Иной Сталин Жуков Юрий
Так Зиновьев лишился не только высокой трибуны, позволявшей ему после длительного перерыва напрямую общаться с партией, но и просто работы. А 1 сентября последовало ещё одно кадровое назначение. Решением ПБ П.Ф. Юдина, тогда никому не известного выпускника Института красной профессуры, утвердили заместителем заведующего культпропа по науке[86], сделав его тем самым своеобразным партийным цензором не только публикаций новых работ Маркса, Энгельса, Ленина, но даже и ссылок на их труды.
Только разобравшись с проблемой слишком опасных политических последствий различного рода исторических разысканий, Сталин уже не в одиночку, а совместно со Ждановым и Кировым написал третье и четвёртое — за месяц! — письма-отзывы. На этот раз — по поводу конспектов школьных учебников по истории СССР и новой истории. Малозначимые на тот момент, письма эти так и не легли в основу ни постановлений ЦК, ни решений ПБ и далеко не случайно были опубликованы сами по себе только полтора года спустя. Поначалу преследовалась одна-единственная цель: авторскому коллективу предлагалось всего лишь по-новому посмотреть на прошлое; отрешившись от прежних представлений, осознать всю сложность и противоречивость исторического процесса, излагавшегося советскими учёными с лёгкой руки власти и скончавшегося два года назад М.Н. Покровского предельно упрощённо, схематично.
Оба новых отзыва оказались необычно короткими, свелись, по сути, к общим требованиям избегать «затасканных, трафаретных определений», добиваться «грамотности с точки зрения марксизма». Действительно же значимые указания коллективу авторов содержались в нескольких фразах.
«Нам нужен, — отмечалось в первом отзыве, — такой учебник истории СССР, чтобы история Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР… и чтобы история народов СССР не отрывалась от истории общеевропейской и вообще мировой истории». А несколько выше: «В конспекте не учтена борьба течений в правящей коммунистической партии СССР и борьба с троцкизмом как с проявлением мелкобуржуазной контрреволюции». «Мы считаем, — подчёркивалось во втором отзыве, — большой ошибкой, что авторы конспекта обрывают историю на 1923 г. Эту ошибку надо исправить, доведя историю до конца 1934 г.»[87].
Не трудно заметить, что самым важным для первого отзыва стало использование непривычного тогда понятия «народ» вместо непреложного «класс», а для обоих — пожелание, мягко говоря, предельно актуализировать учебники, доведя их содержание до времени окончания работы над ними, чтобы в них успели попасть те события, которым ещё предстояло произойти, а также и для того, чтобы отразить в них окончательный разрыв власти с полностью отвергнутыми как правыми, так и левыми внутрипартийными течениями. Но последнее требование не означало непременную политизацию школьного образования. Напротив, решение ПБ, принятое за три месяца перед тем, 23 апреля, потребовало прямо обратного:
«Предложить Наркомпросам союзных республик и ЦК ВЛКСМ (по линии пионерорганизации) немедленно прекратить проработку решений XVII съезда партии и вопросов марксистско-ленинской теории в начальной школе… В средней школе не допускать перегрузки детей общественно-политическими занятиями»[88].
Сведения обо всех этих решениях так и не вышли за рамки широкого руководства. Однако общедоступная информация, что время от времени появлялась на страницах газет и журналов, необычайно широко использовалась в устной пропаганде. Это свидетельствовало о том, что тогда, летом 1934 г., и начал исподволь претворяться в жизнь новый курс сталинской группы, признаки чего, хотя большей частью косвенные, были не только многочисленны, но и разнообразны, а потому и весьма убедительны.
Так, по постановлению Совнаркома УССР от 17 марта 1934 г., которое никак не могло быть принято без санкции на то узкого руководства, столицу союзной республики перевели из промышленного и пролетарского, хотя и преимущественно русского по населению, Харькова, где она пребывала с 1919 г. Все центральные учреждения, включая прежде всего ЦК КП(б) Украины, ВуЦИК и СНК, уже в конце июня прочно обосновались в Киеве, являвшемся в далёком прошлом центром Киевской Руси и Русской православной церкви, а в годы революции и гражданской войны служившем местом официального пребывания националистических правительств, петлюровской Украинской народной республики, гетманской Украинской державы. Вынуждало же задуматься о происшедшем, искать в нём некий потаённый смысл то, что событие это последовало слишком быстро за заявлением Сталина на съезде о полном разгроме «национал-уклонистов».
В те же летние дни, 13 июня, ПБ приняло решение и о другом переезде — Академии наук СССР, с момента создания находившейся в столице Российской империи. Шестнадцать лет спустя её воссоединили с высшими государственными органами страны в одной географической точке — Москве, новой и вместе с тем старой столице.
Скорее показными, явно имевшими всего лишь демонстративный характер, стали последовавшие тогда же переименования двух силовых ведомств. 19 июня наркомат по военным и морским делам, созданный под таким названием ещё 8 ноября 1917 г. по декрету II Всероссийского съезда Советов, получил новое — наркомат обороны (НКО). Однако более значимым оказалось не это простое переименование, а то, что одновременно упразднялся Революционный военный совет (РВС, Реввоенсовет) СССР, юридически — высший военно-политический орган управления вооружёнными силами страны. Ведь в соответствии с законодательством не Наркомвоенмору, а председателю РВС СССР подчинялись командующие войсками военных округов, флотами, начальники различных центральных управлений, объединявшихся собственно наркоматом. Реорганизация являлась важной и своевременной, ибо ликвидировала порочное, недопустимое в принципе для армии и флота двоевластие, уравнивала, наконец, НКО по положению и функциям с остальными наркоматами. В то же время она и порывала последние, уже чисто ассоциативные связи с изначально самобытной, классово чистой и революционной Красной армией, способствовала окончательному забвению первого председателя Реввоенсовета Республики Троцкого и оказавшихся бесплодными надежд на близкую победу мировой революции.
Такой же, по сути, игрой в слова оказалась и другая реорганизация, начатая ещё в марте для создания союзного НКВД (перед тем наркомвнуделы являлись только республиканскими) с включением в него подлежащего реформированию ОГПУ[89]. Но 10 июля, когда ЦИК СССР принял подготовленное комиссией ПБ постановление, практически ничего не изменилось. Да, одиозное во всём мире ОГПУ упразднили, но тут же возродили под другим названием — Главное управление государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР. Однако, как оказалось, включили не ОГПУ в НКВД, а НКВД в ОГПУ, придав последнему ведущую в наркомате роль, сделав остальные главки всего лишь вспомогательными придатками ГУГБ. Более того, одного из основных разработчиков проекта реорганизации Г.Г. Ягоду, занимавшего пост заместителя председателя ОГПУ (в последние месяцы — при смертельно больном В.Р. Менжинском), подчёркнуто назначили наркомом внутренних дел Советского Союза.
Действительно же важным, свидетельствующем о несомненном приближении реформирования политической системы страны, стал иной акт: постановление ЦИК СССР от 14 апреля о введении нового высшего почётного звания — Героя Советского Союза, заменившего существовавшее перед тем и очень схожее по названию — Герой Труда, установленное в июле 1927 г. и присваивавшееся трудящимся за особые заслуги в области производства. Новое звание не только подменяло уже в своём названии труд как главную обязанность работоспособных граждан, служением Отчизне, стране. Ко всему прочему, оно и открывало эпоху героизации, возвеличивания подвигов. Потому-то первыми Героями Советского Союза стали не рабочие и шахтёры, трактористы и колхозники, а беспартийные полярные лётчики: М.В. Водопьянов, И.В. Доронин, Н.П. Каманин, С.А. Леваневский, А.В. Ляпидевский, B.C. Молоков, М.Т. Слепнев, спасшие во льдах Чукотского моря участников арктической экспедиции и экипаж «Челюскина».
Тем временем советская дипломатия продолжала делать всё возможное, дабы ускорить создание оборонительного Восточного пакта. Добивалась этого, несмотря на те негативные события в Европе, которые вынудили пересмотреть первоначальный состав блока, предусматривавший обязательное участие в нём — по мнению Парижа и Москвы — Чехословакии и Польши, и только Москвы — ещё и стран Прибалтики.
«Начальник государства» и «первый маршал» в первые годы независимости Польши, а теперь по должности всего лишь военный министр, но, как и прежде, высший авторитет в стране Юзеф Пилсудский всегда стремился проводить политику «качелей», попеременного сближения то с Берлином, то с Москвой. После подписания 25 июля 1932 г. трёхлетнего договора с Советским Союзом о ненападении он счёл своевременным и необходимым добиться 26 января 1934 г. аналогичного в принципе соглашения, но уже сроком на десять лет, с Германией. Оно предусматривало отказ двух стран от пересмотра границ и применения силы для разрешения территориальных споров, прежде всего наиболее острого из них, по проблеме Польского (Данцигского) коридора.
Предоставляя некоторые, как оказалось, чисто иллюзорные гарантии Польше, это соглашение нанесло ощутимый удар по той системе коллективной безопасности, создания которой добивались Франция и СССР. Посетивший в феврале Москву министр иностранных дел Польши Юзеф Бек прямо заявил Литвинову, что «он не видит в настоящее время опасности со стороны Берлина или вообще опасности войны в Европе». В записи беседы, предназначенной узкому руководству, Литвинову пришлось констатировать: «Налицо, несомненно, серьёзный поворот в ориентации политики Польши. Вряд ли Польша могла бы брезговать нашим сотрудничеством и в то же время отдаляться от Франции, не получив откуда-либо новых гарантий или обещания гарантий»[90]. Не смог изменить позицию Пилсудского и Бека и визит в Варшаву в апреле министра иностранных дел Франции Луи Барту.
Вскоре не менее тревожные сообщения стали поступать из Прибалтики. 12 марта премьер-министр Эстонии Карл Пятс совместно с военным министром совершил государственный переворот. Для начала просто узурпировал власть в стране, а несколько позже «оформил» диктатуру роспуском государственного собрания (парламента), запретом деятельности всех партий, кроме созданного для поддержки своего авторитарного режима Изамаалита (Отечественного союза), и, как апогей переворота, провозгласил себя регентом государства. Три месяца спустя схожий до деталей переворот произошёл и в Латвии. Там 15 мая премьер-министр Карл Ульманис, также опираясь на армию и её главнокомандующего Балодиса, установил личную диктатуру, вскоре ликвидировав все демократические свободы, распустил сейм (парламент) и политические партии. Явно прогерманские настроения как Пятса, так и Ульманиса заставили Москву серьёзно усомниться в возможности присоединения Эстонии и Латвии к Восточному пакту.
М.М. Литвинов блестяще воспользовался кризисной ситуацией и поспешил избавиться от своих давних противников в НКИДе, не очень и скрывавших старые прогерманские настроения. Опираясь на решение ПБ от 15 августа 1933 г., предусматривавшего ликвидацию в наркоматах коллегий[91], он сумел добиться 10 мая освобождения от должностей двух своих заместителей, Г.Я. Сокольникова и Л.М. Карахана, курировавших соответственно дальневосточные и ближневосточные страны[92]. Временно он смирился с сохранением на посту заместителя только Н.Н. Крестинского.
Тогда же Литвинов сумел завершить и очень важную для него и политики узкого руководства смену полпредов в ключевых для создания Восточного блока европейских столицах. В Берлин был переведён Я.З. Суриц из Анкары, в Варшаву — Я.Х. Давтян из Афин. Полпредом в Праге стал С.С. Александровский[93], а в Париже после смерти В.Г. Довгалевского утвердили В.П. Потёмкина, перед тем занимавшего тот же пост в Риме.
Кадровые перемещения, проведённые по инициативе Литвинова, явно подтверждали то доверие, которое узкое руководство выражало и ему лично, и тому, как именно он проводил в жизнь новый внешнеполитический курс. Вместе с тем твёрдые действия наркома способствовали укреплению позиций Москвы на международной арене. Далеко не случайно именно тогда решительно поменялось отношение Малой Антанты к идее Восточного пакта.
В январе 1934 г. конференция министров иностранных дел этой региональной организации заявила о «своевременности» возобновления их государствами дипломатических отношений с СССР, что являлось непременным и вполне нормальным условием для заключения Восточного пакта. Однако от рекомендаций к конкретным решениям Малая Антанта перешла несколько позже. 2 июня её Постоянный совет признал, что «политические и дипломатические условия позволяют… возобновить дипломатические отношения с СССР»[94], а уже 9 июня они были установлены Румынией и повышены в ранге Чехословакией. Правда, здесь нельзя не отметить ту положительную роль, которую сыграли Луи Барту и Эдуард Бенеш. Их настойчивость, несомненно, повлияла на позицию, занимаемую министром иностранных дел Николае Титулеску, который больше не требовал отказа Советского Союза от прав на Бессарабию как непременного условия для нормализации отношений между двумя странами и продолжения переговоров о присоединении к Восточному пакту Бухареста.
Изменившаяся позиция Малой Антанты и позволила Луи Барту сделать решающий шаг в выполнении достигнутых в конце минувшего года договорённостей с Кремлём. 15 сентября по официальному предложению Франции 30 государств — членов Лиги наций обратились к СССР с предложением вступить в эту международную организацию. Советское правительство, как и предусматривалось директивами Довгалевскому, приняло предложение, и 18 сентября ассамблея Лиги наций проголосовала не только за принятие СССР, но и за включение его представителя как постоянного члена в Совет Лиги.
И чуть ли не сразу узкому руководству пришлось на деле доказывать незыблемость своего нового курса, вновь продемонстрировать бесповоротный отказ от былой приверженности идее мировой революции, столь пугавшей страны Запада.
3 октября в очередное правительство Испании, формировавшееся Лерусом, должны были войти три представителя реакционной клерикально-монархической Испанской конфедерации автономных правых. В ответ коммунистическая партия призвала трудящихся страны ко всеобщей забастовке и вооружённому восстанию[95]. Но призыв этот практически не был поддержан. Только в северо-западной провинции, Астурии, выступления приняли острый характер. В Овьедо, её центре, представители социалистов, коммунистов и анархо-синдикалистов образовали революционный комитет, который в считанные часы сумел сформировать пятидесятитысячную армию, главным образом из шахтёров. Две недели плохо вооружённые, не обладавшие необходимой подготовкой повстанцы сдерживали натиск батальонов иностранного легиона и иррегулярных марокканских частей, но 20 октября, потеряв свыше тысячи убитыми и две тысячи ранеными, вынуждены были капитулировать.
Реакция — разумеется, не правительства СССР, а ЦК ВКП(б) и исполкома Коминтерна на второе за год в Европе выступление пролетариата с оружием в руках — оказалась подчёркнуто отстранённой, как и в феврале на события в Австрии. Ни денежных средств, ни оружия, ни профессиональных революционеров в Испанию не отправили. Вместо всего этого давалась обширная, но лишь в первые четыре дня, газетная информация — сообщения собственных корреспондентов «Правды» и «Известий» в Париже и Лондоне, но с непременной ссылкой на зарубежные телеграфные агентства и под вызывавшими прилив оптимизма и энтузиазма шапками: «Всеобщая забастовка охватила всю Испанию. Бои на улицах Мадрида», «Революционные выступления в Испании. Астурия в руках рабочих», «Революционная борьба в Испании. Каталония отделилась от Испании»[96].
Зато именно в те самые дни был предан гласности новый курс Коминтерна, решительно порывавшего со своим одиозным прошлым «экспортёра революций». Сначала парижская «Юманите», а затем и московская «Правда» опубликовали обращение ИККИ «К Социалистическому Интернационалу. К рабочим и работницам всех стран». ИККИ обращался ко вчерашним своим заклятым врагам «с предложением немедленных совместных выступлений как для оказания поддержки борющемуся испанскому пролетариату, так и для борьбы против поддержки правительства Леруса правительствами других капиталистических стран»[97]. Это была уже совершенно иная, нежели проводившаяся пятнадцать лет подряд, стратегия. События в Испании использовались как предлог для закрепления того, что стало исподволь осуществляться на практике ещё с лета.
…15 июля национальный совет французской социалистической партии принял предложение коммунистов о совместных действиях против фашизма и войны. 27 июля генеральный секретарь ФКП Морис Торез и бессменный с 1920 г. председатель соцпартии, редактор её центрального органа, газеты «Попюлер», Леон Блюм подписали пакт о единстве действий. Эта договорённость всего через два с половиной месяца принесла ощутимые плоды: 32 дополнительных депутатских места для обеих партий, полученные на кантональных выборах. Используя достигнутый успех, Торез, выступая 24 октября в Нанте, выдвинул новое предложение — о полном объединении сил коммунистов уже не только с социалистами, но и с радикалами для создания Народного фронта. Огласил он эту свою инициативу, несмотря на категорическое возражение, высказанное ему накануне членом президиума ИККИ Пальмиро Тольятти. А на пленуме ЦК ФКП, проходившем 1 и 2 ноября, несомненно получив одобрение узкого руководства из Москвы и лично Сталина, Торез ещё раз заявил о необходимости перехода от конфронтации к союзу с социалистами и радикалами[98].
Обо всём этом сообщали советские газеты, умолчав о не менее важных для понимания нового курса событиях. О том, что 18 октября Китайская советская республика, этот реальный второй очаг всемирной революции, самоликвидировалась под несомненным давлением Москвы. Ведь, продолжая борьбу с армиями национального правительства Чан Кайши, она фактически способствовала закреплению Японии в Маньчжурии и расширению зоны агрессии. Газеты много недель спустя уведомили всего лишь о перебазировании, об очередном «освободительном походе» китайской Красной армии под руководством Мао Цзэдуна и Чжу Дэ, вскоре прославленном как героический «Великий северный».
Однозначная позиция, занятая Кремлём летом — осенью, облегчила и ускорила продвижение к Восточному пакту. Литвинов в Женеве сумел достичь полного взаимопонимания с Пьером Лавалем — новым французским министром иностранных дел. 22 ноября Литвинов шифротелеграммой сообщил Сталину, что поначалу блок, оформляемый пока протоколом, включит три страны: Францию. Чехословакию и СССР. 25 ноября узкое руководство одобрило такой шаг, а потому, после взаимного согласования всех поправок[99], Литвинов и Лаваль подписали 5 декабря «Протокол между Союзом Советских Социалистических Республик и Французской республикой по вопросам, касающимся переговоров о Восточном пакте». Он предусматривал:
«…Оба правительства не согласятся на переговоры, которые имели бы целью заключение ими многосторонних или двусторонних соглашений, могущих нанести ущерб подготовке и заключению Восточного регионального пакта или соглашений, с ним связанных, или заключение соглашений противных духу, которым руководствуются оба правительства…»[100]
Два дня спустя, также в Женеве, было объявлено о присоединении «к принципам Восточного пакта в той же форме и в том же духе, в котором он был задуман», и Чехословакии. Правда, Эдуард Бенеш сделал это как обмен письмами между двумя министрами иностранных дел. Обращаясь к Литвинову, он сообщал:
«От имени моего правительства я также всецело присоединяюсь к Протоколу, подписанному Вами 5 декабря 1934 г. в Женеве от имени правительства Союза ССР с г. Пьером Лавалем, министром иностранных дел Французской республики. Совершая это присоединение, правительство Чехословацкой республики принимает всё в нём обусловленное и обязывающее таким образом взаимно указанным в упомянутом Протоколе способом все три правительства»[101].
Однако несколькими днями ранее, вечером 1 декабря, все дальнейшие строго продуманные, планомерные и спокойные действия узкого руководства по созданию системы коллективной безопасности оказались под угрозой. В Смольном у своего кабинета неким Николаевым был убит член ПБ, секретарь ЦК ВКП(б) С.М. Киров.
Глава четвёртая
Детали убийства Кирова легко воссоздаются по сохранившимся телеграммам, рапортам, медицинским заключениям, датированным первыми днями декабря 1934 г., по протоколам допросов как Леонида Николаева, так и десяти свидетелей, дававших показания в день трагического происшествия, всего через два-три часа после убийства[102].
Из протокола допроса Николаева 9 декабря:
«— Как вы провели день 1 декабря вплоть до момента убийства?
— В этот день должен был состояться актив по вопросам об итогах пленума[103]. Я дважды звонил жене на службу и просил достать билеты на актив. К часу дня я выяснил, что жена не сможет достать билеты, поэтому после часа я поехал в Смольненский райком партии — проспект имени 25 октября, где обратился к сотрудникам районного комитета Гурьянову и Орлову с просьбой дать мне билет на актив. Гурьянов отказал, а Орлов обещал, предложив прийти за ним к концу дня. Для страховки я решил съездить в Смольный и там попытаться через знакомых сотрудников городского комитета получить билет. С 1 часа 30 минут дня до 2 часов 30 минут дня я находился в здании Смольного, наган был при мне…»
Из показаний сотрудницы отдела руководящих партийных органов Ленинградского горкома А.П. Бауэр-Румянцевой, 1 декабря:
«1 декабря в начале 15 часов вошёл в комнату № 431 на третьем этаже Николаев, работавший в РКИ в Смольном и числившийся там, и обратился ко мне с просьбой дать ему пропуск на актив. Я ему ответила, что у меня пропуска нет и мы сами не идём. Тогда он меня спросил, где сидит Смирнов, работающий по кадрам. Я ему сказала, что Смирнов сидит в комнате рядом…»
Из показаний Николаева от 9 декабря:
«…Встретил сотрудников Денисову, Шитик, Смирнова, Ларина, Петрошевич — у всех просил билет. Только один Петрошевич обещал дать билет, но только к концу дня. В ожидании конца дня я решил погулять возле Смольного, полагая, что скорее всего получу билет у Петрошевича. По истечении часа вновь зашёл в Смольный….»
Показания П.П. Лазюкова, сотрудника оперативного отдела[104] (далее — оперод) управления НКВД по Ленинградской области, 1 декабря:
«Заступил на пост вместе с К.М. Паузером у дома, где проживал Киров — проспект Красных зорь, дом 26/28, в 9 часов 30 минут утра. В 16.00 Киров вышел из дому по направлению к Троицкому мосту по правой стороне. Впереди него шёл сотрудник оперода Трусов, Лазюков и Паузер сзади, в десяти шагах. У моста Киров сел в свою машину, а охрана — в свою и поехали по маршруту Троицкий мост — набережная Жореса — Литейный проспект. — ул. Войнова — ул. Слуцкого — ул. Тверская — Смольненская площадь. Машина т. Кирова въехала в ворота, а мы задержались у стоянки. Т. Паузер первый выскочил из машины, а я остался сзади него. Тов. Кирова у ворот Смольного встречали Александров, Бальковский и Аузен (сотрудник наружного наблюдения), которые приняли его. Я и Паузер остались в вестибюле Смольного ждать т. Кирова…»
К.М. Паузер, сотрудник оперода УНКВД, 1 декабря:
«На подъезде Смольного стояли т. Борисов — оперативный комиссар, и помощник коменданта Смольного т. Погудалов. Все мы, то есть я, Лазюков, Аузен, Бальковский, Борисов и Погудалов, вошли в вестибюль, довели т. Кирова до дверей, ведущих к лестнице на верхние этажи. Я, т. Лазюков, т. Погудалов остались у дверей, а т. Борисов, т. Аузен и т. Бальковский отправились по лестнице за т. Кировым…»
М.В. Борисов[105], сотрудник оперода УНКВД, 1 декабря:
«…Добравшись до коридора, я шёл по коридору от него (Кирова — Ю.Ж.) на расстоянии 20 шагов. Не доходя двух шагов до поворота в левый коридор, я услыхал выстрел. Пока я вытащил револьвер из кобуры и взвёл курок, я услыхал второй выстрел. Выбежав на левый коридор, я увидел двух лежащих у дверей приёмной т. Чудова. Лежали они на расстоянии 3/4 метра друг от друга. В стороне от них лежал наган. В том же коридоре, я видел, находился монтёр областного комитета Платоч. Тут же выбежали из дверей работники областного комитета. Их фамилии я не помню…»
Николаев, показания 9 и 3 декабря:
«…По истечении часа вновь зашёл в Смольный[106], вошёл в уборную. Выйдя оттуда, увидел Кирова, направлявшегося в свой кабинет. Это было на третьем этаже здания, было примерно 4 часа 30 минут вечера…»
«Выйдя из уборной, я увидел, что навстречу мне, по правой стороне коридора, идёт С.М. Киров на расстоянии от меня 15–20 шагов. Я остановился и отвернулся к нему задом, так что когда он прошёл мимо меня, я смотрел ему вслед в спину. Пропустив Кирова от себя шагов на 10–15, я заметил, что на большом расстоянии от нас никого нет. Тогда я пошёл за Кировым вслед, постепенно нагоняя его. Когда Киров завернул за угол налево к своему кабинету, расположение которого мне было хорошо известно, вся половина коридора была пуста — я побежал шагов за пять, вынув наган на бегу из кармана, навёл дуло на голову Кирова и сделал один выстрел в затылок. Киров мгновенно упал лицом вниз. Я повернул назад, чтобы предотвратить нападение на себя сзади, взвёл курок и сделал выстрел, имея намерение попасть себе в висок. В момент взвода курка из кабинета напротив вышел человек в форме ГПУ, и я поторопился выстрелить в себя. Я почувствовал удар в голову и свалился…»
С.А. Платоч, монтёр Смольного, из показаний 1 декабря:
«…Дойдя по коридору до угла левого коридора, мы (с кладовщиком Г.Г. Васильевым — Ю.Ж.) увидели, что с нами поравнялся т. Киров. Васильев попросил меня закрыть стеклянную дверь на левом коридоре, которая ведёт в 4-ю столовую. Я побежал впереди Кирова шагов на 8, вдруг услыхал сзади выстрел. Когда я обернулся, раздался второй выстрел. Я увидел, что т. Киров лежит, а второй медленно сползает на пол, опираясь на стену. У этого человека в руках находился наган, который я взял у него из рук. Когда я у стрелявшего в т. Кирова брал наган, он был как будто без чувств».
Г.Г. Васильев, кладовщик Смольного, из показаний 1 декабря:
«…Я направлялся к себе в комнату. По дороге вижу, что идёт т. Киров. Я счёл неудобным, что стеклянная дверь открыта, и послал встретившегося мне Платоча, чтобы он её закрыл, и продолжал идти к себе в комнату. Не успел я сделать двух шагов, как раздался выстрел. Я повернул обратно, добежал до угла левого коридора, как раздался второй выстрел, и я увидел, что лежат двое. Я схватился за голову и подумал, что, наверное, т. Кирова убили, но туда я не побежал до выстрела…»
М.Д. Лионикин, инструктор Ленинградского горкома (тот самый человек в форме ГПУ), из показаний 1 декабря:
«Я в момент выстрелов находился в прихожей секретного отдела областного комитета. Раздался первый выстрел, я бросил бумаги, приоткрыл дверь, ведущую в коридор, увидел человека с наганом в руке, который кричал, размахивая револьвером над головой. Я призакрыл дверь. Он произвёл второй выстрел и упал. После этого я и работники секретного отдела вышли из прихожей в коридор. В коридоре на полу против двери в кабинет т. Чудова лежал т. Киров вниз лицом, а сзади, на метр отступя, лежал стрелявший в него человек на спине, широко раскинув руки в стороны. В коридоре уже много собралось товарищей, в том числе тт. Чудов, Кодацкий, Позерн[107] и т.д. Срочно была вызвана врачебная помощь. Стрелявший начал шевелиться, приподниматься. Я его поддержал, и начали обыскивать, отнесли в изолированную комнату (информационный отдел, № 493). В это же время другие отнесли раненого т. Кирова в его кабинет».
A.M. Дурейко, сотрудник оперода УНКВД, показания 1 декабря:
«…Узнав, что приехал т. Киров, я пошёл по коридору (третьего этажа — Ю.Ж.). Я направлялся навстречу т. Кирову. Его сзади сопровождал т. Борисов. Через некоторое время, две-три минуты, раздались один за другим два выстрела. Побежавши на выстрелы, я увидел двух, лежавших на полу. Тут набежало много народу, главным образом сотрудники областного комитета, здесь же я увидел т. Чудова. Я бросился к стрелявшему и тут же начал его обыскивать. У него при обыске был найден ряд документов. Во время прохода т. Кирова по коридору по нему ходило много народу…»
Таковы установленные вечером 1 декабря 1934 г. факты, на которые ещё не мог повлиять, далее если бы того и хотел, Сталин. Ведь пока он находился в Москве, в своём кремлёвском кабинете, и узнал об убийстве Кирова уже после того, как начался допрос свидетелей. Дополняющие и одновременно подтверждающие друг друга показания десяти очевидцев полностью опровергают, по сути единственную бытующую версию событий.
В половине пятого вечера 1 декабря в коридорах, ведших к кабинету Кирова, было довольно многолюдно. Необходимо опровергнуть ещё одну легенду, твёрдо закрепившуюся в литературе. Борисов отнюдь не являлся телохранителем («прикреплённым») Кирова. Ему, одному из многих сотрудников охраны Смольного, вменялось сопровождение члена политбюро только от подъезда здания до кабинета и обратно. Практически аналогичные обязанности, но лишь применительно к большому и малому (левому) коридорам третьего этажа, исполнял и сотрудник оперода УНКВД А.М. Дурейко.
А.Л. Молочников, начальник экономического отдела (ЭКО) УНКВД, объяснительная записка от 9 декабря:
«Первого декабря сего года, будучи в кабинете т. Медведя, около 4 часов 30 минут позвонил телефон. Тов. Медведь положил трубку, распорядился вызвать машину, так как его вызвал т. Киров. Через 3–5 секунд раздался второй телефонный звонок. Тов. Медведь с первых же слов, бросив трубку, крикнул: «В Кирова стреляли!» — и тут же сорвался с места и вместе с вбежавшим т. Фоминым[108], которому, очевидно, тоже позвонили, убежал. По аппарату никаких распоряжений не было. Поскольку большое количество сотрудников управления имело билеты на актив, я тут же по своему отделу дал распоряжение всем быть на месте. То же я предложил сделать Лобанову по ОО (особому отделу — Ю.Ж.). Минут через 20 я получил распоряжение выслать 30 сотрудников в Смольный, что было тут же выполнено. Вместе с сотрудниками в Смольный поехал и я. В Смольном я узнал, что убийца жив и отправлен в НКВД. В самом Смольном я узнал, что при убийце найден ряд документов, в том числе и партбилет. Минут через 40 после моего приезда т. Медведь поручил мне и т. Губину[109] допросить комиссара Борисова и выяснить подробности покушения. Я попросил одного из комиссаров указать мне или привести т. Борисова. Ко мне привели человека в штатском лет 50-ти…»
Между тем обозначилась первая подлинная странность следствия. Ровно через 15 минут после рокового выстрела, в 16.45, в здании управления НКВД по Ленинграду и области (Литейный проспект, дом 4) заместитель начальника 4-го отделения секретно-политического отдела УНКВД Л. Коган уже начал допрос… Милды Драуле, жены Николаева. Четверть часа — это ровно столько времени, сколько требуется для того, чтобы спуститься с 3-го или 2-го этажа Смольного, сесть в машину и проехать практически по прямой, по улице Войнова до здания УНКВД, подняться на два или три этажа. Однако в протоколе допроса Драуле не сохранились те листы, на которых, без сомнения, можно было бы найти и сведения о месте её задержания и объяснение причины допроса прежде всего её. Протокол содержит лишь общие обязательные данные — кто, где, когда, кого допрашивает, а также самую общую характеристику, которую дала Милда Драуле своему мужу, Николаеву.
Только час спустя начался допрос свидетелей в Смольном.
Из рапорта начальника транспортного отдела УНКВД Перельмута от 4 декабря:
«1/ХII-34 г., около 17.00 начальник отделения оперода Хвиюзов передал мне приказание т. Медведь прибыть с группой сотрудников в Смольный (произвести допрос Борисова и других). Я допрашивал двух сотрудников обкома (на самом деле А.П. Бауэр-Румянцеву и двух сотрудников оперода, П.П. Лазюкова и К.М. Паузера — Ю.Ж.). Продолжать допросы других сотрудников не мог, так как был вызван в управление для организации охраны пути следования специальных поездов и обеспечения встречи их на вокзале…»
В эти же часы Молочников допрашивал М.В. Борисова, С.А. Платоча, Г.Г. Васильева, A.M. Дурейко, а начальник управления милиции Ленинграда и области Л. Жупахин — М.Д. Лионюка и других.
Самого же убийцу, Николаева, допрашивать было невозможно. Как свидетельствует медицинский акт, составленный врачами, вызванными в УНКВД, даже в 18.40 Николаев всё ещё оставался в шоке: «…Пульс 80 ударов в минуту; на вопросы не отвечает, временами стонет и кричит; в данный момент имеются явления общего нервного возбуждения». Николаева пришлось положить на носилки и в санитарном автомобиле в 19.00 его доставили во 2-ю ленинградскую психиатрическую больницу. Там же установили: исследуемый «в состоянии истерического припадка, при сильном сужении поля сознания; наблюдается ожог левой ноздри (нашатырь) и значительное выделение слюны. К 21 часу он настолько пришёл в себя, что представилась возможность сделать ему две ванны с последующим душем и переодеванием. Замечалась всё время театральность поведения. Заключаем, что Николаев находился в кратковременном истерическом реактивном состоянии. Реактивное состояние: две фазы.
1) судороги (впоследствии симуляция);
2) в дальнейшем возможно повторение истерических припадков».
Несмотря на это, ещё в 18.20 Ф.Д. Медведь подготовил в Смольном первое донесение в Москву. Оно гласило:
«Наркомвнудел СССР — тов. Ягода. 1 декабря в 16 часов 30 минут в здании Смольного на 3-м этаже в 20 шагах от кабинета тов. Кирова произведён выстрел в голову тов. Кирову шедшим навстречу ему неизвестным, оказавшимся по документам Николаевым Леонидом Васильевичем, членом ВКП(б) с 1924 г., рождения 1904 г. Тов. Киров находится в кабинете. При нём находятся профессора-хирурги Добротворский, Феертах, Джанелидзе и другие врачи. По предварительным данным, тов. Киров шёл с квартиры (ул. Красных зорь) до Троицкого моста. Около Троицкого моста сел в машину в сопровождении разведки (охраны — Ю.Ж.), прибыл в Смольный. Разведка сопровождала его до третьего этажа. На третьем этаже тов. Кирова до места происшествия сопровождал оперативный комиссар Борисов. Николаев после ранения тов. Кирова произвёл второй выстрел в себя, но промахнулся. Николаев опознан несколькими работниками Смольного (инструктором-референтом отдела руководящих работников обкома Владимировым Вас. Тих. и др.) как работавший ранее в Смольном. Жена убийцы Николаева по фамилии Драуле Милда, член ВКП(б) с 1919 г., до 1933 г. работала в обкоме ВКП(б). Арестованный Николаев отправлен в управление НКВД ЛВО (Ленинградского военного округа — Ю.Ж.). Дано распоряжение об аресте Драуле. Проверка в Смольном производится»[110].
Эта телеграмма была получена в Москве и расшифрована в 19 часов 15 минут.
Только около одиннадцати часов вечера начальник УНКВД Медведь, замначальника Фомин, начальник ЭКО УНКВД Молочников, замначальника ОО ЛВО Янишевский и замначальника СПО УНКВД Стромин смогли приступить к допросу Николаева.
Из протокола:
«Вопрос: Сегодня, 1 декабря, в коридоре Смольного, вы стреляли из револьвера в секретаря ЦК ВКП(б) тов. Кирова. Скажите, кто вместе с вами является участником в организации этого покушения?
Ответ: Категорически утверждаю, что никаких участников в совершении мною покушения на тов. Кирова у меня не было. Всё это я подготовил один, и в мои намерения никогда я никого не посвящал.
Мысль об убийстве Кирова у меня возникла в начале ноября 1934 г. …Причина одна — оторванность от партии, от которой меня оттолкнули (исключение 8 месяцев назад)… Цель — стать политическим сигналом перед партией, что на протяжении последних 8–10 лет на моём пути жизни и работы накопился багаж несправедливого отношения к живому человеку. Эта историческая миссия мною выполнена. Я должен показать всей партии, до чего довели Николаева… План совершения покушения — никто мне не помогал в его составлении… Я рассматривал покушение как политический акт. Чтобы партия обратила внимание на бездумно бюрократическое отношение к живому человеку… Я сделал это под влиянием психического расстройства и сугубого отпечатка на мне событий в институте (Истории партии — Ю.Ж.) (исключение из партии)…»
На следующий день при очередном допросе, Николаев так дополнил свои объяснения:
«Я не предполагал, что, совершив убийство, мне не удастся покончить жизнь самоубийством. Кроме того, подобными записями (дневником) я подготавливал себя морально к совершению убийства и самоубийства».
Изучение бумаг, оказавшихся у Николаева при себе, дополнило складывавшуюся картину психического склада преступника. Оказалось, что убийство он замыслил не в начале ноября, а гораздо раньше. Что ещё 14 октября, накануне того дня, когда его у дома на проспекте Красных зорь, в котором жил Киров, задержали сотрудники оперода как подозрительную личность, но, проверив документы, по распоряжению начальника отдела А.А. Губина отпустили, он написал предсмертную записку:
«Дорогой жене и братьям по классу! Я умираю по политическим убеждениям, на основе исторической действительности. Поскольку нет свободы агитации, свободы печати, свободы выбора в жизни и я должен умереть. Поскольку и ЦК (Политбюро) не подоспеет, ибо там спят богатырским сном».
Теми же мыслями был проникнут столь же косноязычно изложенный его дневник, который Николаев вёл, по его признанию, с помощью жены.
В 22.30 в Москву, наркому Ягоде, ушла вторая телеграмма, подписанная Медведем. В ней кратко излагались показания Милды Драуле, относившиеся только к её мужу. В частности, о том, что, когда Николаева исключили из партии, у него уже имелось зарегистрированное оружие. Спустя два часа, в 0.40 2 декабря, начальник ленинградского управления НКВД отправил Ягоде ещё одну телеграмму:
«В записной книжке Николаева запись: «герм. тел. 169-82, ул. Герцена 43»» (это действительно адрес германского консульства)[111].
В полночь первого дня следствия обозначились три наиболее возможные версии, объясняющие трагическое происшествие. Во-первых, убийство на почве ревности. Это и сегодня подтверждается косвенными фактами. Например, допросом Милды Драуле ровно через пятнадцать минут после убийства Кирова. То есть тем, что следователям не требовалось выяснять, есть ли у Николаева жена, а если есть, кто она, где её нужно искать. Очевидно, что Драуле не только находилась в тот роковой момент, скорее всего, в Смольном, но её считали прямо причастной к убийству. О том же свидетельствует и одна из записей в дневнике Николаева: «М., ты бы могла предупредить многое, но не захотела». В пользу этой же версии говорит и странная неполнота первого протокола допроса Драуле, отсутствие в деле обязательного плана места преступления.
Однако следствие сразу же и без проверки отказалось от такой версии. Видимо, потому, что она бросала тень на моральный облик одного из лидеров партии, подтверждала и без того ходившие по городу разговоры о частых кутежах Кирова с женщинами во дворце Кшесинской.
По-иному отнеслось следствие к «германскому следу», обнаруженной связи Николаева с германским консулом. Обратить внимание на эти отношения, более чем странные, заставило следующее. Рано утром 2 декабря консул Германии Рихард Зоммер внезапно, без обычной процедуры уведомления уполномоченного наркомата иностранных дел, выехал в Финляндию. Он покинул СССР практически сразу же после того, как городское радио передало сообщение об убийстве Кирова, правда, не назвав фамилии Николаева.
Первые же шаги по разработке данной версии обнаружили ещё один весьма настораживающий факт. Оказалось, что Николаев несколько раз посещал германское консульство, после чего направлялся в магазин Торгсина, где оплачивал покупки дойчмарками. Правда, такое расследование сразу же приняло довольно своеобразную форму.
5 декабря Николаева начали расспрашивать о визите в… латвийское консульство.
Из протокола допроса:
«Это было за несколько дней до проведения опытной газовой атаки в городе. В справочном бюро я получил номер телефона и адрес консульства…»
Объяснил же Николаев своё необычное желание так: консулу сказал, что «должен получить наследство… являюсь латышом, говорил на ломаном русском языке».
6 декабря Николаева начали расспрашивать о другом, реальном визите:
«— Когда вы обратились в германское консульство?
— Это было спустя несколько дней после посещения латвийского консульства. В телефонной книжке я установил номер телефона германского консульства и позвонил туда. С консулом мне удалось переговорить лишь после неоднократных звонков.
— Какой вы имели разговор с консулом?
— Я отрекомендовался консулу украинским писателем, назвал при этом вымышленную фамилию, просил консула связать меня с иностранными журналистами, заявил, что в результате путешествия по Союзу имею разный обозрительный материал, намекнул, что этот материал хочу передать иностранным журналистам для использования в иностранной прессе. На всё это консул ответил предложением обратиться в германскую миссию в Москве. Эта попытка связаться с германским консульством, таким образом, закончилась безрезультатно…»
Следователи столь простыми, аполитичными объяснениями Николаева не удовлетворились. И Ежов, выступая с заключительным словом на февральско-мартовском пленуме 1937 г., имел все основания сказать по поводу убийства Кирова: чекисты «на всякий случай страховали себя ещё кое-где и по другой линии, по линии иностранной (выделено мной — Ю.Ж.), возможно, там что-нибудь выскочит»[112].
Действительно, следствие три недели разрабатывало данную версию, претерпевшую странные метаморфозы. Всякий раз чекисты заставляли Николаева говорить лишь о латвийском консульстве. 20 декабря: я «просил консула связать нашу группу с Троцким… На встрече третьей или четвёртой — в здании консульства — консул сообщил мне, что он согласен удовлетворить мои просьбы и вручил мне пять тысяч рублей»… 23 декабря: латвийский консул «деньги дал для подпольной работы…» Наконец, 25 декабря на вопрос о том, как зовут латвийского консула, ответил: «Не могу вспомнить, его фамилия типично латышская». Но зато Николаев наконец сообщил дату первого визита к латвийскому консулу — 21 или 22 сентября 1934 г.
Таким образом, чекисты не отказались вплоть до окончания следствия от «германского следа» — факта получения денег в консульстве, однако более чем своеобразно интерпретировали имеющиеся данные. Всё переадресовали консулу Латвии, весьма возможно, чтобы не вызвать ухудшения отношений с Германией, и без того непростых после обвинения в шпионаже и диверсиях германского генерального консула в Одессе Гана и пяти граждан Германии — сотрудников посреднической фирмы «Контроль К°», осуществлявшей закупки зерновых в СССР[113].
Медведь на допросах Николаева 1 и 2 декабря, а 3 декабря сменивший его замнаркома НКВД Агранов[114] упорно придерживались иной версии. Настойчиво добивались от Николаева признания, что он убил Кирова только по личным мотивам, благо биография убийцы, обнаруженные у него письма и дневники давали тому предостаточно оснований.
Леонид Васильевич Николаев родился в Петербурге 18 мая 1904 г. Отец кустарь, умер задолго до революции. Мать — Николаева Мария Тихоновна, 1870 г.р., беспартийная, работала уборщицей трамвайного парка. Жена — Драуле Милда Петровна, 1901 г.р., из крестьян Лужского уезда, член ВКП(б) с 1919 г. Двое детей — сын Маркс 1927 г.р. и сын Леонид 1931 г.р. Проживал Николаев с женой и детьми по адресу: Ленинград, улица Батенина, дом 9/39, квартира 17.
Из показаний Милды Драуле от 1, 2 и 3 декабря:
«В детстве Николаев был болезненным, до семилетнего возраста не ходил. Учился в Петрограде, школу — высшее городское училище — не окончил. Приблизительно с двенадцати лет был отдан в учение частнику-кустарю на Выборгской стороне. После революции опять «где-то» учился. В годы гражданской войны уехал на Волгу, там в «каком-то сельсовете» был писарем».
Вернулся в Петроград в 1922 г., работал в Выборгском райкоме комсомола, затем техническим секретарём комсомольской ячейки на заводе «Красная заря». В 1924 г. направлен в Лугу заведующим общим отделом укома комсомола. Там познакомился с Милдой Драуле, работавшей в укоме партии, вступил с нею в брак в 1925 г.
С конца 1925 г. Николаев снова в Ленинграде. Работал на освобождённых комсомольских должностях в Конторучёте, одном из научных институтов, на заводах «Красная заря», № 7 (бывший «Арсенал») культпропагандистом цеховой ячейки, им. Карла Маркса. В 1930 г. направлен в Восточно-Сибирский край на хлебозаготовки.
В начале 1931 г. Л.В. Николаев вернулся в Ленинград, работал референтом оргинструкторского отдела обкома ВКП(б), заведующим финансовым сектором областного совета общества «Долой неграмотность», в 1932–1933 гг. — инспектором областной РКИ, с сентября 1933 г. по апрель 1934-го — разъездным инструктором областного Истпарта, откуда уволен и где исключён из партии за отказ подчиниться решению о мобилизации «на транспорт», для работы в одном из политотделов какой-либо железной дороги. По апелляции 17 мая восстановлен Смольненским райкомом ВКП(б) в партии, но со строгим выговором, занесённым в учётную карточку. 5 июня подал апелляцию в горком, но получил отказ. 3 августа послал апелляцию и письмо на имя Сталина в Москву, в ЦК ВКП(б), откуда ответ так и не получил.
Из показаний Драуле от 1 декабря:
«…С момента исключения его (Николаева — Ю.Ж.) из партии он впал в подавленное настроение, находился всё время в ожидании решения его вопроса, о его выговоре в ЦК и нигде не хотел работать. Он обращался в районный комитет, но там ему работу не дали. На производство он не мог пойти по состоянию здоровья — у него неврастения и сердечные припадки…»
Из показаний М.Л. Николаевой от 11 декабря:
«…В материальном положении семья моего сына Леонида Николаева не испытывала никаких затруднений. Они занимали отдельную квартиру из трёх комнат в кооперативном доме, полученную в порядке выплаты кооперативного пая. Дети были также полностью обеспечены всем необходимым, включая молоко, масло, яйца, одежду и обувь. Последние 3–4 месяца Леонид был безработным, что несколько ухудшило обеспеченность его семьи, однако даже тогда они не испытывали особой нужды».
Из показаний Драуле от 1 и 3 декабря:
«Читая книги, он делал иногда заметки, писал несколько раз свою автобиографию, причём один раз переписал её печатными буквами. На мой вопрос, для чего он это делает, он объяснил мне, что хочет, чтобы старший сын Маркс мог её читать и изучать. Высказывал желание придать изложению автобиографии литературный характер, для этого читал Толстого, Горького и других авторов с целью усвоения, как он мне говорил, их стиля…
У него были настроения недовольства по поводу исключения его из партии, однако они никогда не носили антисоветского характера. Это была, скорее, обида за нечуткое, как он говорил, отношение к нему. В последнее время Николаев был в подавленном состоянии, больше молчал, мало со мной разговаривал. На настроение его влияло ещё неудовлетворительное материальное положение и отсутствие возможности с его стороны помочь семье…»
«…Человек он нервный, вспыльчивый, однако эти черты особо резких форм не принимали. У него бывали иногда сердечные припадки. Истерических припадков не было. Он вёл дневник. Последний раз я знакомилась с его дневником летом…».
«Сначала мы условились писать о детях, а затем дневник стал отражать упадочные настроения Николаева, который выражал тревогу по поводу материальной необеспеченности семьи… До августа 1934 г. я принимала участие в записях, в августе я находилась в отпуску в Сестрорецке, после отпуска не помню, принимала ли участие…»
Из показаний Николаева от 16 и 17 декабря с пояснением содержания своих записей:
«В письме «Мой ответ перед партией и отечеством» я сравнивал себя с Андреем Желябовым, говорил: «Я веду подготовление (убийства Кирова — Ю.Ж.) подобно Желябову»».
«Уподобляя себя деятелю освободительного движения эпохи Екатерины Второй Радищеву, я писал (в дневнике — Ю.Ж.), что «его сила была в том, что он не мог равнодушно молчать, видя непорядки»».
Но не только подобные, бесспорные факты давали все основания и дальше разрабатывать чисто бытовую версию мотива убийства Кирова. Казалось, даже судьба близких родственников Николаева складывалась как по заказу для подтверждения именно такой версии в близком будущем. Его единоутробный брат, Пётр Алексеевич, командир отделения батальона связи 58-го полка, расквартированного в Ленинграде, дезертировал 14 ноября. Он опасался ответственности за растрату тридцати рублей, выданных ему на покупку трансформатора. Брат Милды Драуле, Пётр Петрович, счётный работник 8-го отделения милиции города Ленинграда, в апреле 1934 г. за растрату был осужден, уже отбывал срок наказания в исправительно-трудовом лагере города Свободный, Дальне-Восточный край, на строительстве БАМа.
И всё же Агранов решительно отказался не только от весьма сомнительной по политическим мотивам «иностранной» версии, но и от бытовой, которая могла бы удовлетворить всех.
Только вечером 4 декабря, когда Сталин уже вернулся в Москву, направленность следствия резко изменилась. Оно впервые получило — «агентурным путём» — от Николаева фамилии людей вне семейного круга, тех, с кем обвиняемый более десяти дет назад работал в Выборгском райкоме комсомола. Более того, в тот же день и сам Николаев подтвердил «агентурные данные».
Вопрос: Какое влияние на ваше решение убить Кирова имели ваши связи с оппозиционерами-троцкистами?
Ответ: На моё решение убить Кирова повлияли мои связи с троцкистами Шатским, Котолыновым, Бардиным и другими.
Получив такое «признание», Агранов незамедлительно сообщил в Москву Сталину и Ягоде:
«…Выяснено, что его (Николаева — Ю.Ж.) лучшими друзьями были троцкист Котолынов Иван Иванович и Шатский Николай Николаевич, от которых многому научился. Николаев говорил, что эти лица враждебно настроены к тов. Сталину. Котолынов известен Наркомвнуделу как бывший троцкист-подпольщик. Он в своё время был исключён из партии, а затем восстановлен. Шатский — бывший анархист, был исключён в 1927 г. из рядов ВКП(б) за контрреволюционную деятельность. В партии не восстановлен. Мною дано распоряжение об аресте Шатского и об установлении местопребывания и аресте Котолынова. В записной книжке Леонида Николаева обнаружен адрес Глебова-Путиловского. Установлено, что Глебов-Путиловский в 1923 г. был связан с контрреволюционной группой «Рабочая правда». Приняты меры к выяснению характера связи между Николаевым и Глебовым-Путиловским. В настоящее время Глебов-Путиловский — директор антирелигиозного музея…»[115]
Несмотря на появление у следователей новой, чисто политической версии, позволявшей связать убийцу с троцкистской оппозицией, советская пропаганда придерживалась первоначальной оценки трагедии, относительно нейтральной, появившейся в газетах ещё 2 декабря. Убийство объявлялось делом «врагов рабочего класса, советской власти, белогвардейцев». Даже 6 декабря, выступая на похоронах Кирова в Москве, Молотов заявил: в его смерти повинны некие абстрактные «враги рабочего класса, его белогвардейские подонки, его агенты из-за границы»[116]. Такое мнение настойчиво и довольно весомо подкреплялось газетными сообщениями о проходивших в те дни в Москве, Ленинграде, Минске «ускоренных» судебных процессах над подлинными белогвардейцами, проникшими в СССР нелегально, обвинявшимися в подготовке террористических актов.
Тем временем верхушка ГУГБ НКВД СССР, оставшаяся в Ленинграде, — Я.С. Агранов, начальник ЭКО Л.Г. Миронов, замначальника СПО Г.С. Люшков, помощник начальника ЭКО Д.М. Дмитриев — стала настойчиво разрабатывать как основную политическую версию. Арестовали, допросили не только Шатского, но и Котолынова — студента Политехнического института, в недалёком прошлом члена ЦК ВЛКСМ и исполкома Коммунистического Интернационала молодёжи. Это позволило практически сразу же выйти на качественно новый уровень подозреваемых, тех, кто не только давным-давно работал с Николаевым в Выборгском райкоме комсомола, Лужском укоме либо сталкивался с ним опять же по работе в Ленинградском горкоме, но и, быстро выдвинувшись в руководство ВЛКСМ, действительно был связан с зиновьевской оппозицией, открыто блокировался с троцкистами.
В своих откровенных показаниях — ибо они и не предполагали, как те будут использованы и к каким последствиям приведут для них самих и очень многих других — Н.Н. Шатский, И.И. Котолынов, В.В. Румянцев, В.И. Звездов, И.С. Антонов, Г.В. Соколов, И.Г. Юскин, Л.О. Ханник, А.И. Толмазов, А.И. Александров отнюдь не скрывали общеизвестных фактов. Рассказывали о своих прежних близких знакомствах по Ленинградскому губкому и Северо-Западному бюро ЦК ВКП(б), тем самым партийным органам, которые долгие годы возглавлял Зиновьев. Среди прочих был назван и A.M. Гертик, в то время проживавший в Москве и работавший помощником управляющего Объединённым научно-техническим издательством. Его арестовали 8 декабря, а два дня спустя во время допроса он назвал среди своих близких товарищей по партии И.П. Бакаева — в 1923–1924 гг. председателя Петроградской губернской контрольной комиссии РКП(б), активного участника «новой оппозиции», а перед арестом — управляющего Главэнергосети, и Г.Е. Евдокимова — в 1923–1924 гг. заместителя председателя (Зиновьева) Петросовета, в 1925-м — первого секретаря Ленинградского губкома, в 1926-м — секретаря ЦК и члена оргбюро ЦК ВКП(б). За этим последовала новая волна арестов, допросов. Наконец, 14 декабря следователи впервые зафиксировали в протоколах очередных показаний фамилии Г.Е. Зиновьева, Л.Б. Каменева, Г.И. Сафарова — в 1922–1926 гг. редактора «Ленинградской правды», активного участника «новой оппозиции», после признания ошибок и восстановления в партии направленного на работу в ИККИ, а также многих других, арестованных только два-три года спустя.
Своеобразным подарком следствию стало прежде всего то, что практически у большинства арестованных при обыске находили оружие. Один, два, а то и три-четыре револьвера, вполне законно остававшихся у их владельцев после гражданской войны, но теперь становившихся бесспорным доказательством подготовки терактов. Кроме того, у всех имелась литература, однозначно оценивавшаяся как «контрреволюционная» — «Платформа» группы Рютина, различные заявления и групповые письма вождей оппозиции в адрес съездов партии, ЦК ВКП(б). Мало того, у арестованного тогда же, в середине декабря, К.Н. Емельянова обнаружили хранимый им архив «ленинградской» оппозиции.
Всё это вело к неизбежному. Следователям лишь оставалось получить, зафиксировав протоколами допросов, столь нужные при создавшейся ситуации данные о подлинных настроениях в среде сторонников Зиновьева, так и не отказавшихся от своих прежних убеждений и взглядов.
Из показаний И.С. Горшенина от 21 декабря:
«По вопросам международной политики и деятельности Коминтерна московский зиновьевский центр придерживался следующих установок:
а) фашистский переворот в Германии и приход к власти Гитлера объяснялись неправильной политикой Коминтерна и ЦК ВКП(б)…
б) венское восстание (выступление шуцбупдовцев), по мнению Зиновьева и других членов нашего центра, использовано Коминтерном для укрепления компартии Австрии тоже не было…
в) относительно революции в Испании существовало мнение, что и в данном случае Коминтерн сыграл пассивную роль…»
Из показаний В.В. Тарасова от 22 декабря:
«Страна находится в тяжёлом положении. Руководство партии не видит выхода из этого положения. Сталин ведёт страну к тому, чтобы ввязаться в войну, исходя при этом из того положения, что лучше погибнуть в войне с буржуазией, нежели вследствие провала внутренней политики, являющейся результатом неправильного руководства… Сталин ведёт пролетарскую революцию к гибели».
Из показаний В.В. Румянцева от 22 декабря:
«В случае возникновения войны современному руководству ВКП(б) не справиться с теми задачами, которые встанут, и неизбежен приход к руководству страной Каменева и Зиновьева».
Из показаний Г.Е. Евдокимова от 24 декабря:
«…В ноябре 1934 г. он (Зиновьев — Ю.Ж.) критиковал работу по созданию единого фронта, обвиняя французскую компартию и тем самым руководство Коминтерна в том, что во Франции они идут на единый фронт…»
Из показаний И.С. Горшенина от 25 декабря:
«В основе нашей критики международной политики ЦК ВКП(б) лежала предпосылка, что т. Сталин сознательно не активизирует деятельность Коминтерна, переносит центр всего внимания на официальную наркомдельскую дипломатию и по существу приносит в жертву идеи построения социализма в одной стране, интересы мировой революции».
Однако и Зиновьев, и Каменев категорически отказывались признавать даже факт обсуждения каких-либо политических вопросов со своими старыми соратниками. Так, 21 декабря Каменев заявил:
«Моё твёрдое убеждение в устойчивости и обороноспособности нашей страны основывалось на том, что крестьянство приняло колхозный строй и убедилось в его реальной выгоде, а меры, проводимые правительством в международной политике, в частности вступление в Лигу наций и сближение с Францией, укрепляют наше международное положение и ослабляют опасность войны».
Зато Николаев с готовностью соглашался со всем тем, что ему навязывало следствие как признание.
Подтверждал то, что отрицал первые три дня после убийства Кирова. 18 декабря сказал: «Да, я принадлежал к зиновьевско-троцкистской контрреволюционной организации». Но вместе с тем повторял и свои прежние утверждения. 17 декабря заявил на допросе: «По вопросу о войне я утверждал, что опасности войны для Советского Союза нет, между тем партия непрестанно указывает на огромную угрозу войны».
Открыто проявилось принципиально новое определение «причины» убийства Кирова сразу же после ареста 16 декабря Зиновьева и Каменева. На следующий же день и в передовице «Правды», и в небольшой заметке, опубликованной там же, о состоявшемся накануне пленуме Московского комитета партии появилось фактически одно и то же объяснение. То, которое и утвердилось на последующие двадцать лет:
«Гнусные, коварные агенты классового врага, подлые подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы вырвали из наших рядов тов. Кирова».
И всё же слишком многое свидетельствовало даже тогда, что политическая версия служила далёким от поиска истины целям и не отражала истинного представления тех, кто руководил следствием, о сути трагического события. Ведь и после появления закрытого письма «ко всем организациям партии» — «Уроки событий, связанных со злодейским убийством С.М. Кирова» (17 января 1935 г.) Ягода позволил себе в закрытом письме по НКВД от 26 января, не упоминая практически о «зиновьевцах», утверждать иное. Мол, и в ленинградском управлении НКВД, и в 4-м отделении его оперативного отдела, занимавшегося исключительно охраной Кирова и здания Смольного, царили «преступная бездеятельность», «благодушие», «самоуспокоенность». Если бы, делал Ягода вывод, служба охраны действовала «строго по инструкции», то убийства Кирова не произошло бы. Даже Агранов, возглавлявший следствие, лично допрашивавший многих подозреваемых, уже после процессов, 3 февраля, на оперативном совещании в НКВД довольно недвусмысленно отметил: «Нам не удалось доказать, что «московский центр» знал о подготовке террористического акта против тов. Кирова»[117].
Откровенная двойственность в оценке результатов следствия, продолжавшегося месяц, в известной степени объясняет и количество последовавших за ним судебных процессов — пяти по фактически одному уголовному делу. На них откровенно превалировала политическая заданность, желание во что бы то ни стало обезглавить, сокрушить бывшую зиновьевской оппозицию и решить эту задачу исключительно судебным путём.
Через три недели после выстрела в Смольном, 22 декабря, центральные газеты СССР опубликовали сообщение «В народном комиссариате внутренних дел». Оно информировало, что предварительное расследование убийства Кирова закончено и дело передано в военную коллегию Верховного суда СССР.
«Установлено, — отмечалось в сообщении, — что убийство тов. Кирова было совершено Николаевым по поручению террористического подпольного «Ленинградского центра…» Мотивами убийства тов. Кирова явилось стремление добиться таким путём изменения нынешней политики в духе так называемой зиновьевско-троцкистской платформы…»[118]
Первый процесс оказался на редкость непродолжительным. Он начался 28 декабря в 14 час, 20 мин., а завершился в 5 час. 45 мин. 29 декабря. Завершился неизбежным приговором, вынесенным выездной сессией военной коллегии Верховного суда СССР, «за организацию и осуществление убийства тов. Кирова» четырнадцати обвиняемых к расстрелу. Причём не только Николаева — единственного, чья вина была бесспорна, но ещё и его бывших товарищей по комсомольской работе, тех самых, кого выявило следствие как просто близких знакомых Николаева: Н.С. Антонова, В.И. Звездова, И.Г. Юскина, Г.В. Соколова, И.И. Котолынова, Н.Н. Шатского, А.И. Толмазова, И.П. Мясникова, Л.О. Ханика, B.C. Левина, Л.И. Сосицкого, В.В. Румянцева, С.О. Мандельштама.
Сегодня их обвинение в прямом соучастии слишком уж напоминает ритуальное жертвоприношение при похоронах племенного вождя. Но в конце декабря 1934 г. оно воспринималось иначе, служило более чем веским доводом в пользу существования и террористической подпольной организации, и подготовленного ею заговора и исключало даже саму мысль о возможности действий Николаева в одиночку, да ещё по каким-то личным мотивам.
Практически тогда же, в 20-х числах декабря, руководство НКВД предполагало, если удастся, провести ещё один процесс, напрямую связанный с убийством Кирова. Для него намечалась небольшая группа из восьми человек как видных, так и мало кому известных сторонников Зиновьева — И.П. Бакаев, A.M. Гертик, С.М. Гессен, А.С. Куклин, Я.В. Шаров, Л.Я. Файвилович, И.С. Горшенин, B.C. Булах — тех, кто уже в ходе следствия продемонстрировал готовность давать нужные показания. И ещё — Милда Драуле, которой предстояло, как можно догадаться, «чистосердечно» подтвердить прямую связь между зиновьевцами Москвы и Николаевым. Вместе с тем готовилось и заседание Особого совещания, перед которым должны были предстать 137 человек, на чьё признание собственной вины рассчитывать не приходилось. Им загодя определили различные меры наказания — от восьми лет ссылки до пяти лет заключения в Суздальский концлагерь либо в Ярославский, Челябинский, Верхнеуральский политизоляторы. В этой группе находились Зиновьев, Каменев, Сафаров, Вардин, Залуцкий, Евдокимов, Фёдоров. Уверенность высшего руководства страны именно в таком близком решении была столь сильна, что о нём уведомили и всё население — публикацией в газетах 23 декабря очередного сообщения «В народном комиссариате Внутренних дел».
План, не предполагавший прямого обвинения Зиновьева и наиболее известных его сторонников в причастности к убийству Кирова, отвергли три недели спустя. Заменили иным, в соответствии с которым дела семерых видных оппозиционеров перенесли для процесса, а Драуле выделили в отдельное судопроизводство.
Второй и третий процессы проходили также в Ленинграде, 15–16 января 1935 г. На первом из них, «по делу Зиновьева, Евдокимова, Гертик и других» («Московский центр»), носившем откровенно политическую окраску, предстало 19 человек, в том числе: Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, Г.Е. Евдокимов, И.П. Бакаев, A.M. Гертик, А.С. Куклин, И.С. Горшенин, Я.В. Шаров. Если за три недели до того НКВД во всеуслышание заявил, что в отношении большинства из них «следствие установило отсутствие достаточных данных для предания их суду», то теперь якобы нашлись весьма веские факты, подтверждающие вину обвиняемых. Факты столь весомые, что мера наказания колебалась от десяти лет тюремного заключения (Зиновьеву, Гертику, Куклину, Сахову) до пяти (Каменеву, Башкировой, Браво)[119].
Третий официальный процесс, явившийся следствием убийства Кирова, в те же дни проводило Особое совещание. Оно быстро рассмотрело дела 77 человек, из которых 65 были членами партии (их исключили из рядов ВКП(б) только после ареста), а 57 действительно в прошлом являлись активными участниками оппозиции. Более того, именно в данную группу включили таких непримиримых противников политики сталинской группы, как Г.И. Сафаров, П.А. Залуцкий, А.И. Александров, Я.И. Цейтлин, К.С. Соловьёв, в прошлом в той или иной степени открыто участвовавших в оппозиции, разделявших взгляды и позиции Зиновьева. Вместе с ними попали на скамью подсудимых первая жена Зиновьева — С.Н. Равич, хранитель части зиновьевского архива К.Н. Емельянов, а также чуть ли не все родственники Николаева — его мать М.Т. Николаева, сёстры Е.В. Рогачёва и А.В. Пантюхина, муж последней В.А. Пантюхин, двоюродный брат Г.В. Васильев, жена брата А.А. Николаева-Максимова.
Подобная пестрота, разноликость группы, представшей перед Особым совещанием, объяснялась, скорее всего, теми трудностями, которые необходимо было преодолеть и следователям, и только что избранному первым секретарём Ленинградского обкома А.А. Жданову, санкционировавшему все аресты. С одной стороны, требовалось изолировать бывших участников оппозиции, а с другой — хоть как-то доказать предъявляемые им обвинения, чего на обычном, даже закрытом суде добиться вряд ли было возможно. Отсюда, несомненно, и та «мягкость» Особого совещания, председателем которого являлся Агранов. Сорок человек приговорили к заключению в концлагерь сроком на 5 лет, 7 человек — на 4 года, 25 человек — к ссылке на 5 лет, 4 — на 4 года, 1 — на 2 года[120].
23 января, на этот раз в Москве, военная коллегия Верховного суда СССР определила судьбу бывшего руководства УНКВД по Ленинградской области. Начальника управления Ф.Д. Медведя и его первого заместителя И.В. Запорожца, вообще отсутствовавшего в городе с середины ноября, приговорили к 3 годам тюремного заключения. Начальника оперода А.А. Губина, замначальника особого отдела Д.Ю. Янишевского, начальника 4-го отделения (охраны) М.И. Котомина, уполномоченных различных отделов Г.А. Петрова, П.М. Лобова, А.М. Белоусенко, А.А. Мосевича — к 2 годам, а ещё одного уполномоченного, М.К. Бальцевича — к 10 годам. Так была оценена их «преступная бездеятельность»[121].
Наконец, 26 января 1935 г. закрытое постановление ПБ, занесённое в «особую папку», завершило карательные меры по отношению к зиновьевской оппозиции, зарегистрированной секретно-политическим отделом УНКВД по Ленинградской области. 663 бывших сторонников Зиновьева высылались на 3–4 года на север Сибири и в Якутию, и ещё 325 человек переводились из Ленинграда на работу в другие районы страны[122].
Завершилось дело об убийстве Кирова пятым по счёту процессом, информация о котором в то время нигде не появилась. 9 марта 1935 г. в Ленинграде выездная сессия военной коллегии Верховного суда СССР «за соучастие в совершении Николаевым теракта» приговорила к расстрелу М.П. Драуле, её сестру О.П. Драуле 1905 г.р., члена ВКП(б) с 1925 г., работавшую секретарём парткома Выборгского дома культуры, и её мужа P.M. Кулинера 1903 г.р., члена ВКП(б) с 1923 г., начальника планового отдела треста Ленштамп[123].
Итак, за убийством Кирова последовали беспрецедентные, небывалые ещё по масштабам аресты, жесточайшие репрессии. На пяти процессах приговорили к расстрелу 17 человек, к тюремному заключению на различные сроки — 76 человек, к ссылке — 30 человек, да к тому же сугубо партийным постановлением к высылке — 988 человек. Затронула же столь суровая кара в подавляющем большинстве бывших участников оппозиции, но лишь зиновьевской.
Следствие по делу об убийстве Кирова и порождённые им процессы завершились, но слишком многое так и осталось необъяснённым, даже в закрытом письме ЦК. И прежде всего, почему столь раздувавшийся шумной пропагандистской кампанией в декабре 1934-го — январе 1935 г. «терроризм», который якобы стал для оппозиции единственным орудием политической борьбы против сталинской группы, не привёл к адекватным мерам со стороны узкого руководства? Не привёл к изменению штатного расписания и структуры органов охраны высших должностных лиц партии и государства (это всё же произошло, но лишь в ноябре 1936 г.)?
Отсутствовал ответ и на самый важный, решающий вопрос: почему именно выстрел в Смольном 1 декабря 1934 г. послужил для Сталина поводом для начала устранения своих политических противников с помощью репрессий? Ведь если принять во внимание то, на чем даже сегодня упорно настаивают последовательные антисталинисты безотносительно к их политической ориентации, — чисто патологические черты характера Сталина, приписываемая ему паранойя, постоянный и безосновательный, безумный страх за свою жизнь, власть, судьбу, то следует оценить два события. Два события, позволявших Сталину, пожелай он того, начать ликвидацию своих противников более чем на год раньше.
Как достаточно хорошо известно, 18 августа 1933 г. у Сталина начался очередной отпуск, который он решил использовать и для ознакомительной поездки по стране. Из Москвы Сталин выехал поездом «особой нормы» в Нижний Новгород. Там пересел на теплоход «Клара Цеткин» и плыл до Сталинграда. Четыре дня путешествия по Волге в компании с Ворошиловым, Ждановым и начальником оперативного отдела ОГПУ и по совместительству специального отделения (охраны) К.В. Паукером пролетели незаметно. Столь же спокойной, ничем не нарушаемой оказалась и поездка автомобилем от Сталинграда до Сальска, посещение воинской части и конного завода, где хозяином выступил инспектор кавалерии РККА С.М. Будённый. От Сальска через Тихорецкую до Сочи Сталин и Ворошилов снова ехали поездом.
25 августа в 23 часа 55 минут они прибыли в Сочи, а спустя примерно час выехали на «Бьюике» Сталина на одну из правительственных дач — «Зелёную рощу» близ Мацесты. И практически сразу же, при проезде через небольшой Ривьерский мост в самом центре Сочи, произошло то, что на языке милицейских протоколов ныне именуется дорожно-транспортным происшествием. На «Бьюик», в котором сидели Сталин с Ворошиловым, налетел грузовик. Охрана, находившаяся во второй, хвостовой машине, немедленно открыла стрельбу. Испуганный более других всем происшедшим шофёр грузовика — им оказался некий Арешидзе, изрядно выпивший перед злополучным рейсом, — тут же скрылся, пользуясь темнотой и знанием местности. После непродолжительной задержки Сталин и Ворошилов поехали дальше. На следующее утро в Сочи были приняты экстраординарные меры, издано и расклеено по всем улицам постановление горисполкома, ужесточавшее правила дорожного движения во всём районе: все без исключения шофёры обязаны были незамедлительно пройти перерегистрацию и заодно дать подписку в том, что будут нести самую строгую ответственность за любые, даже незначительные нарушения вводимых правил.
Месяц спустя, 23 сентября, Сталин, уже перебравшийся на другую дачу — «Холодную речку» близ Гагры, решил совершить морскую прогулку на незадолго до того доставленном из Ленинграда катере «Красная заезда». В 13 часов 30 минут катер отвалил от причала и взял курс на юг, к мысу Пицунда, где Сталин и сошёл на берег. После пикника отправился назад, на дачу. Однако разыгравшаяся непогода, поднявшая сильную волну, затянула возвращение на лишних два часа. Уже при подходе к Гагре, примерно в 17 часов, катер был внезапно обстрелян с берега из винтовки. К счастью для всех, пули легли в воду и на борту никто не пострадал.
Поздно вечером из Тбилиси в Пицунду прибыли 1-й секретарь Заккрайкома Л.П. Берия и начальник управления погранвойск НКВД ЗСФСР С.А. Гоглидзе. Согласно бытующей легенде именно они якобы инспирировали это покушение на Сталина лишь для того, чтобы Лаврентий Павлович смог прикрыть собою любимого вождя, спасти ему жизнь и доказать тем самым свою безграничную преданность, готовность погибнуть, но обезопасить Иосифа Виссарионовича. На самом же деле Берии пришлось всячески оправдываться, доказывать свою невиновность и непричастность к происшедшему, вместе с Гоглидзе и Н.С. Власиком, в то время помощником начальника 4-го отделения (охраны) высших должностных лиц страны оперотдела ОГПУ, отдыхающими на Черноморском побережье Кавказа, проводить расследование инцидента. Им требовалось во что бы то ни стало найти «стрелочников», чтобы именно на них и возложить всю вину за очередное чрезвычайное происшествие.
Спустя два дня до истины удалось докопаться. Установили, что была допущена преступная небрежность, что пограничный пост не был информирован о задержке катера, что рядовой пограничник никак не отреагировал на появление «неизвестного» судна в закрытой зоне, а командир отделения Лавров, проявив излишнюю инициативу, выхватил у подчинённого винтовку и сделал положенные по уставу три предупредительных выстрела.
Обо всём этом по ходу расследования Власик, Берия и Гоглидзе сообщали в Москву Ягоде и вернувшемуся к месту службы Паукеру по нескольку раз в день. И с огромным трудом, но всё же сумели доказать свою непричастность к происшедшему, определить истинных виновных — шестерых пограничников — тех, кто находился в наряде, включая Лаврова, и их командиров — начальника поста Гетманенко, начальника погранотряда Абхазии Микеладзе[124].
Это покажется сегодня странным, но Сталин даже не предложил следствию рассматривать каждое из чрезвычайных происшествий порознь как возможные теракты, а оба вместе — как действия неких заговорщиков.
Коренным образом он изменил своё отношение к такого рода событиям лишь после ленинградских событий.
Практически два года после убийства Кирова, несмотря на выдвинутый официально новый тезис о терроризме как основном орудии бывшей оппозиции, оставалась без изменений служба охраны высших должностных лиц СССР. Она была образована в октябре 1920 г. как специальное отделение при президиуме коллегии ВЧК и насчитывала всего 14 человек, которыми руководил А.Я. Беленький. В 1930 г. спецотделение вошло в состав оперативного отдела ОГПУ, получив шефом К.В. Паукера. И возросло за всё время существования до немногим более ста человек, что объяснялось просто. Если с конца 1920 г. сотрудники спецотделения обеспечивали безопасность только троих — Ленина, Троцкого и Дзержинского, то начиная с 8 июня 1927 г. — уже семнадцати — всех членов и кандидатов в члены ПБ (они же и руководство СНК СССР). Лишь с назначением Ежова наркомом внутренних дел в структуре ГУГБ 28 ноября 1936 г. образовали самостоятельный первый отдел (охраны)[125].
Глава пятая
Ответы на вопросы, поставленные в предыдущей главе, как и объяснение лишь мнимой загадочности репрессий, последовавших за убийством Кирова, кроются в тех событиях, которые произошли за весьма короткий отрезок времени. Тот, что разделил два сообщения. НКВД — опубликованное во всех центральных газетах 23 декабря 1934 г., несомненно, согласованное с узким руководством: «Следствие установило отсутствие достаточных данных (выделено мной — Ю.Ж.) для предания суду» Зиновьева и Каменева. И второе — прокуратуры СССР, появившееся также в центральных газетах, но через три недели, 16 января 1935 г. Оно было прямо противоположным по содержанию — о найденных якобы доказательствах причастности Зиновьева и Каменева к убийству Кирова.
Именно в эти двадцать три дня, разделившие два противоречивших друг другу сообщения, и произошло то, о чём ранее никто из самых прозорливых противников Сталина не мог даже помыслить. Предельно чётко обозначилась смена уже не только внешнеполитического, но и внутриполитического курса. Стало явным, неоспоримым рождение того, что и следует понимать под термином «сталинизм», но без какой-либо предвзятой, личностной, заведомо негативной оценки. Того, что означало на деле всего лишь решительный отказ от ориентации на мировую революцию, провозглашение приоритетной защиту национальных интересов СССР и требование закрепить всё это в конституции страны. Словом, ничем не прикрытый этатизм.
Начался же такой поворот спустя четыре месяца после XVII партсъезда, 25 июня 1934 г., с двух решений ПБ, из-за предельной скупости сведений о них и вроде бы обыденности не привлёкших внимания. Ведь в них утверждалось всего лишь донельзя рутинное — даты созыва и повестки дня очередных съездов Советов, XVI всероссийского и VII всесоюзного. Предусматривались, среди прочих, соответственно пятым и четвёртым пунктами доклады «по конституционным вопросам»[126]. При такой формулировке речь в них могла пойти о чём угодно но скорее всего, если исходить из практики, — о закреплении в основном законе только что образованных наркоматов либо о чём-либо сходном. Между тем, если бы о том стало известно, должна была насторожить весьма необычная процедура принятия этих решений, нарушившая все существовавшие, хотя и неписаные правила.
29 мая 1934 г. секретарь президиума ЦК СССР А.С. Енукидзе направил в ПБ письмо, написанное на простом листе бумаги, а не на официальном бланке: «Партгруппа ВКП(б) президиума ЦИК Союза ССР наметила созыв VII съезда Советов Союза ССР 15 января 1935 г. и приняла следующий порядок дня: …6. Конституционные вопросы… По поручению партгруппы прошу обсудить этот вопрос на одном из заседаний политбюро». Двумя днями позже появилось ещё одно обращение, по содержанию аналогичное до мельчайших деталей предыдущему, на этот раз от М.И. Калинина и секретаря партгруппы президиума ВЦИК Н. Новикова. Оформленное по всем правилам, уже на бланке президиума ВЦИК, оно содержало просьбу утвердить созыв съезда Советов республики 5 января 1935 г. и повестку дня, в которой шестым пунктом значился «доклад об изменениях и дополнениях конституции РСФСР».
Почти месяц оба документа оставались «без движения», хотя рассмотреть их можно было уже 6 июня, на ближайшем протокольном заседании ПБ, либо раньше, либо чуть позже, ибо никаких существенных замечаний или разногласий суть их пока не должна была вызвать. Однако решение последовало только 25 июня, накануне очередного заседания ПБ. Скорее всего, именно в тот день Сталин и внёс в оба документа незначительные поправки. Вычеркнул в них вторые пункты повестки дня — доклады о втором пятилетнем плане, а двум схожим по смыслу шестым пунктам, ставшим пятыми, придал единообразие: «доклад по конституционным вопросам». После этого заведующий особым сектором ЦК А.Н. Поскрёбышев зафиксировал, что оба решения приняты «без голосования», но в опросе почему-то приняли участие лишь два члена ПБ — В.Я. Чубарь и А.А. Андреев[127], а отнюдь не Каганович, Молотов, Сталин и кто-либо другой. Как показали дальнейшие события, такое оформление решений не было результатом простой небрежности.
Несомненно, слова Сталина в докладе на XVII съезде партии о возможности использовать парламентаризм и буржуазную демократию оказались далеко не случайными и имели отношение не только к европейским странам. Именно от даты произнесения их, скорее всего, и следует вести отсчёт медленно вызревавшей идеи конституционной реформы в СССР. Идеи, которая стала приобретать конкретные черты в мае 1934 г., но поначалу, возможно, мыслилась довольно скромно — всего лишь как внесение «изменений и дополнений» в основной закон.
Полная идентичность обращений партгрупп президиумов ЦИК СССР и ВЦИК позволяет утверждать, что Енукидзе и Калинин готовили их вместе, тщательно согласуя содержание и последовательность докладов. Весьма возможно, делалось это при прямом участии Сталина, а также и тех, кому по положению следовало быть в курсе подобных вопросов, — главы правительства Молотова и второго секретаря ЦК Кагановича. Так как произойти подобная встреча, даже в узком составе, непременно должна была до 29 мая, её следует отнести к 10 мая. Тому дню, когда Енукидзе и Калинин во второй раз после 10 марта побывали в кремлёвском кабинете Сталина, где присутствовали Молотов, Литвинов, Ворошилов, Орджоникидзе, Куйбышев, Жданов и Ягода[128].
В пользу именно такой датировки первых шагов конституционной реформы говорит ещё один, правда, также косвенный факт. Прервавшиеся в феврале 1934 г. в связи с образованием коалиционного кабинета Гастона Думерга переговоры с Ке д’Орсе возобновились 1 мая. В тот день М.И. Розенберг, замещавший смертельно больного Довгалевского, сообщил в Москву, что сумел добиться от нового министра иностранных дел Луи Барту согласия продолжить активные действия своего предшественника по созданию Восточного пакта[129].
С этого момента ситуация стала коренным образом меняться, что позволило группе Сталина приступить к работе по изменению конституции. Нельзя исключить, что поначалу предполагалось любым способом и под каким угодно предлогом изъять из неё первый раздел — «Декларацию об образовании СССР», пронизанную духом открытой конфронтации со многими странами. «Декларация» не только провозглашала, что «со времени образования советских республик государства мира раскололись на два лагеря: лагерь капитализма и лагерь социализма». В соответствии с генеральной целью Коминтерна и идеей мировой пролетарской революции объявлялось: «Новое Советское государство открыто всем социалистическим советским республикам, как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем», оно является «решительным шагом на пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику».
Неоспоримые, хотя опять же косвенные данные позволяют установить и другое. Подготовку доклада «по конституционным вопросам» поручили Енукидзе. Вызвано это было, судя по всему, двумя обстоятельствами. Прежде всего тем, что Авель Сафронович с дореволюционной поры, ещё по подпольной работе в Закавказье являлся очень близким Сталину человеком. Мало того, никогда не принимал активного участия в политических баталиях, долгие годы сотрясавших партию, не участвовал ни в одной из оппозиций. С июля 1919 г. бессменно занимал свой пост — секретаря сначала ВЦИК, а с образованием Советского Союза — ЦИК СССР, безукоризненно исполнял весьма нелёгкие обязанности, повседневно руководя юридически высшим органом власти страны, одновременно законодательным и исполнительным.
Для выполнения важного и необычного задания Енукидзе располагал достаточным временем — полугодием, хотя из него и выпадали два месяца отпуска, предоставленного ему 21 мая[130]. Однако, судя по всему, работа Енукидзе над «дополнениями и изменениями конституции», которые предстояло утвердить в январе следующего года, а также их обоснованием в виде доклада практически началась только в конце ноября или в начале декабря. Прийти к такому выводу заставляет журнал посетителей кремлёвского кабинета И.В. Сталина, зафиксировавший встречи Енукидзе и Сталина после четырёхмесячного перерыва 1, 4 и 5 декабря[131], всего за месяц до намеченной даты открытия Всероссийского съезда Советов.
Но почему же возникла столь длительная пауза? Начиная с июля узкое руководство более всего было озабочено внешнеполитической проблемой — трудностями, возникшими при создании Восточного пакта, в котором столь остро нуждался СССР. Несмотря на то, что 2 июля о поддержке идеи заключения пакта заявила Чехословакия, 8-го — Великобритания, 13-го — Италия, 29-го — Эстония и Литва, 2 августа — Латвия, стало ясно, что враждебная позиция Германии и Польши, стремление к изоляционизму Великобритании отдаляли перспективу заключения договора о коллективной безопасности. Новый этап активности советской дипломатии начался после вступления СССР в Лигу наций, а завершился два с половиной месяца спустя подписанием с Францией протокола и обменом письмами с Чехословакией, что положило начало созданию пакта. Потому-то группа Сталина и смогла вернуться в декабре к задуманному реформированию политической жизни страны.
С опозданием по меньшей мере на неделю, 10 января 1935 г., Енукидзе завершил работу над теми предложениями, которые и должны были лечь в основу докладов на всероссийском и всесоюзном съездах Советов. «Основываясь на Ваших указаниях, — писал он лично Сталину, — о своевременности перехода к прямым выборам органов советской власти (от райисполкомов до ЦИК СССР), представляю на обсуждение ЦК следующую записку об изменениях порядка выборов органов власти Союза ССР и союзных республик». А далее пространно, на восьми страницах, излагал то, что сам же сумел кратко выразить во втором документе — проекте постановления VII съезда Советов СССР:
«Установленный конституцией 1918 г. и действующий до настоящего времени порядок многостепенных выборов местных исполкомов, ЦИКов союзных и автономных республик и ЦИКа СССР был вызван необходимостью подавления сопротивляющихся советской власти буржуазно-помещичьих классов, вооружённой борьбой с ними рабочих и беднейших слоёв крестьянства при малочисленности в те годы по сравнению с крестьянством ведущего революционного класса — пролетариата, распыленностью и отсталостью крестьянских масс и преобладанием в хозяйстве нашей страны капиталистического уклада. В настоящее время социалистический уклад является безраздельно господствующим. Коллективизированное более чем на 75% крестьянство… превратилось в многомиллионную организованную массу… Учитывая все эти изменения и в целях дальнейшего непосредственного приближения органов власти к массам трудящихся на основе всё более полного осуществления ими советского демократизма на практике VII съезд Советов Союза ССР постановляет: 1. Признать целесообразным и своевременным переход к выборам районных, областных и краевых исполкомов, ЦИКов союзных и автономных республик и ЦИКа Союза ССР прямым и открытым голосованием избирателей непосредственно на избирательных собраниях, на которых избираются члены городских и сельских советов, с установлением одинаковых норм представительства для городского и сельского населения…»[132]
Заслуживает внимания прежде всего формулировка названия проекта постановления — «Об изменениях порядка выборов органов власти Союза ССР и союзных республик». Несомненно предложенная Сталиным, она была гораздо шире того, на чём Енукидзе сосредоточил внимание — введение прямых выборов, а также равных прав городского и сельского населения или рабочих и крестьян, что юридически означало отказ от диктатуры пролетариата. Наконец, достаточно значима ещё одна деталь объяснительной записки — предложение вынести её на обсуждение не ПБ, а пленума ЦК. При действовавшей процедуре это могло затянуть решение вопроса и даже привести к отказу от конституционной реформы или весьма серьёзному корректированию её. Правка Сталиным проекта постановления даёт основание предположить, что Енукидзе проигнорировал третью, бесспорно известную ему составляющую намечаемой избирательной системы. Ведь не случайно Иосиф Виссарионович при чтении документа дважды заменил слово «открытые» (выборы) на «тайные». Следовательно, уже на первом этапе реформы Сталин стремился полностью отказаться от той советской избирательной системы, достоинства которой пропагандировались шестнадцать лет, и перейти к иной, отвергаемой по принципиальным соображениям, уничижительно называемой буржуазно-демократической.
Не найдя, чего он, скорее всего, не ожидал, в Енукидзе сторонника своих взглядов и идей, Сталин не отказался от задуманного. Уже 14 января 1935 г., но, вполне возможно, и на день-два ранее он перепоручил подготовку проекта постановления ЦИК СССР и его обоснование Молотову. Когда же удостоверился, что Вячеслав Михайлович выполнил то, что требовалось, воспользовался переносом даты открытия съезда Советов СССР сначала на десять дней, а затем ещё на три — в связи со скоропостижной кончиной Куйбышева. 25 января Сталин направил членам и кандидатам в члены ПБ, а также Енукидзе и Жданову письмо, раскрывающее его замысел.
«Рассылая записку Енукидзе, — отмечал Иосиф Виссарионович, — считаю нужным сделать следующие замечания. По-моему, дело с конституцией Союза ССР обстоит куда сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Во-первых, систему выборов надо менять не только в смысле уничтожения её многостепенности. Её надо менять ещё в смысле замены открытого голосования закрытым (тайным) голосованием. Мы можем и должны пойти в этом деле до конца, не останавливаясь на полдороге. Обстановка и соотношение сил в нашей стране в данный момент таковы, что мы можем только выиграть политически на этом деле… Во-вторых, надо иметь в виду, что конституция Союза ССР выработана в основном в 1918 г. Понятно, что конституция, выработанная в таких условиях, не может соответствовать нынешней обстановке и нынешним потребностям… Таким образом, изменения в конституции надо провести в двух направлениях: а) в направлении улучшения её избирательной системы; б) в направлении уточнения её социально-экономической основы… Предлагаю:
1. Собрать через день-два после открытия VII съезда Советов пленум ЦК ВКП(б) и принять решение о необходимых изменениях в конституции Союза ССР.
2. Поручить одному из членов политбюро ЦК ВКП(б) (например, т. Молотову) выступить на VII съезде Советов от имени ЦК ВКП(б) с мотивированным предложением: а) одобрить решение ЦК ВКП(б) об изменениях конституции Союза ССР; б) поручить ЦИК Союза ССР создать конституционную комиссию для выработки соответствующих поправок к конституции с тем, чтобы одна из сессий Союза ССР утвердила исправленный текст конституции, а будущие выборы органов власти производились на основе новой избирательной системы.
Сталин»[133].
Сталин вынужден был отказаться от введения новых норм избирательной системы уже на предстоящем съезде. Но саму идею он так и не оставил, просто решил поступить по-иному, точно рассчитав во времени программу действий. Программу, подразумевавшую, что новая избирательная система должна быть всё же принята не позднее осени 1936 г. — ведь сессии ЦИК СССР собирались за двухлетний срок своего созыва всего три раза, а задуманные прямые, равные и тайные выборы пройдут не позже конца всё того же 1936 г., когда истекал срок полномочий депутатов VII съезда Советов СССР.
На сей раз Сталину удалось настоять на своём, правда, для этого ему пришлось прибегнуть к нетривиальным действиям.
В день открытия съезда, 28 января, с отчётным докладом о работе правительства выступал Молотов. Уже во внешнеполитическом разделе он сказал непривычное: «В сложной международной обстановке идёт соревнование и вместе с тем сотрудничество двух противоположных систем» (выделено мной — Ю.Ж.). А далее развил, конкретизировал это положение, опровергавшее главную мысль первого раздела ещё действовавшей конституции.
Читать бесплатно другие книги:
