права ставить свою подпись вместо Мэйлин на такой корреспонденции – это выглядело некорректно, противоречило протоколу и очень тревожило китайских дипломатов. Но Мэйлин игнорировала все их возражения. Она души не чаяла в своих племянниках и хотела порадовать Айлин, понимая, что остается в долгу перед Старшей сестрой. Все-таки большую часть счетов Мэйлин в этой поездке оплатила Айлин, несмотря на то что ее продолжали обвинять в коррупции. Дэвид также был объектом для нападок, и Мэйлин, открыто приближая его к себе, давала понять, что поддерживает Старшую сестру и ее семью.

Поездка в Америку принесла огромную пользу не только Китаю: Мэйлин превосходно провела время в стране, где чувствовала себя как дома. Чан Кайши неоднократно просил жену вернуться на родину[491], но ее визит растянулся на целых восемь месяцев. Лишь в июле 1943 года Мэйлин отбыла в Чунцин.

Генералиссимус писал жене, что очень скучает, что ему было ужасно грустно, когда она вошла в самолет, и что он в полном одиночестве встречал и западный, и китайский Новый год. В день возвращения Мэйлин взволнованный Чан Кайши приехал домой и увидел жену лежащей в постели – ей продуло шею. Возле Мэйлин собрались ее сестры и оба сына Чан Кайши. Генералиссимус сказал, что рад видеть всю семью вместе. Когда супруги остались вдвоем, Мэйлин сообщила мужу о результатах поездки, и он выразил свое глубокое удовлетворение[492].

Однако вскоре до первой леди дошли слухи, омрачившие радость воссоединения супругов. Говорили, что во время ее визита в Америку генералиссимус встречался с другими женщинами, чаще всего с бывшей женой Дженни, которая поселилась в Чунцине. Люди ручались, что постоянно видели Дженни в плавательном бассейне Военной академии, а Чан Кайши при этом сидел у бортика и смотрел на нее. Взбешенная Мэйлин умчалась к Старшей сестре. Понадобилось несколько месяцев, чтобы она успокоилась и поверила в настойчивые объяснения Чан Кайши, что все эти обвинения беспочвенны. И если что и было на самом деле, так это, по признанию самого Чан Кайши, его постоянная борьба с вожделением в разлуке с женой[493].

Горькая обида Мэйлин не утихала. Она начала болеть – перенесла дизентерию, затем у нее воспалились глаза (это был ирит, сопровождавшийся болью в глазах и повышенной чувствительностью к свету). В сырых туманах Чунцина у Мэйлин вновь появилась аллергическая сыпь. Алые пятна покрывали ее лицо и тело. Ночами она едва сдерживалась, чтобы не расчесывать кожу, и лишь на мгновения забывалась беспокойным сном.

Мэйлин чувствовала себя очень плохо, когда ей пришлось сопровождать мужа в Каир на конференцию с президентом США Рузвельтом и британским премьер-министром Уинстоном Черчиллем. Конференция проходила с 22 по 26 ноября 1943 года. На Каирской конференции предстояло принять решения относительно войны с Японией и послевоенного устройства Азии. Участие в Каирской конференции поставило Чан Кайши в один ряд с главами Соединенных Штатов и Великобритании. Поскольку генералиссимус не владел английским языком, Мэйлин вела переговоры, выполняла обязанности переводчика и общалась от имени мужа в неформальной обстановке. В самолете по пути в Каир ее лицо отекло, зуд не давал ей уснуть[494]. Казалось, она чуть жива. Чан Кайши не на шутку встревожился. Каким-то чудом к тому времени, как самолет приземлился в Каире, отек немного спал. И все-таки врач Мэйлин вынужден был применить лекарство, чтобы расширить ее зрачки. Позднее она писала своей подруге Эмме, что «пережила [в Каире] немало особенно неприятных минут»[495].

Единственная женщина среди большого числа высокопоставленных мужчин, Мэйлин привлекала к себе всеобщее внимание. Генерал Алан Брук в своих знаменитых «бестактных, злобных и правдивых» дневниках описывал ее так: «Непривлекательная, с плоским монголоидным лицом, высокими скулами и приплюснутым, задранным вверх носом с длинными и округлыми ноздрями, похожими на две черные норы, ведущие к ней в голову». Однако генерал отдал должное ее «поразительному обаянию и грации, каждое ее движение притягивало и радовало глаз»[496]. Официальные фотографии запечатлели Мэйлин в элегантном темном ципао, белом жакете и туфлях с симпатичными бантиками мило беседующей с Рузвельтом и Черчиллем. Держалась она непринужденно, никак не показывая, что испытывает физические страдания. Непрекращающийся зуд лишь побуждал ее чаще обычного перебирать ногами во время длинных совещаний. Эти движения, открывавшие ее стройные ноги, были истолкованы некоторыми очевидцами как намеренная попытка отвлечь слушателей от неудачных выступлений ее мужа. Генерал Брук писал: «Присутствовавшие на конференции принялись перешептываться, и я даже уловил сдавленное фырканье, исходившее от группы молодежи!»

У будущего премьер-министра Великобритании Энтони Идена, находившегося в Каире в качестве заместителя Черчилля, остались приятные впечатления о Мэйлин: «Мадам удивила меня. Она вела себя приветливо, возможно, чуточку по-королевски… но как энергичный и усердный переводчик, без какой-либо развязности или раздражительности, о чем меня предупреждали». Генералиссимус показался Идену весьма импозантным мужчиной: «Его было бы трудно отнести к какой-либо категории, на военного он не походил. Постоянно улыбался, но глаза оставались серьезными, впивался в собеседника пронзительным и пристальным взглядом… Ему присуща сила стального клинка… Они понравились мне оба, Чан Кайши особенно, и я был бы не прочь узнать их получше»[497].

Совместными усилиями супруги добились многого. Каирскую декларацию признали «триумфом Чан Кайши». И действительно, в ней было сказано, что «все территории, отнятые Японией у китайцев, в том числе Маньчжурия, Формоза [Тайвань] и Пескадорские острова, должны быть возвращены Китайской Республике». Все это было перечислено в письме, которое Мэйлин по поручению Чан Кайши передала президенту Рузвельту во время своего визита в Америку.

В последний день конференции Чан Кайши записал в своем дневнике:

«Этим утром моя жена отправилась на встречу с Рузвельтом – обсуждать экономические вопросы – и вернулась в одиннадцать, чтобы побеседовать с Хопкинсом [Гарри, доверенное лицо Рузвельта]. На протяжении десяти часов, до самого его отъезда вечером, у нее не было практически ни минуты покоя, все свое внимание она уделяла обсуждаемым вопросам. Каждое слово она произносила с максимальной сосредоточенностью. К десяти часам вечера я увидел, что она совершенно измотана. При ее проблемах с глазами и непрекращающемся зуде такая работоспособность – это что-то нереальное. Обычному человеку такое не под силу»[498].

Однажды Чан Кайши увидел, как его жена смеется и мило беседует с Уинстоном Черчиллем. Позднее он поинтересовался у Мэйлин, о чем она с ним говорила. По словам Мэйлин, Черчилль спросил ее: «Вы, наверное, считаете, что старика хуже меня не найти, верно?»[499] (Скорее всего, Черчилль намекал на свою реплику «Только через мой труп» в ответ на требование Чан Кайши вернуть Гонконг[500].) Мэйлин ответила премьер-министру Великобритании: «Вам следует спросить самого себя, плохой вы человек или нет». На что Черчилль сказал: «Я не злой». Чан Кайши заключил, что его жена строго отчитала Черчилля. Независимо от того, насколько точно Чан Кайши описал этот разговор в своем дневнике, Мэйлин заработала для репутации супруга несколько баллов, и он гордился своей женой.

Вернувшись из Каира в приподнятом настроении, Чан Кайши повез жену на пикник в заснеженные предгорья Чунцина. «Какая радость», – писал он накануне нового, 1944 года[501].

Однако Мэйлин было не до радости. Она снова покрылась сыпью. В Каире Мэйлин консультировалась с врачом Черчилля, доктором Мораном, по поводу своей болезни. Доктор объяснил Мэйлин, что с ней все в порядке, и сказал: «Вам станет лучше, только когда из вашей жизни уйдет стресс»[502]. Но стрессов в жизни Мэйлин лишь прибавлялось. Наиболее насущной и серьезной проблемой стали отношения ее мужа с генералом Стилуэллом, самым влиятельным американцем в Чунцине. Генерал обвинял Чан Кайши в неудачах на полях сражений. Стилуэлл докладывал в Вашингтон, что «китайские солдаты – превосходный ресурс, а глупое командование разбазаривает и предает его»[503]. За вспыльчивость[504] Стилуэлла прозвали Уксусным Джо: он часто ввязывался в ссоры с Чан Кайши и открыто игнорировал приказы генералиссимуса.

Мэйлин и Айлин пытались наладить взаимоотношения Чан Кайши и Стилуэлла, но безуспешно. Стилуэлла было невозможно исцелить от глубоко укоренившейся антипатии к режиму Чан Кайши. Уксусный Джо не питал симпатии и к двум сестрам, предпочитая общаться с Красной сестрой.

Переломный момент наступил в апреле 1944 года, когда японцы предприняли крупную наступательную операцию под кодовым названием «Ити-Го», чтобы связать сквозной коммуникационной линией оккупированный север Китая с оккупированным югом. Войска Чан Кайши, в том числе лучшие подразделения, пали, как карточный домик. Американцы в очередной раз с ужасом убедились, что у Чан Кайши не было никакого «плана, равно как и возможности остановить продвижение японцев». Неприязнь к генералиссимусу достигла своего предела. Президент Рузвельт, считая, что «положение Китая настолько отчаянное», что «радикальные и правильно примененные средства» должны быть «пущены в ход немедленно», 6 июля 1944 года написал Чан Кайши и приказал передать командование армией генералу Стилуэллу. Рузвельт требовал поставить Стилуэлла «во главе всех китайских и американских войск» и наделить его «всей ответственностью и полномочиями для координации и руководства операциями, проводимыми с целью воспрепятствовать продвижению противника»[505]. Генералиссимус не подчинился приказу, хотя это неповиновение и означало разрыв с Америкой.

Мэйлин ничего не могла поделать. Ее мучили кошмары, предвещавшие мрачное будущее[506]. Она решила покинуть Китай, сославшись на состояние здоровья. Осведомленные лица усмотрели в этом «попытку бегства»[507]. Понимая, как люди воспримут этот отъезд, Чан Кайши отказался отпустить жену. Мэйлин охватило отчаяние. Когда в Китай прибыл вице-президент США Генри Уоллес, она обратилась к одному из членов его делегации, умоляя уговорить Уоллеса поднять вопрос о ее здоровье на встрече с генералиссимусом. Она даже сняла чулок, чтобы показать ногу, покрытую сыпью[508].

В конце концов Чан Кайши позволил Мэйлин уехать, и в начале июля 1944 года она улетела в Рио-де-Жанейро вместе с Айлин, племянницей Дженетт и племянником Дэвидом. Перед отъездом она со слезами на глазах призналась мужу, что боится больше никогда не увидеть его[509]. Она поклялась любить его, не забывать о нем ни на минуту и просила ни в коем случае не сомневаться в ее любви. В своем дневнике Чан Кайши написал, что опечалился настолько, что даже не смог ничего сказать в ответ.

Для жены Чан Кайши устроил прощальный вечер, на котором произнес довольно сумбурную речь. В присутствии китайских и иностранных сановников и журналистов он поклялся, что никогда не изменял Мэйлин[510]. Объясняться публично было неловко, но супруги сочли этот шаг необходимым. Слухи об изменах Чан Кайши звучали всё громче и обрастали подробностями, развлекая жителей «города туманов». Очередной отъезд Мэйлин без назначенной даты возвращения подтвердил бы догадки о том, что их брак распался, если бы сами супруги не опровергли это. Мэйлин на вечере также произнесла речь и обещала хранить верность супругу.

Когда о поездке было объявлено, конечный пункт маршрута Мэйлин вызвал у общественности интерес и подозрения. Некоторые добродушно предполагали, что первая леди летит в Рио на лечение к известному врачу. Однако многие, в том числе будущий президент США Гарри С. Трумэн, считали, что сестры Сун присвоили деньги, перечисленные Америкой в качестве помощи Китаю, и вложили их в недвижимость в Бразилии[511]. Никаких доказательств в пользу той или иной версии так и не обнаружилось. Вполне возможно, сестры выбрали Рио потому, что тогда это был приятный и роскошный город. Отправиться в Северную Америку было бы неразумно: имидж Младшей сестры уже пострадал на тот момент. Вместо того чтобы петь ей дифирамбы, как всего год назад, американская пресса безо всякого сочувствия обсуждала «ее бесценное соболье манто, и муфту, и украшения с бриллиантами и нефритом, достойные королевской казны»[512].

Мэйлин пробыла в Рио два месяца, а затем отправилась в Нью-Йорк, где поселилась в особняке семьи Кун. Она избегала публичности. Эмме она говорила, что «терпит адские муки». Прошло немало времени, прежде чем она вновь смогла радоваться жизни и веселиться. Теперь она подолгу болтала с Эммой «о девичьем». Однажды после ужина Мэйлин и Эмма отправились на Бродвей в кино; их сопровождали агенты секретной службы, в зал женщин провели через запасной выход. Инкогнито они посетили и зоопарк в Бронксе, чтобы посмотреть панд, которых Мэйлин передала Нью-Йорку в благодарность за поддержку Китая в войне. Мэйлин лакомилась крем-содой, признаваясь, что страшно соскучилась по ней[513]. Она приобрела лимузин «Паккард» (скорее всего, покупку оплатила Старшая сестра) и колесила на нем по Нью-Йорку. Агенты секретной службы учили Мэйлин управлять лимузином и обеспечивали ее охрану.

Первая леди Китая провела вдали от своей родины и от войны больше года. Чан Кайши хранил супруге верность. Он часто писал ей: в день ее рождения, в годовщину их свадьбы, на Рождество, по каждому удобному случаю, даже на годовщину ее отъезда в Рио. Он расспрашивал ее о здоровье, рассказывал, как соскучился по ней, и умолял ее возвращаться как можно скорее. Она отвечала обычным перечислением своих болезней[514].

Чан Кайши просил Мэйлин вернуться не потому, что нуждался в ней для восстановления хороших отношений с Америкой. За время ее длительного отсутствия эти отношения и так изменились к лучшему. В октябре 1944 года президент Рузвельт отозвал из Китая генерала Стилуэлла. Преемник Стилуэлла, генерал Альберт К. Ведемейер, и новый посол Патрик Дж. Хёрли поладили с генералиссимусом и поддержали его.

Двенадцатого апреля 1945 года президент Рузвельт умер от обширного кровоизлияния в мозг. Мэйлин на своем автомобиле отправилась в Нью-Йорк, чтобы выразить соболезнования Элеоноре Рузвельт. Новый президент США, Гарри С. Трумэн, продолжил поддерживать Чан Кайши и даже подарил генералиссимусу личный самолет – серебристый C-47 с изысканной и комфортабельной отделкой. Чан Кайши назвал этот самолет «Мэйлин» – хотя крылатая машина и не привезла его жену.

В это время Мэйлин особенно сердилась на супруга за то, как он обошелся с мужем Старшей сестры. В середине 1944 года Кун Сянси приехал в Америку с официальным визитом в качестве вице-премьера и министра финансов и под предлогом необходимости лечения задержался в США. Весной 1945 года в Китае разразился коррупционный скандал, связанный с облигациями стоимостью свыше десяти миллионов долларов. Кун Сянси обвинили в том, что он присвоил около трех миллионов долларов. Рядовые члены Гоминьдана кипели от ярости. Чан Кайши вынужден был отдать приказ о проведении расследования. Генералиссимус отправил Кун Сянси несколько телеграмм, в которых все более настойчиво требовал, чтобы свояк немедленно приехал в Китай и дал показания. Кун Сянси прибыл на родину в июле 1945 года. Его уволили со всех постов, и ему пришлось вернуть часть денег, которыми он незаконно завладел[515].

Новым премьер-министром Чан Кайши назначил своего шурина, Сун Т. В. Теперь испортились отношения между Т. В. и супругами Кун. С тех пор Кун Сянси не упускал случая пренебрежительно отозваться о Т. В., а Айлин только в конце своей жизни помирилась с братом.

Айлин злилась на Чан Кайши: ей казалось, что он несправедливо поступил с ее мужем, а следовательно, и с ней. Свои эмоции она выплескивала на Младшую сестру. Атмосфера в доме накалилась, и это не ускользнуло от внимания Эммы. Как и большинство американцев, поддерживавших связи с Китаем, Эмма питала антипатию к супругам Кун. В своем дневнике она написала, что ее подруга слишком уж «подпала под влияние миссис Кун. Я хотела бы видеть рядом с ней кого угодно, только не ее»[516]. Мэйлин полностью приняла сторону сестры и перестала отвечать на телеграммы Чан Кайши. В разговорах с Эммой она почти не упоминала о муже.

Шестого и девятого августа 1945 года США сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Восьмого августа Советский Союз объявил Японии войну. Десятого августа Япония капитулировала. Весь мир ликовал. Мэйлин находилась в Нью-Йорке и не спешила в Китай, чтобы разделить с мужем радость победы. Она отправилась на Таймс-сквер, где застряла в гигантской пробке. Мэйлин видела, как люди восторженно кричат, размахивая американскими флагами. Она отождествляла себя с этой страной и не имела никакого желания возвращаться в Китай. Если бы у нее был выбор, она осталась бы в Нью-Йорке со Старшей сестрой[517].

Глава 18. Падение режима Чан Кайши

Десятого августа 1945 года Япония объявила о готовности капитулировать. Чан Кайши узнал об этом необычным образом. Токио сделал заявление по радио на английском языке. Мэйлин находилась в Нью-Йорке. Рядом с Чан Кайши в Чунцине не было человека, владевшего английским, который слушал бы радио и следил за новостями. (Генералиссимус никому не доверял и предпочитал самоизоляцию.) В своем дневнике Чан Кайши записал, что около восьми часов вечера услышал громкие крики и треск фейерверков, доносившиеся со стороны штаба американской армии возле его резиденции. Генералиссимус отправил курьера (одного из своих родственников) выяснить, «что там за шум»[518]. Так Верховный главнокомандующий китайского театра военных действий узнал о главной мировой новости.

Однако это известие не обрадовало Чан Кайши, а, скорее, встревожило. Пришло время разрешить его спор с Мао Цзэдуном о том, кто будет править Китаем. Сталин отправил полтора миллиона солдат на север Китая, к фронту, который растянулся более чем на четыре тысячи шестьсот километров. Эту территорию могли получить под свой контроль люди Мао Цзэдуна, поэтому Чан Кайши должен был действовать немедленно. До войны крошечная, армия Мао Цзэдуна теперь имела численность свыше миллиона человек, что составляло почти треть армии Чан Кайши. В тот вечер генералиссимус принимал у себя мексиканского посла и нервничал из-за того, что посол все говорил и говорил, не давая ему возможности отдать распоряжения командованию[519].

США хотели мира в Китае и настаивали на приглашении Мао Цзэдуна в Чунцин на переговоры. Мао опасался встречаться с Чан Кайши на его территории, прекрасно зная о заказных убийствах, в причастности к которым обвиняли генералиссимуса. Поскольку Сталин не был уверен, что Мао одержит над противником победу в открытых военных действиях, он требовал от него вступить в диалог с Чан Кайши. Сталин отправил Мао Цзэдуну три телеграммы, после чего Мао 28 августа все-таки покинул свою базу в Яньане. В Чунцин Мао полетел на американском самолете в сопровождении посла Хёрли, что также служило гарантией его безопасности. Чан Кайши остался весьма доволен тем, что Мао Цзэдун «явился по вызову», о чем 31 августа генералиссимус сделал запись в своем дневнике[520]. По мнению Чан Кайши, этот успех был достигнут благодаря его «нравственному авторитету и силе характера», а также «по воле Божией». Генералиссимус не сомневался, что сумеет разделаться с Мао.

Чан Кайши отправил за женой в Нью-Йорк личный самолет. Мэйлин не хотела возвращаться. Она объясняла подруге: «Понимаешь, Эмма, я чувствую, что не готова. Но я нужна мужу в предстоящем противостоянии с коммунистами. Надеюсь и молюсь, что наша страна избежит вооруженного конфликта и достигнет национального единства. Я буду скучать по тебе. Возможно, больше мы никогда с тобой не увидимся. Не исключено, что я “попаду в руки” к коммунистам»[521]. Первая леди словно предчувствовала поражение супруга. Мэйлин прибыла в Чунцин 5 сентября 1945 года. Чан Кайши встретил жену на аэродроме. В отличие от предыдущих поездок Мэйлин в США, в этот раз после четырнадцати месяцев разлуки Чан Кайши не выразил в своем дневнике никаких эмоций.

Чан Кайши был глубоко озабочен переговорами с Мао Цзэдуном. В Чунцине лидер коммунистов повсюду на публике восклицал: «Да здравствует генералиссимус Чан Кайши!»[522], однако явно намеревался сместить оппонента с его поста в ходе войны. И действительно, перед отъездом в Чунцин Мао спланировал наступление. Боевая операция была развернута в сентябре – октябре 1945 года – во время пребывания Мао Цзэдуна в Чунцине. Шанданское сражение в провинции Шаньси стало прелюдией к гражданской войне между КПК и Гоминьданом. Чан Кайши стремился удержать власть всеми силами и изливал ненависть к Мао Цзэдуну на страницах своего дневника. Он так и не познакомил Мао с Мэйлин. Очевидно, генералиссимус не желал показывать врагу, насколько обаятельна его жена.

После того как Мао Цзэдун пробыл в Чунцине почти месяц, Чан Кайши, не в силах больше выносить его присутствие, увез Мэйлин в Сичан – отдаленный уезд провинции Сычуань у восточной оконечности Гималаев. Это место он присмотрел заранее и планировал сделать Сичан столицей в том случае, если Чунцин придется сдать японцам. В Сичане построили несколько домов и приготовили аэродром – узкую полосу ровной земли на высоте почти в две тысячи метров над уровнем моря.

Внезапный отъезд Чан Кайши поверг Мао Цзэдуна в панику. Мао заподозрил, что его хотят убить, и отправил Чжоу Эньлая в советское посольство с просьбой разрешить ему остаться на территории дипмиссии. Однако ему отказали, и Мао страшно разозлился. Советники Чан Кайши действительно подталкивали генералиссимуса к убийству Мао Цзэдуна, но Чан Кайши не пошел на этот шаг, боясь лишиться помощи американцев.

Чан Кайши и Мэйлин провели в Сичане неделю. Это был уголок первозданной природы. Частые землетрясения разорвали окружавшие Сичан горные цепи, придав стенам каньонов вид гигантских оскаленных клыков, в обрамлении которых лежало озеро, гладкое, словно зеркало. Супруги катались на лодке под высоким и чистым небом, наслаждаясь солнечным светом, вдыхая прохладный свежий воздух, так разительно отличавшийся от влажной и удушливой атмосферы Чунцина. За эти семь дней Чан Кайши позволил себе полностью расслабиться, даже перестал бриться, что было ему совершенно несвойственно[523]. После возвращения в Чунцин 10 октября Чан Кайши подписал соглашение с Мао Цзэдуном. Но ни тот, ни другой не собирались выполнять условия этого договора, и оба ускорили подготовку к полномасштабной войне.

Вернувшись в Яньань 11 октября, Мао Цзэдун сразу же начал отдавать боевые приказы. Его армия уступала по численности войскам Чан Кайши, кроме того, она не участвовала в боях против японцев. Весь опыт красных исчерпывался конфликтами с относительно слабыми региональными силами националистов. Теперь армии Мао Цзэдуна предстояло столкновение с частями Чан Кайши, которые были подготовлены американскими инструкторами и воевали с японцами. Очень скоро Мао Цзэдун, к своему большому разочарованию, обнаружил, что армия не оправдывает его ожиданий, а Сталин, судя по всему, оставляет за собой свободу выбора. После серии поражений в конце ноября 1945 года Мао Цзэдун пережил нервный срыв и серьезно заболел[524].

Пока Мао Цзэдун хворал, Чан Кайши объезжал страну как триумфатор. В крупные города – Пекин, Шанхай, Нанкин – он, по словам очевидцев, вступал «как Юлий Цезарь в Рим». Генералиссимуса приветствовали многотысячные толпы, превознося его как человека, который выиграл войну против Японии. Атмосфера кружила голову генералиссимусу, он упивался своей славой, соглашаясь с почитателями, что именно он разгромил японцев. Приняв горделивую позу и величественно помахивая рукой, Чан Кайши производил впечатление «безгрешного божества», вспоминал его личный пилот. Хорошо осведомленные лица понимали, что генералиссимус серьезно заблуждается. Но никто не взял на себя смелость сказать ему об этом прямо[525].

Пребывая в состоянии эйфории, Чан Кайши решил побаловать себя новым самолетом – это был ультрасовременный C-54. Такой же самолет был зафрахтован в 1944 году, чтобы доставить Мэйлин и Айлин в Рио-де-Жанейро. Этим чудом техники восхищались все, кто его видел. Теперь Чан Кайши заказал такой самолет для себя, несмотря на то что его личный самолет C-47, подарок президента США Трумэна, прослужил ему меньше года. Новый транспорт, названный «Китай – Америка», оснащали, учитывая вкусы Чан Кайши и его жены. Министерство финансов очень неохотно оплатило покупку самолета, стоимость которого составила почти два миллиона долларов[526]. Все, кому подобная расточительность показалась неприемлемой в условиях охватившего страну кризиса, оставили свое мнение при себе.

Словно уловив намек со стороны своего лидера, чиновники-гоминьдановцы, направленные в освобожденные от японских оккупантов большие и малые города, перестали отказывать себе в удовольствиях. Годами они ограничивали свои аппетиты, теперь же бессовестно присваивали чужие дома, машины и другие ценности. Любого человека могли объявить «коллаборационистом», а его имущество конфисковать, если эта собственность приглянулась кому-нибудь из националистов. Считая себя победителями, представители официальных властей зачастую относились к местным жителям с нескрываемым пренебрежением и называли их «рабами, у которых нет отечества» – только потому, что какое-то время эти люди жили в условиях японской оккупации. Жители обширных территорий Китая, еще недавно встречавшие националистов как «освободителей», теперь проклинали их и называли «грабителями» и «саранчой». За предельно короткий срок энтузиазм и восхищение режимом Чан Кайши и самим генералиссимусом сменились сильнейшим отвращением. «Драма победы» – так влиятельная «Та Кун Пао» описывала возвращение территорий[527]. На пике славы Чан Кайши удерживался совсем недолго; вскоре началось его стремительное падение.

В самом начале войны Чан Кайши действовал более успешно, чем Мао Цзэдун. На протяжении года армия генералиссимуса одерживала победы почти по всем фронтам. Решающим театром военных действий стала Маньчжурия: захватив ее, коммунисты смогли бы получать военную помощь от Советского Союза. В июне 1946 года войска Чан Кайши были готовы выбить оттуда красных, но генералиссимус совершил роковую ошибку. Он отдал приказ о прекращении огня на четыре месяца. Генералиссимус сделал это под давлением со стороны генерала Джорджа Маршалла, который прибыл в Китай с целью остановить гражданскую войну. Это позволило армии Мао Цзэдуна создать внушительный плацдарм на территории, граничившей с Советским Союзом, Северной Кореей и Внешней Монголией[528]. У КПК появилась возможность в полной мере воспользоваться поддержкой Сталина и, что особенно важно, провести ремонт железнодорожных путей, обеспечив своевременную доставку тяжелого вооружения и людских ресурсов. В корне неверное решение Чан Кайши изменило исход войны. К весне 1947 года наступил перелом.

Причина всех роковых ошибок, которые допустил Чан Кайши, заключалась в том, что у него не было советников и все решения он принимал единолично. В команде Мао Цзэдуна работали два высококлассных специалиста – стратег Лю Шаоци и выдающийся дипломат Чжоу Эньлай. А Чан Кайши упрямо продолжал действовать в одиночку. Он не посоветовался даже со Старшей сестрой, так как после увольнения Кун Сянси отношения с семьей Кун у генералиссимуса испортились.

Чан Кайши никогда не консультировался по военным вопросам и с премьер-министром Сун Т. В., прерогативой которого сделал сферу экономики. Т. В. изучал экономику в Гарварде и Колумбийском университете, был способным дипломатом, но, несмотря на все это, экономическая ситуация в стране стала при нем катастрофической. Т. В. столкнулся с непростой задачей: в стране бушевала гражданская война, кроме того, он практически ничего не знал об истинном положении дел в Китае. Большую часть своей жизни он провел либо за границей, либо в привилегированном окружении у себя дома и был по сути иностранцем в родной стране. Его экономическая политика, возможно, прекрасно смотрелась на бумаге, но в реальных условиях была неосуществима.

Вместо того чтобы скорректировать свои взгляды на экономику страны, Т. В. демонстрировал окружающим надменность и строптивость. Китайский посол в Великобритании Гу Вэйцзюнь устраивал в Лондоне большой прием по случаю капитуляции Японии. Среди приглашенных были министры иностранных дел ведущих мировых держав, в том числе СССР и США, прибывшие в Лондон на конференцию, а также британский премьер-министр Клемент Эттли. Собрался весь китайский дипломатический корпус. Т. В., премьер-министр Китая, тоже находился в посольстве, но выйти к гостям отказался. Гу Вэйцзюнь и глава китайского МИД старались убедить его спуститься, но он не соглашался и даже не пожелал принести извинения. Узнав о капитуляции Японии, Гу Вэйцзюнь, дипломат и джентльмен, пришел в восторг и распорядился вывесить на посольстве китайский флаг. В своем дневнике он писал: «…Наконец-то настал момент, которого я ждал с таким нетерпением, о котором мечтал и ради которого трудился». Посол не мог понять, почему Т. В. ведет себя подобным образом. В мемуарах он откровенно признавался: «Отсутствие доктора Суна наверняка сочли некоторой неловкостью». Другой менее сдержанный дипломат съязвил, что премьер-министр «видимо, переутомился от тяжелой работы»[529].

Еще страшнее было то, что Т. В. в первый же год гражданской войны утратил веру в Чан Кайши и его режим. Двадцать девятого декабря 1946 года он совершенно серьезно и весьма недвусмысленно поделился своими соображениями с американским советником Джоном Билом: «Мы в тупике… Здесь не то что в Америке, где можно сказать: “Ладно, пусть пока республиканцы правят страной”. В нашем случае альтернатива – коммунизм. Если Китай падет, власть захватят коммунисты». Т. В. начал обдумывать, кем можно заменить Чан Кайши, и попытался узнать у Джона Била, как американцы посмотрят на «либеральный блок». Однако эти попытки ни к чему не привели. В начале 1947 года общественность призвала Т. В. уйти в отставку с поста премьер-министра, и он незамедлительно сложил с себя полномочия[530],[531]. Т. В. назначили на пост губернатора Кантона. Там он вступил в тайные переговоры с противниками Чан Кайши из числа националистов, планировавших сместить генералиссимуса. В итоге Т. В. отказался объединяться с ними, так как они намеревались сотрудничать с Мао Цзэдуном, и заявил: «Нам нельзя работать с коммунистами»[532].

С самого начала гражданской войны Айлин одолевали мрачные предчувствия. Хорошо зная Чан Кайши, она не верила, что он добьется успеха. К весне 1947 года Айлин пришла в такое отчаяние, что решила, будто опасно больна. Она подозревала у себя рак, и, хотя врачи не нашли у нее никаких симптомов этого заболевания, Айлин не покидало ощущение близкой смерти. В июне 1947 года она написала прощальное письмо Красной сестре, которая после окончания войны с Японией вернулась в Шанхай. В письме Айлин признавалась Цинлин, как сильно ее любит – сильнее, чем когда-либо[533]. Судя по всему, Айлин опасалась, что власть захватят коммунисты, и предполагала, что жизнь при таком режиме окажется тяжелой даже для мадам Сунь, поэтому Старшая сестра приготовилась помогать Красной сестре материально. Выполняя роль опекунши своих сестер, Айлин считала это своим предназначением, которое избрал для нее Бог. Старшая сестра попросила пилота Мэйлин, отправлявшегося в Шанхай, передать Цинлин посылку с шампунем и другими предметами первой необходимости – в надежде, что они помогут сестре продержаться подольше. Айлин писала Цинлин, что каждый день она думает о том, есть ли у ее дорогой сестры все необходимое для комфортной и приятной жизни. «Если со мной что-нибудь случится, пожалуйста, помни, что я очень люблю тебя». С другими оказиями Айлин отправляла сестре карандаши для бровей, ткани, стильные жакеты, сумочки и ювелирные украшения, в том числе золотые серьги. Также она послала сестре лечебный спрей для роста волос. Старшая сестра просила Красную сестру непременно и сразу же сообщить, если той понадобятся деньги[534]. Проникнувшись пессимизмом Старшей сестры, Мэйлин быстро поняла, что их ждет в ближайшем будущем. Чан Кайши радовался поездкам по стране, а Мэйлин чувствовала скорее усталость, чем воодушевление. Она жаловалась Эмме: «За последние несколько месяцев не было ничего, кроме поездок, поездок, поездок и снова поездок. Мы только что вернулись из Маньчжурии. Странно, но, несмотря на то что мне приходится много летать, меня по-прежнему укачивает в самолете»[535].

Сейчас Мэйлин вела себя совсем не так, как во время войны с Японией. Тогда она ездила на фронт, утешала раненых, произносила пламенные речи и превосходно выполняла функции высококлассного специалиста по связям с общественностью. Джон Бил вспоминал: «Она обращалась к Конгрессу, она пленяла всех, с кем знакомилась. На беглом английском она обсуждала с сенаторами и конгрессменами суть военных и послевоенных вопросов. Для американцев она была живым воплощением обаяния и притягательности». Теперь же Бил отмечал, что у Мэйлин нет никакого желания что-либо предпринимать. Первого июля 1946 года они разговорились о том, «какие же паршивые отзывы в прессе» получает правительство Чан Кайши. Мэйлин согласилась, но сразу продолжила: «Я понимаю, чего вы от меня хотите. Хотите, чтобы я присутствовала там [на пресс-конференции Чан Кайши] и переводила. Я занималась этим во время войны, и устала от этого, и больше этого делать не собираюсь». Бил записал в дневнике: «[Мэйлин] ушла так поспешно, что удивила меня, тем более что я и не думал об этой роли для нее, хотя это было бы неплохо»[536].

Младшая сестра стремилась лишь в одно место на земле – в «милый старый Нью-Йорк». Она постоянно думала о своих американских подругах. Письмо к Эмме дышало ностальгией: «Только представь, всего год назад я была в Нью-Йорке, и мы так веселились вместе». В другом письме Мэйлин умоляла Эмму писать ей почаще: «Чем ты занимаешься, как живешь? Пиши мне, сообщай все новости». Она с нетерпением ждала писем от подруги: «Это просто короткая записка, чтобы призвать тебя продолжать писать мне, хотя небесам известно, что я поступала с тобой дурно и не отвечала тебе как следует». В разгар кровопролитной гражданской войны Мэйлин хлопотала о приятных подарках для своих подруг, находившихся по другую сторону океана: «Посылаю тебе [Эмма] кимоно, а также еще несколько кимоно для других девочек. Прилагаю список их имен. Ты не могла бы переслать им по почте или с курьером? ‹…› Опять я обременяю тебя просьбами, но ты всегда была так добра ко мне и так любезно выполняла мои просьбы, что я знаю: ты и на этот раз мне не откажешь»; «Посылаю чек на сто долларов США для Фонда выпускников и Фонда встречи одноклассников. Пожалуйста, передай эти деньги, распределив их между фондами в том соотношении, которое сочтешь приемлемым»[537].

И все-таки одну услугу своему мужу Мэйлин постаралась оказать. В конце 1947 года она пригласила Красную сестру на прогулку в живописный уголок вблизи города Ханчжоу. Там, бродя по берегу огромного тихого озера, Мэйлин попросила Цинлин сказать ей честно, какой момент коммунисты считают ключевым для соглашения о прекращении войны[538]. Этот вопрос застал Цинлин врасплох. Сестры всегда избегали разговоров о своих политических предпочтениях. Помогая Мао Цзэдуну одержать победу над Чан Кайши, Красная сестра в то же время посылала жене генералиссимуса деликатесы, например пресноводных креветок, а Мэйлин в ответ отправляла сестре имбирные кексы и сырное печенье. Кроме того, Цинлин покупала для Айлин лекарства от болезни глаз и книги для дочери Т. Л. – словно бушевавшая вокруг война никак не сказывалась на их жизни[539]. Вопрос, который задала сестре Мэйлин, вернул их в суровую реальность. Цинлин упорно делала вид, что она независимая сторонница коммунистов, а не активный член организации, которую вся семья Сун считала злом. Теперь же Младшая сестра подала знак, что притворяться больше нет нужды: все братья и сестры Цинлин в курсе, что она состоит в руководстве партии, поставившей перед собой цель уничтожить их всех. Красная сестра поспешила ответить, что не имеет никакого отношения к коммунистам, – откуда же ей знать, какой момент является ключевым для них? Она рассталась с сестрой, села на первый же поезд до Шанхая и по приезде сразу информировала КПК о состоявшемся между ней и Мэйлин разговоре. Цинлин не могла допустить, чтобы партия заподозрила, что она вступает в тайные сделки со своими родными.

Вопрос о ключевом моменте, который Мэйлин задала Цинлин, означал, что Чан Кайши находится в отчаянном положении. И действительно, на протяжении 1947–1948 годов он потерпел ряд сокрушительных поражений. Его главный военный советник из США, генерал Дэвид Барр, всю ответственность за разгром возложил исключительно на генералиссимуса. В своем рапорте в Вашингтон от 18 ноября 1948 года Барр отмечал: «Ни одно сражение не было проиграно… по причине нехватки боеприпасов или оснащения. Их военные неудачи, по моему мнению, можно всецело приписать худшему в мире руководству и многим другим подрывающим боевой дух факторам, которые привели к полной потере воли к борьбе»[540]. Вероятно, наиболее сильно на боевой дух гоминьдановцев влияли эффектные победы коммунистов, например в Маньчжурии и районе, где располагался штаб Мао Цзэдуна. Агенты КПК, которые втерлись в доверие к Чан Кайши и заняли видные посты в его армии, приводили войска генералиссимуса прямиком в руки красных[541]. Чан Кайши редко доверял людям, но когда все же доверял, человек порой оказывался совершенно недостойным такого доверия – это говорит о том, что особой проницательностью генералиссимус не отличался.

Летом 1948 года генералиссимус занялся подготовкой к «переезду» на Тайвань – остров площадью тридцать шесть тысяч квадратных километров с населением в шесть миллионов человек. Чан Кайши стремился собрать как можно больше золота, серебра и твердой валюты, чтобы вывезти эти активы на Тайвань. Для этого он разработал хитроумную комбинацию. Изъятие средств проводилось под видом «денежной реформы»: населению страны объявили, что всю имеющуюся наличность необходимо обменять на новые бумажные деньги – «золотой юань». Неподчинение каралось смертью. Мелкие провинциальные чиновники ходили по домам простых китайцев и запугивали людей, принуждая их расставаться с накопленными за всю жизнь сбережениями. А в это время сын Чан Кайши, Цзян Цзинго, отправился в Шанхай. Там он возложил вину за гиперинфляцию и экономический кризис в целом на представителей бизнес-сообщества и распорядился внести в реестр все движимое и недвижимое имущество местных коммерсантов. Этот шаг положил начало череде конфискаций. Предпринимателей, которые отказывались сотрудничать с властями, называли «тиграми», а саму операцию – «избиением тигров»: несогласных травили, заключали под стражу и даже казнили.

Чтобы заставить предпринимателей подчиниться, Цзинго арестовал сына одного из опаснейших шанхайских гангстеров, Большеухого Ду. Когда Большеухий Ду увидел фотографию своего сына на первой полосе газеты «Сентрал Дейли», рупора националистов, ему стало плохо. Большеухий Ду считал себя другом генералиссимуса и не понимал, почему с ним так несправедливо поступили. Он принял решение бороться. Вскоре в прессе начали появляться публикации, обличавшие деятельность «Торговой корпорации Янцзы», которая принадлежала сыну Айлин, Дэвиду. Компанию обвиняли в незаконном создании запасов импортных товаров. Нагрянувшая полиция провела обыск и опечатала склад компании. Дэвиду грозил крупный штраф и даже тюремный срок. На самом деле благодаря своим связям и финансовой хватке матери Дэвид регистрировал все эти товары, так что, строго говоря, закон не нарушал (в любом случае эти активы составляли лишь незначительную часть его богатства). Но общественность уже негодовала. Даже «Сентрал Дейли» клеймила «капиталистов у руля государства», прибегая к пропагандистской риторике в духе коммунистов. Цзинго казалось, что он попал в эпицентр мощного торнадо. Для того чтобы и дальше заставлять людей отдавать свое имущество, Цзинго должен был в назидание другим наказать своего родственника. И он готов был это сделать.

Дэвид обратился за помощью к своей тете Мэйлин. Узнав о случившемся, она пришла в ярость. Мэйлин в срочном порядке вызвала мужа, который инспектировал линию фронта на севере страны. Слова и тон жены не допускали возражений, и Чан Кайши немедленно вылетел в Шанхай. Мэйлин фактически предъявила Чан Кайши ультиматум: если он посмеет принести в жертву хоть кого-нибудь из семьи Кун Сянси, она перейдет на их сторону и выступит против супруга[542]. Генералиссимус велел своему сыну не трогать Дэвида. Цзинго покинул Шанхай, «избиение тигров» прекратилось. Действия Цзинго старались представить – и до сих пор представляют – как антикоррупционную операцию, которую провел Чан Кайши. На самом деле это была серия вымогательств, устроенная генералиссимусом. Благодаря тому, что Мэйлин решительно встала на защиту своего племянника, волна шантажа сошла на нет и представители среднего класса смогли сохранить остатки своих средств (правда ненадолго: вскоре Мао Цзэдун отобрал все подчистую). Однако Чан Кайши успел присвоить немало активов: все эти средства вместе с золотым запасом правительства позволили националистам продержаться на Тайване первое время.

С точки зрения рядовых граждан Китая, антикоррупционная операция «избиение тигров» провалилась из-за вмешательства Мэйлин, и теперь гнев народа обратился против жены генералиссимуса. В ноябре 1948 года Чан Кайши несколько раз отмечал в своем дневнике, что «все члены Гоминьдана», равно как и общество в целом, винят во всем его жену, семьи Кун и Сун. Он упомянул также и о нападках на себя и своего сына, но поспешил добавить, что критика была вызвана «исключительно тем, что [мы] запятнали себя связью с Куном-старшим и Куном-младшим»[543].

Мэйлин давно терзала мысль о неминуемом крахе режима Чан Кайши. Теперь же она мучилась от осознания того, что все ополчились против ее семьи. Все, даже ее муж и его сын, которые были готовы превратить ее родных в козлов отпущения и отправить в тюрьму ее племянника. Мэйлин накинулась на Чан Кайши, она кричала и рыдала, чем повергла его в настоящий шок: никогда прежде он не видел Мэйлин в таком состоянии. Генералиссимус пытался успокоить жену, но тщетно[544]. Она хотела разорвать этот порочный круг, убежать подальше от всех обвинений и неразберихи, которая воцарилась в стране. Двадцать восьмого ноября 1948 года Мэйлин уехала из Китая в Нью-Йорк, думая, что больше никогда не встретится с мужем.

Вскоре Мэйлин узнала, что и президент Трумэн относится к ее семье и к ней самой крайне негативно. Позднее президент сказал писателю Мерлу Миллеру: «…Из всех денег, которые мы тратили на помощь [Китаю]… львиная доля оседала в карманах Чан Кайши, мадам, семей Сун и Кун. Все они воры, все до единого, черт бы их побрал»[545].

Впрочем, Мэйлин была убеждена, что вовсе не ее родные стали причиной падения режима Чан Кайши. «Время и Бог оправдают их», – свято верила она[546].

Двадцать первого января 1949 года Чан Кайши был вынужден уйти в отставку с поста президента. Свои полномочия он передал вице-президенту Ли Цзунжэню. Чан Кайши уехал на родину в Сикоу, где поселился недалеко от места погребения матери. Двадцать третьего апреля армия коммунистов заняла Нанкин, тем самым положив конец двадцатидвухлетнему правлению Гоминьдана на материковой части Китая. Девятнадцатого мая Чан Кайши прибыл на Тайвань. Последние несколько месяцев на материке Чан Кайши провел без жены. Он неоднократно просил ее вернуться – она ссылалась на проблемы со здоровьем либо необходимость продолжать работу в Вашингтоне. Цзинго написал ей, что отец переживает самый тяжелый период в жизни и очень нуждается в ее поддержке. Мэйлин ответила: «Хотела бы я стрелой полететь обратно. Но прямо сейчас мое возвращение ситуацию не исправит. Так что я намерена пробыть здесь еще некоторое время. Уверена, это принесет пользу партии и стране»[547]. Цзинго ежедневно общался с отцом. Отношения между ними стали еще более доверительными и теплыми. Когда Мэйлин предложила Цзинго приехать в Америку и посвятить ее в подробности текущей ситуации в Китае, Цзинго ответил, что не может оставить отца одного[548]. Нежные чувства генералиссимуса к Мэйлин постепенно вытеснила его привязанность к сыну.

Телеграммы, которые Чан Кайши слал Мэйлин, стали сухими и лаконичными. Почувствовав отчужденность мужа – и раскаиваясь в том, что ее не было рядом с ним в «решающий момент», – Мэйлин принялась заискивать перед Чан Кайши, чего никогда не делала прежде. Она выражала озабоченность его безопасностью и благополучием, отчитывалась о своей лоббистской деятельности в Америке и даже осторожно намекала, что Чан Кайши мог бы приехать к ней и попутешествовать с ней по миру. Чан Кайши наотрез отказался уезжать за границу и поклялся жить и умереть на Тайване. В довольно резкой форме он велел Мэйлин возвращаться: «В какой день ты собираешься вылететь на Тайвань?»[549]

Айлин просила Младшую сестру не уезжать из Нью-Йорка, она считала, что Чан Кайши не заслуживает преданности за те беды, которые обрушились на их семью по его вине, к тому же он оказался некомпетентным политиком[550]. Но в первую очередь Айлин не хотела отпускать сестру на Тайвань потому, что там ее могла ждать верная смерть: коммунисты строили планы захвата острова. Айлин не допускала даже мысли о том, что Младшая сестра погибнет вместе с генералиссимусом. Однако она понимала, что бросать мужа в трудную минуту – дурной тон. Кроме того, Чан Кайши ни за что не простит Мэйлин, если она оставит его, и тогда Младшую сестру будет ждать та же участь, как и всех, кого Чан Кайши не простил. Обычно уверенную в своих решениях Айлин на этот раз терзали сомнения.

Мэйлин пребывала в смятении. Только при одной мысли о том, чтобы уйти от мужа в подобных обстоятельствах, ее мучили угрызения совести; она понимала, что своими руками подкинет коммунистам пропагандистский материал. Если она оставит Чан Кайши, то никогда не простит себе этого. Первого декабря 1949 года Чан Кайши телеграфировал Мэйлин: он выражал сожаление, что не смог отметить вместе с ней двадцать вторую годовщину их свадьбы[551]. Эти слова открыли в душе Мэйлин шлюзы памяти, она вспомнила свою жизнь с генералиссимусом: «Я сопровождала мужа в военных кампаниях. Мы жили в мазанках, на железнодорожных станциях, в поездах, среди раскаленных песчаников Северо-запада, в обычных казармах, в палатках… Я учреждала школы, сиротские приюты, больницы и клиники для лечения курильщиков опиума… Я даже поступила на военную службу в качестве Генерального секретаря Авиационной комиссии». Вся эта насыщенная событиями и увлекательная жизнь была бы невозможна, если бы Мэйлин не стала женой Чан Кайши. Она задалась вопросом: «Как я могла допустить, что меня не было рядом, когда на моего супруга обрушился тяжелейший в его жизни удар?»[552]

Она потеряла покой и сон, пыталась говорить с Айлин, чтобы разобраться в своих чувствах. Старшая сестра твердила: «Продолжай молиться и наберись терпения. Я знаю, Он откроет тебе путь». Мэйлин усердно молилась уже несколько месяцев, и ей стало казаться, что ее молитвы «приобрели какую-то механическую монотонность». Но она не сдавалась. «И однажды на рассвете, то ли во сне, то ли наяву, я услышала Голос – неземной Голос, который отчетливо произнес: “Все в порядке”»[553].

Эта слегка измененная строка из поэмы Роберта Браунинга однажды уже всплывала в памяти Мэйлин. В декабре 1936 года, когда Чан Кайши был пленен «молодым маршалом», она полетела в Сиань, чтобы спасти мужа. В тот раз Чан Кайши сказал ей, что Бог послал ему весть о ее прибытии через отрывок из Библии, который случайно попался ему на глаза. Мэйлин истолковала этот «чудесный случай» как посланный Богом знак: «Все в порядке». Эти же слова сейчас показались ей напоминанием Бога о том, что случилось в 1936 году, и советом снова быть рядом с мужем.

«Разбуженная этими словами, я вскочила с кровати и бросилась в комнату к сестре. Она проснулась. Столь раннему визиту сестра не удивилась: в те беспокойные дни меня мучила бессонница, я часто тревожила ее днем и ночью». Айлин увидела, как «сияет» лицо Мэйлин, и сразу все поняла. «Я объяснила ей, что слышала, как ко мне обратился Бог… [и] объявила, что лечу домой первым же самолетом, и она помогла мне уложить вещи. Больше она не протестовала».

Мэйлин прибыла на Тайвань 13 января 1950 года. В своем дневнике в этот же день Чан Кайши вежливо и официально записал, что после того, как Мэйлин отдохнула, он «выслушал [ее] отчет» о проделанной в Америке работе[554].

Вскоре стало очевидно, насколько важным для Чан Кайши оказалось возвращение Мэйлин. Ситуация на Тайване обострилась: два миллиона военных и гражданских, бежавших с материка, наводнили остров, население которого составляло ранее лишь шесть миллионов человек. Тайвань столкнулся с серьезным экономическим кризисом. США не вмешивались. На острове не было американского посла – только второй секретарь посольства. Коммунисты объявили о своих планах завладеть Тайванем. Население охватила паника. Каждый, кто имел возможность уехать, срочно покидал остров. А Мэйлин, наоборот, прилетела на Тайвань. Это подняло боевой дух националистов на невероятную высоту. Толпы народа бросились к аэропорту, когда пришло известие о том, что Мэйлин возвращается. Чан Кайши по достоинству оценил то, что удалось сделать его жене. В своем дневнике он сравнил Мэйлин с легендарными героями, которые приходят на выручку в самый опасный момент[555].

Глава 19. «Мы должны покончить с душевностью». На посту заместителя Мао

Незадолго до того, как в мае 1949 года коммунисты заняли Шанхай, Мэйлин, находившаяся в Америке, отправила Красной сестре полное тревожных мыслей письмо. Мэйлин надеялась, что Цинлин жива и невредима и у нее все хорошо. Младшая сестра беспокоилась и просила Цинлин обязательно сообщить ей, как обстоят дела, ведь теперь, когда их разделял океан, она не могла оказывать сестре ощутимую помощь. Вместе с мужем Мэйлин была внесена в список «военных преступников», поэтому письмо предусмотрительно было подписано не только ее именем, но и именем их брата Т. Л., дочери которого Цинлин посылала книги[556].

Красная сестра не ответила Мэйлин[557]. Не отвечала она и на письма Айлин. Борьба за власть между коммунистами и гоминьдановцами подходила к концу. За это время Цинлин не отправила сестрам ни одной доброй весточки. Она оставалась невозмутимой, возможно, даже чувствовала себя оскорбленной, ибо сестры, судя по всему, считали выбранное ею будущее полным лишений и тревог. Связав свою судьбу с красными, Цинлин была готова рано или поздно вычеркнуть сестер из своей жизни. Не исключено, что ее знаки внимания к сестрам в последние годы были способом защититься от Чан Кайши. Цинлин уже смирилась с тем, что вынуждена жить без семьи, в которой родилась.

Семью ей заменили соратники по партии и близкие друзья. Вместе с ними Цинлин отпраздновала взятие коммунистами ее родного города. «День, ради которого мы сражались, наконец настал!» – поздравляли они друг друга, собравшись в ее доме[558]. Взволнованно улыбаясь, Цинлин вдевала в петлицу каждому гостю алую розу.

Мао Цзэдун сделал своей столицей Пекин и пригласил Цинлин приехать и присоединиться к его правительству. Председатель выражался вежливо и почтительно: не могла бы мадам Сунь «руководить нами при строительстве нового Китая»?

Цинлин поблагодарила Мао, но приехать в Пекин не согласилась. Она объяснила, что страдает гипертонией и другими недугами, поэтому нуждается в лечении в Шанхае. Новый премьер-министр Чжоу Эньлай тоже попытался уговорить ее, как и некоторые старые друзья. Цинлин отказала всем[559].

Она вовсе не старалась набить себе цену. Ей хотелось жить именно в Шанхае, кроме того, она мудро решила держаться подальше от руководства партии, чтобы по возможности избежать партийных интриг. Цинлин хорошо понимала, что и коммунистический режим будет жестоким: она видела борьбу Сталина и Троцкого и знала о безжалостных чистках, которые устраивал Мао Цзэдун (это коснулось даже Чжоу Эньлая). Порой Цинлин охватывал страх за ее будущее, и она даже подумывала, не уехать ли в Советский Союз «на лечение»[560]. Все, о чем она мечтала, – жить в родном городе, общаться с друзьями и руководить своей маленькой организацией, переименованной в Фонд общественного благосостояния Китая.

Мао Цзэдун направил в Шанхай жену Чжоу Эньлая, давно и хорошо знавшую Цинлин, чтобы она лично передала его просьбу. В таком случае отвечать отказом было бестактно, и Цинлин приняла приглашение[561]. Тем временем сам Чжоу Эньлай занимался организационными вопросами, касавшимися приезда Цинлин, проявляя характерное для него внимание к деталям. Он осмотрел дом, который приготовили для Цинлин, и сообщил ей, что новая резиденция просторнее ее домов в Чунцине и Шанхае и что в здании два этажа – редкость для Пекина с его преимущественно одноэтажной застройкой. Премьер-министр добавил, что отделка интерьера выполняется под надзором друзей Цинлин, и даже предложил ей привезти с собой кухарку. Цинлин высказала ряд пожеланий, и все они были учтены. Старого слугу Сунь Ятсена, который был под арестом, отпустили. Дом любимого (но аполитичного) брата Цинлин Т. А. конфисковали, как и всю остальную собственность ее семьи, и передали ей на ответственное хранение.

В конце августа 1949 года Цинлин выехала в Пекин. Путь до столицы занял два дня, и все это время Цинлин не отрываясь смотрела в окно на меняющиеся пейзажи, поля, деревни и города. Поезд шел с юга на север, а Цинлин думала о том, «как нашей родине стать процветающей. У нас есть все условия… У нас богатые ресурсы… нет тех высот, которых мы не могли бы достичь…»[562].

Мао Цзэдун прибыл на вокзал встречать Цинлин. Подражая советским церемониям, дети преподнесли ей цветы. В свои пятьдесят шесть лет Красная сестра стала заместителем председателя народного правительства. Когда в октябре 1949 года Мао Цзэдун провозгласил Китай народной республикой, Цинлин вместе с ним вышла на площадь Тяньаньмэнь. Пока ее сестры жили в изгнании, в ее судьбе наступил кульминационный период.

Цинлин вела весьма комфортную жизнь. В распоряжении Красной сестры находились великолепные дома в Пекине и Шанхае. Шанхайский дом конфисковали у известного банкира, это был особняк в европейском стиле с большой ухоженной лужайкой, обсаженной по краям деревьями и экзотическими цветами. Каждая новая пекинская резиденция Цинлин была величественнее предыдущей. Последняя, роскошная, как дворец, ранее принадлежала маньчжурскому принцу, в этом доме родился Пу И – последний император Китая. Одной из достопримечательностей этого царственного дома было кривое 140-летнее гранатовое дерево, которое все еще плодоносило. Поскольку покойного мужа Цинлин изображали самоотверженным лидером великой революции, свергнувшей императорскую семью, многочисленные скептики и идеалисты углядели в переезде Цинлин в этот дворец иронию судьбы. Испытывая чувство неловкости, Цинлин начала извиняться перед друзьями: «Я в самом деле удостаиваюсь королевского отношения, но не рада этому, потому что другие, гораздо более достойные [курсив Цинлин], живут в простых маленьких домах»[563]. И все-таки ее особняки имели полный штат прислуги, которая к тому же обращалась к Цинлин в докоммунистическом духе – тайтай (госпожа).

Фактически Цинлин не была членом КПК. В 1930-е годы ее внесли в списки членов Коминтерна, деятельность которого курировала Москва, но затем Москва решила, что Цинлин лучше оставаться вне организации. В 1943 году Коминтерн распустили, и Красная сестра стала воспринимать КПК как свою «организацию», несмотря на то что формально не числилась в ее рядах. В коммунистическом Китае Цинлин не участвовала и в определении политического курса страны, что полностью ее устраивало. Не имея никаких политических амбиций и прекрасно понимая, на что она способна, Цинлин была вполне довольна тем, что руководила собственной небольшой организацией – Фондом общественного благосостояния Китая. Штаб-квартира этой организации размещалась тогда в старом доме семьи Сун, который Цинлин передала в дар коммунистам вместе со всей семейной собственностью[564]. В ведении Фонда находилась больница для женщин и детей, детский сад и детский театр, а еще «дворец молодежи». Однако организация прекратила выполнять свою основную функцию – оказывать помощь голодающим, – поскольку официально в коммунистическом Китае голода не было. Когда радиостанция «Голос Америки» сообщила, что Цинлин помогала голодающим, Красная сестра сразу же написала Чжоу Эньлаю и предложила публично опровергнуть эту «бесстыдную ложь»[565].

Цинлин издавала журнал на английском языке «Китай на стройке»[566], причем партийная цензура тщательно изучала каждый номер. Партия внедряла в ряды Фонда общественного благосостояния Китая новых сотрудников и тщательно следила за старыми. Некоторые близкие друзья Цинлин сочли эти перемены оскорбительными и ушли из ее организации. Но Цинлин приняла правила игры: она умела быстро приспосабливаться.

Одним из нововведений стало постоянное присутствие телохранителей – это были коммунисты, в прошлом воевавшие против националистов. Многие из них происходили из бедных крестьянских семей, и образ жизни Цинлин вызывал у них осуждение. Они напрямую высказывали ей свое недовольство, чего никогда не позволяли себе слуги в прежние времена. Особое внимание коммунисты уделяли «равенству» в отношениях между руководством и подчиненными, считая такое равноправие важнейшим признаком «демократического» общества. Однажды в 1951 году Цинлин побывала на приеме в посольстве ГДР. После приема некоторые из ее телохранителей раскритиковали длинные платья на дамах, которые присутствовали на мероприятии, обвинив правящие круги в расточительности: «Столько хорошего шелка и других тканей пропадает зря!» Цинлин долго объясняла этим людям, какое значение мода и украшения имеют для человека, но так и не поняла, дошел ли до них смысл ее слов[567].

Праздновать Рождество теперь было не принято. В 1951 году, приглашая друзей в гости в сочельник, Цинлин заранее предупредила их, чтобы вели себя потише и никому не рассказывали о вечеринке. Подобное застолье могли «истолковать превратно». В последующие годы вместо Рождества Цинлин отмечала Новый год, но рождественскую елку все-таки наряжала[568].

Она научилась быть осторожной даже там, где раньше не проявляла беспокойства. Передавая Мао Цзэдуну письмо от своего старого друга Эдгара Сноу, Цинлин подчеркнула: «Я не знаю, верно ли он мыслит в последнее время, так как давно уже не читала его работ»[569]. Своих друзей она нередко просила «сжечь» или «уничтожить» ее письма после прочтения[570].

В 1952 году Мао Цзэдун развернул кампанию по борьбе против «трех зол» (взяточничества, расточительства и бюрократизма), направленную на выявление злоупотреблений среди чиновников, занимающихся финансами. Сотрудникам Фонда общественного благосостояния Китая приказали осудить других и покаяться самим. Даже Цинлин подверглась унизительным обвинениям. Одно из них было связано с деятельностью подрядчика, который занимался строительством и ремонтом домов, в том числе и здания, переданного в дар Фонду Цинлин. Этот человек приходился Цинлин родственником. Перед тем как Чан Кайши сдал Шанхай, прошел слух, что генералиссимус намерен похитить мадам Сунь и вывезти ее на Тайвань. Чтобы предотвратить похищение, этот родственник жил в доме Цинлин и выполнял обязанности ее охранника. Они с Цинлин подружились, она была благодарна ему, и время от времени они обменивались подарками. Теперь же люди судачили, что Цинлин получала от него взятки. Возмущенная Цинлин заявила, что подарки, которые они получали друг от друга, – это кексы и печенье, а если подарки оказывались дорогостоящими, например две бутылки красного вина, она сразу отправляла в ответ еще более дорогие презенты. Цинлин поклялась, что у нее даже есть свидетели, и потребовала всесторонне расследовать это дело и наказать своего родственника, если он действительно будет уличен во взяточничестве[571].

По мере того как партия устраивала всё новые политические кампании и товарищи Цинлин один за другим попадали в беду, она задумалась о том, что всегда была склонна скорее доверять людям, чем подозревать их, а теперь эта склонность превратилась в квазипреступление – «образ мышления, свойственный правым»[572].

Тем не менее Красной сестре удавалось сохранять самообладание. Она приглашала в гости близких друзей, они танцевали и слушали старые граммофонные пластинки. Мао Цзэдун поручил Чжоу Эньлаю поддерживать отношения с Цинлин. Кроме того, она общалась и с другими высокопоставленными чиновниками, с которыми подружилась, когда они были еще коммунистами-подпольщиками. Цинлин оказывали всевозможные почести, в 1951 году она получила Международную Сталинскую премию «За укрепление мира между народами»[573]. На церемонию вручения в Пекин прилетели два знаменитых писателя – Илья Эренбург из Советского Союза и Пабло Неруда из Чили. Цинлин посетила много стран, ее принимали как выдающегося и несущего добро представителя Китая. В те годы она была вполне довольна своей жизнью.

В 1956 году вспыхнул первый – и последний – прямой конфликт между Красной сестрой и партией. Все началось с того, что Фонду общественного благосостояния Китая навязали новый исполнительный комитет во главе с секретарем парторганизации Шанхая Кэ Цинши, человеком из близкого окружения Мао Цзэдуна. Формально Цинлин занимала пост «председателя» организации, но было очевидно, что это не более чем почетное звание. Она потеряла возможность руководить своим «детищем» и была невероятно расстроена. В личной переписке она давала волю своим чувствам и с негодованием называла партию «они»: «Со мной вообще не посоветовались ни о чем… я понятия не имела, какое решение они приняли…»[574].

В ноябре Цинлин не выдержала. По случаю девяностолетнего юбилея со дня рождения Сунь Ятсена в Пекине были запланированы пышные празднества. Цинлин писала статьи о Сунь Ятсене для газеты «Жэньминь жибао», официального органа КПК. В этих статьях она изображала Сунь Ятсена китайским Лениным и отмечала, что после смерти Сунь Ятсена «выполнение его задач» взяла на себя КПК[575].