Иной Сталин Жуков Юрий

Глава шестая

«Дело Енукидзе», оно же «Кремлёвское дело» или — как его стали называть в НКВД и ЦК — дело «Клубок», началось в январе 1935 г. с уведомления Сталина одним из его ближайших родственников о существовании заговора во главе с Енукидзе и комендантом Московского Кремля Р.А. Петерсоном с целью устранения узкого руководства. Но следствие сразу же пошло по иному пути — изучения доносов на трёх уборщиц кремлёвских зданий, ведших «клеветнические» разговоры.

A.M. Константинова, 23 года, незадолго до того перебравшаяся из Подмосковья в столицу:

«Товарищ Сталин хорошо ест, а работает мало. За него люди работают, потому он такой и толстый. Имеет себе всякую прислугу и всякие удовольствия».

А.Е. Авдеева, 22 года, из подмосковной деревни:

«Сталин убил свою жену. Он не русский, а армянин, очень злой и ни на кого не смотрит хорошим взглядом. А за ним-то все ухаживают. Один двери открывает, другой воды подаёт».

Б.Я. Катынская, 22 года:

«Вот товарищ Сталин получает денег много, а нас обманывает, говорит, что он получает двести рублей. Он сам себе хозяин, что хочет, то и делает. Может, он получает несколько тысяч, да разве узнаешь об этом?»

По данным секретно-политического отдела (СПО) НКВД, эти разговоры велись незадолго до 7 ноября 1934 г. И практически сразу нашлись «доброхоты», уведомившие о них кремлёвское начальство. Осведомлёнными оказались и А.С. Енукидзе, и Р.А. Петерсон, не придавшие случившемуся никакого значения. Енукидзе не дал «делу» ход, так как не доверял доносам, полагая, что, скорее всего, тут оговор. Петерсон просто не обращал внимания на разговоры, тем более уборщиц, за чаепитием.

НКВД не захотел пройти мимо того, что квалифицировалось уголовным кодексом как государственное, контрреволюционное преступление по статье 58[156]: «Пропаганда или агитация, содержащая призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти», влекущие «лишение свободы на срок не ниже шести месяцев». 20 января начальники СПО Г.А. Молчанов и оперативного отдела К.В. Паукер лично провели первые допросы несчастных уборщиц, хотя вполне могли доверить следствие кому-либо из руководителей отделений или заместителей, поскольку у них самих и без того хватало дел, более важных, действительно ответственных. Предстояло подготовить два последних процесса, напрямую связанных с убийством Кирова: руководства ленинградского областного управления НКВД во главе с Медведем; жены Николаева, М. Драуле, её сестры с мужем. Необходимо было организовать процесс по откровенно надуманному делу А.Г. Шляпникова, С.П. Медведева и других бывших лидеров давно забытой «рабочей оппозиции». Кроме того, у СПО впереди была и весьма трудоёмкая работа — выявление сторонников Зиновьева, обречённых на высылку из Ленинграда, составление списка «социально чуждых» людей, которым отныне не дозволялось проживать в старой столице.

Словом, забот было предостаточно, однако Молчанов и Паукер лично занялись явно третьестепенным делом — «антисоветской» болтовнёй каких-то уборщиц. Ведь тут не могло быть ничего, кроме проявления характерных для определённой социальной среды настроений, отражавших представления малограмотных, не имевших никакой профессии жителей деревни, напрямую затронутых коллективизацией. Тех, кто не захотел работать в колхозах, ушёл на заработки в Москву, где и столкнулся с новыми трудностями с карточной системой, с острейшим жилищным кризисом. Вместе с тем они либо увидели сами, либо услышали от других о том, как живут власть предержащие, ощутили контрасты, особенно разительные в Кремле.

Поначалу Молчанов и Паукер, а затем Молчанов, заместитель начальника СПО Г.С. Люшков, начальник 2-го отделения СПО М.А. Каган (пожалуй, ключевая фигура следствия по «Кремлёвскому делу») и его заместитель С.М. Сидоров вроде бы преследовали лишь одну цель — установить «источник клеветнических слухов». Однако 11 дней допросов, которые проводили настоящие асы своего дела, привели к ничтожным, по существу, результатам. К выяснению только того, что за чаепитием речь шла о том, что Сталин «свою жену застрелил», «в нашей стране рабочие голодают». Да к расширению списка неблагонадёжных уборщиц, что, правда, можно было сделать и более простым способом. Были выделены основные «клеветники» — Авдеева, Жалыбина, Мишакова, Орлова. И ещё появилась новая обвиняемая, телефонистка коммутатора Кремля М.Д. Кочетова.

Если бы руководство СПО ограничилось лишь допросами уборщиц, то никакого «Кремлёвского дела» не возникло бы. Но оно всё же появилось после ареста 27 января Б.Н. Розенфельда, племянника Каменева, работавшего вне Кремля — инженером московской ТЭЦ, а четырьмя днями позже ещё и А.И. Синелобова, порученца коменданта Кремля. Их «взяли», хотя никаких видимых оснований для того не было. Ни одна из допрошенных уборщиц не назвала их фамилии, ибо они не только не могли знать их, но просто не подозревали об их существовании.

Розенфельд и Синелобов, судя по доступным сегодня документам, были обречены, загодя предназначены в жертву. Ведь их аресты ничем формально не мотивировались: ни чьими-либо показаниями, ни хотя бы доносами. И потому можно с большой долей вероятности утверждать, что НКВД действовал по некоему заранее подготовленному плану. Его сотрудники давно уже и тщательно вычислили, кого необходимо арестовать для создания «дела», для быстрого выведения следствия на Комендатуру Кремля (КК) и правительственную библиотеку. Словом, на «Кремль». И как заодно связать искомую «контрреволюционную организацию» с одним из бывших лидеров бывшей внутрипартийной оппозиции — с Каменевым.

Действительно, допросы Розенфельда позволили сразу же получить нужные показания на его отца, Н.Б. Розенфельда, иллюстратора по договору издательства «Academia», которое возглавлял по совместительству брат последнего, Л.Б. Каменев, и на мать, Н.А. Розенфельд (урождённую княжну Бебутову!), длительное время работавшую в правительственной библиотеке Кремля. Через последнюю — на её коллег, на тех, кто в конце концов и дал решающие показания, — на Е.К. Муханову и Е.Ю. Раевскую (ещё одну урождённую княжну, Урусову).

Чистосердечный же рассказ Синелобова о том, с кем он дружил, чаще всего общался, о чем беседовал, послужил основанием для новых арестов — помощника коменданта Кремля В.Г. Дорошина, начальника спецохраны и помощника Петерсона И.Е. Павлова, коменданта Большого кремлёвского дворца И.П. Лукьянова, начальника административно-хозяйственного управления КК П.Ф. Полякова и его сестры, К.И. Синелобовой, служившей опять же в правительственной библиотеке.

Только теперь руководство СПО смогло говорить и о «Кремлёвском деле», и о трёх составляющих его группах — уборщиц, библиотекарей, комсостава КК, да ещё и связать «дело», хоть пока и косвенно, с Каменевым. Правда, поначалу подследственных удалось уличить только в «антисоветских разговорах», в «распространении клеветнических слухов». Сами же «клевета», «слухи» подразумевали наказуемые по тем временам разговоры на запретные темы, в частности, о «неестественной» смерти Н.С. Аллилуевой — её Сталин «застрелил» (Авдеева), она была «отравлена или покончила жизнь самоубийством» (Синелобов), «покончила жизнь самоубийством» (Раевская). В первых числах февраля удалось установить и один из источников слухов. Дорошин признал: «Петерсон собрал группу товарищей и заявил, что Аллилуева умерла неестественной смертью».

Другой темой досужих разговоров, но только среди сотрудников правительственной библиотеки и комсостава КК, стало более свежее событие — убийство Кирова. Как было установлено признаниями допрашиваемых, бытовавшая в их среде версия резко отличалась от официальной. Раевская: «Убийство Кирова совершено на личной почве». Н.А. Розенфельд: «Киров убит на романической почве». Примечательно то, что обсуждение убийства Кирова приводило и к другой теме: мол, Сталин обвинил в этом преступлении Зиновьева и Каменева из-за политического соперничества, что «Ленин ценил Зиновьева и Каменева как своих ближайших соратников» (Дорошин).

Третьей темой явилось обсуждение того, что следователи называли «Завещанием Ленина», комментирование этой широко распространённой в среде комсостава КК работы Владимира Ильича в «троцкистском духе», то есть акцентируя критику Сталина. Кроме того, но лишь однажды, прозвучала и четвёртая, столь же крамольная, по мнению СПО, тема — о необходимости переработки, изменения конституции. Павлов показал, что помощник коменданта Кремля по политической части Кононович в беседе с Дорошиным «заявил, что это решение является следствием нажима буржуазных государств на Советский Союз».

И всё же то, что следователям удалось установить за 17 дней допросов, никак не выходило за рамки «распространения клеветнических слухов», «клеветы на руководство ВКП(б)». Только поэтому в протоколах первоначальное обвинение большинства арестованных в «систематическом распространении провокационных слухов» настойчиво и вполне преднамеренно подменялось иным, более выгодным НКВД — «контрреволюционными взглядами». Ну а такие «взгляды» тут же чисто софистически превращались в «контрреволюционные действия», а участники обсуждений «Завещания Ленина» в троцкистском духе — в «троцкистскую группу».

Вот наиболее типичный пример подобного свободного истолкования показаний:

Вопрос: Признаёте ли вы, что Дорошин вёл с вами систематические беседы и передавал вам клевету в отношении руководства партии?

Ответ: Признаю приведённые мною факты, в числе которых был случай троцкистской клеветы Дорошина на руководство ВКП(б).

Вопрос: Почему вы не сообщили парторганизации и своему начальству о контрреволюционных действиях Дорошина?

Ответ: Признаю в этом свою вину.

Вопрос: Вы разделяли контрреволюционные взгляды Дорошина?

Ответ: Нет, я контрреволюционных взглядов Дорошина не разделял.

Вопрос: Чем же вы можете объяснить, что вы скрыли от партии известные вам контрреволюционные действия Дорошина и проявили себя в этом вопросе как двурушник и предатель?

Ответ: Я признаю себя виновным в том, что я не сообщил партии известные мне контрреволюционные действия (выделено мной — Ю.Ж.) Дорошина. В двурушничестве и предательстве виновным себя не признаю.

Вопрос: Ваши ответы говорят о вашей неискренности. Вы скрываете от следствия, что разделяли контрреволюционные взгляды Дорошина.

Ответ: Нет, я взглядов Дорошина не разделял.

Все арестованные из числа комсостава КК искренне полагали, что разговоры — это всего лишь разговоры, что ни к чему они привести не могут. И тем загоняли следствие в тупик. Так, тот же Дорошин признал, не ведая в том большой вины, что обсуждал «Завещание Ленина», говоря при этом с Лукьяновым, Павловым, Поляковым, Синелобовым «о роли Зиновьева прежде и теперь». Но, признав сам по себе факт подобных бесед, под давлением следствия вынужден был согласиться и с тем, что люди, высказывавшиеся в таком «троцкистском» духе, являются «троцкистами» и составляют «троцкистскую группу». Но на том готовность Дорошина идти на поводу у следствия иссякла. Со своей стороны и следователь пока ещё ничего не мог предложить Дорошину для хотя бы косвенного подтверждения своей версии:

Вопрос: Какую цель вы преследовали, участвуя в названной вами группе троцкистов?

Ответ: Ответить на этот вопрос затрудняюсь.

Вопрос: Какую цель вы преследовали, распространяя клевету на руководство ВКП(б)?

Ответ: Специальной цели не преследовал.

Весьма возможно, что начавшееся с пустяка «дело» так бы ничем и не закончилось. Вернее, завершилось бы осуждением на небольшие, «не ниже шести месяцев», сроки заключения десятка-другого сознавшихся «клеветников». Закончилось бы именно так, если бы не одно неосторожное, оказавшееся роковым высказывание всё того же Дорошина, которое повлекло за собой изменение направленности следствия: появление, а затем и закрепление обвинения всех, кого привлекли по «Кремлёвскому делу», в подготовке террористического акта — убийства Сталина.

7 февраля, отвечая на откровенно наводящий вопрос следователей Молчанова и Кагана, Дорошин обмолвился:

«Секретные данные расшифровывались… Я знал список 17-ти (члены политбюро партии, руководящие партийно-советские работники — Ю.Ж.) в связи с занимаемой должностью, но неправильная система в использовании этого списка привела к тому, что из секретного он превратился в несекретный. По моим подсчётам, этот список расшифрован перед 8 ротами красноармейцев-курсантов кремлёвского гарнизона».

На следующий день Молчанов и Каган вновь потребовали от Дорошина рассказать, но более подробно, о том, что тот назвал рассекречиванием.

«Список 17-ти, — объяснял Дорошин, — включает в себя всех членов политбюро, кандидатов и отдельных руководителей партийно-советского аппарата… Этот список ведётся дежурным по управлению комендатуры Кремля и дежурным помощником коменданта Кремля. Представляет из себя зашифрованную таблицу под номерами, означающими, фамилии… По зашифрованному цифрами списку мы (я имею в виду помощников коменданта Кремля и дежурного по управлению Кремля) отмечаем въезд в Кремль указанных в списке лиц, выезд их из Кремля и место пребывания путём сообщений в дежурную комендатуру по телефону от охраны с постов. Также по этим спискам получает извещение от постов охраны дежурный по управлению Кремля… Список введён по приказанию заместителя коменданта Королёва. Хранится он на столе у дежурного по управлению и дежурного коменданта и после суточного дежурства докладывается Королёву».

Только это, относящееся к его повседневным обязанностям, и было сказано за два дня допросов Дорошиным. Больше ничего.

Разумеется, такое признание, даже если его можно было назвать признанием, иными словами — констатацией собственной вины, а не просто рассказом о подробностях своей службы, следовало оценивать лишь как преступную халатность, не больше. Ведь, в сущности, курсанты расшифровали пресловутый «список 17-ти» из-за несовершенства самой системы охраны. Отождествление номера в списке с конкретным лицом из узкого руководства обязательно было бы сделано, и отнюдь не специально, каждым курсантом, простоявшим на посту месяц-другой. Но можно было — а допрашивавшие Дорошина следователи Молчанов и Каган так и поступили — признать «расшифровку» разглашением государственной тайны. И из этой оценки сделать соответствующий вывод, весьма желательный для СПО, о сознательности, преднамеренности такого поступка. Мало того, дальнейшее формально логичное развитие подобного предположения заводило весьма далеко — к признанию факта «расшифровки» косвенной уликой существования некоего «заговора», направленного против партийно-советского руководства.

Таким, шедшим самим в руки следователей «фактом» НКВД не мог не воспользоваться. И он поспешил это сделать, ещё не зная наверняка, чем же завершится само следствие. Всего через шесть дней, 14 февраля, ПБ по представлению наркома Г.Г. Ягоды утвердило решение «Об охране Кремля», документ, кардинальным образом изменивший всю систему обеспечения безопасности и правительственных зданий, и проживавших в Кремле членов руководства страны.

Отныне из ведения КК полностью исключалась, во-первых, любого рода хозяйственная деятельность, в том числе и незавершённая реконструкция Большого Кремлёвского дворца — объединение Андреевского и Александровского залов в один огромный — Свердловский, предназначавшийся для заседаний всесоюзных и всероссийских съездов Советов, которые прежде проводились в Большом театре. Во-вторых, предельно сужались функции КК, становившейся «организацией, ведающей только охраной Кремля». В-третьих, существенно менялась и прямая подчинённость КК. Её выводили из-под ЦИК и НКО, переподчиняли «народному комиссариату внутренних дел по внутренней охране и народному комиссариату обороны по военной охране». Дабы конкретизировать это новое положение, четвёртый пункт решения гласил: «Назначить заместителем коменданта Кремля по внутренней охране тов. Успенского Александра Ивановича», прежде занимавшего пост замначальника управления НКВД по Московской области. Заместителем же коменданта по гарнизону утвердили Королёва.

Следующие пункты решения были не менее существенными. Они предусматривали незамедлительный вывод из Кремля многочисленных советских учреждений, ежедневно привлекавших не только значительное количество служащих, но ещё и огромный поток различного рода просителей — приёмные и канцелярии ЦИК СССР, ВЦИК, Центральной избирательной комиссии, а заодно и предназначенные для их обслуживания всевозможные мастерские и столовую. Наконец, последний, десятый пункт решения расширял масштабы этой своеобразной эвакуации, поручал Ягоде, Енукидзе, Петерсону, Молчанову, Паукеру и М.П. Фриновскому (начальнику главного управления пограничной и внутренней охраны НКВД) «в 2-месячный срок разработать и представить в ЦК ВКП(б) план реорганизации охраны Кремля», одновременно организовав вывод Школы имени ВЦИК, которая и являлась собственно военным гарнизоном, насчитывавшим 8 рот, то есть полторы тысячи красноармейцев и командиров.

По сути, последний пункт был самым значимым. Ведь вывод Школы имени ВЦИК сводил на нет всю дальнейшую роль Петерсона и его нового заместителя Королёва, ибо лишал их того самого гарнизона, которым они, военнослужащие, и должны были командовать. Их должности оказывались призрачными, чисто номинальными, даже фиктивными. Зато реальное руководство переходило к Успенскому. Он не только сохранял полномочия по руководству системой внутренней охраны, но получал для её обеспечения мощное подкрепление — полк специального назначения НКВД, который начали срочно формировать для несения службы в Кремле.

Но поскольку армейский гарнизон Кремля ещё сохранялся на ближайшие несколько месяцев, уже 19 февраля приказом по НКВД для контроля за Школой имени ВЦИК создали особое отделение — орган военной контрразведки, к тому же на правах отдела, да ещё в прямом подчинении наркома Ягоды.

Так НКВД сумел возобладать в незримой постороннему взору закулисной борьбе, шедшей между двумя ведомствами ещё с гражданской войны, борьбе, начатой Дзержинским и Троцким, продолженной Ягодой и Ворошиловым. Ещё 17 апреля 1920 г. Троцкий, председатель Реввоенсовета Республики и Наркомвоенмор, сумел добиться смещения с должности коменданта Кремля балтийского матроса П.Д. Малькова, которому сначала протежировал Свердлов, а после его смерти — Енукидзе, нанеся тем самым обиду и секретарю ВЦИК. Троцкий настоял на назначении комендантом Петерсона, для всех — «своего» человека (перед тем начальника его знаменитого бронепоезда и личной охраны). Если до 14 февраля 1935 г. отвечали за безопасность Кремля и вместе с тем контролировали там положение Енукидзе и НКО, то теперь единственным хозяином столичной цитадели становился только НКВД, мимоходом подчинив себе заодно ещё и кремлёвскую телефонную станцию и правительственный гараж.

…Тем временем избранный Молчановым метод следствия привёл к запланированным результатам. Количество арестованных с каждым новым допросом, с каждой новой названной фамилией просто знакомых, не говоря уже о друзьях, росло как снежный ком. Круг подследственных всё дальше уходил за стены Кремля. Ещё 8 февраля Дорошин в числе тех, с кем он регулярно общался, назвал своего односельчанина — слушателя 4-го курса Военно-химической академии имени Ворошилова В.И. Козырева. Ну а тот во время допроса уже на следующий день назвал не только однокурсников, но и общего для них знакомого, химика по образованию (незаконченное высшее) М.К. Чернявского — начальника 12-го отделения разведывательного управления штаба РККА. Однако, как и прежде, практически никто из допрашиваемых не каялся ни в каких прегрешениях. Сознавались они всё в тех же грехах — передаче друг другу, чтении и обсуждении «Завещания Ленина», сожалениях о том, что недавний глава Коминтерна Зиновьев не только отстранён от руководства партией, но и из-за враждебности к нему Сталина арестован и осужден. Лишь высказывания Чернявского придавали таким беседам несколько иную окраску. Вернувшись летом 1933 г. из служебной командировки в США, Чернявский делился своими впечатлениями. А заодно и заявлял, сравнивая развитие экономики, уровень жизни в США и СССР, о невозможности воплотить в жизнь главный лозунг партии — догнать и перегнать Америку. Иными словами, «порочил» суть и задачи как минувшей, так и начавшейся второй пятилетки.

И всё же для дальнейшего хода следствия и его направленности решающими стали не показания Чернявского, а неожиданное, крайне важное для СПО странное признание бывшей сотрудницы правительственной библиотеки дворянки Мухановой. Её, по единодушному мнению (или, вернее, подозрению) коллег, до ухода ещё в конце 1933 г. из правительственной библиотеки любовницу Енукидзе, расспрашивали главным образом о том, как она попала осенью 1933 г. в дом отдыха Большого театра. Следователи намеревались, без сомнения, получить новые факты, подтверждающие уже имевшиеся вопиющие данные об аморальном поведении и бытовом разложении Енукидзе. Муханова же по простоте душевной не только откровенно поведала 16 февраля Молчанову, Люшкову и Кагану, как явно незаконно, только благодаря тёплым отношениям с Енукидзе приобрела путёвку, но и о том, что там, на юге, в доме отдыха, познакомилась и сблизилась с проводившей там же свой отпуск сотрудницей консульства Великобритании Н.К. Бенксон, которая почти год более или менее регулярно навещала её в Москве. Вот это-то и позволило Молчанову и его подчинённым завершить построение чисто умозрительной, не подкреплённой ни одним неоспоримым доказательством версии о существовании в Кремле неких «контрреволюционных» групп, связанных не только между собой, но и с заграницей.

Отныне рабочая версия СПО выглядела следующим образом. Первая группа — сотрудники правительственной библиотеки, через Н.А. Розенфельд выходящие на Каменева, через Муханову — на заграницу, через Муханову и Раевскую — на Енукидзе, через Синелобову — на КК. Вторая группа — комсостав КК, через Дорошина связанная со слушателями Военно-химической академии и с разведупром штаба РККА. Целенаправленные отныне допросы, шедшие вторую половину февраля, софистическая подмена в их ходе и, главное, в протоколах основных понятий-обвинений позволили укрепить версию столь прочно, что она уже не менялась в своей основе на протяжении следующих пяти месяцев, вплоть до завершения следствия и составления обвинительного заключения. Терялись лишь становившиеся ненужными детали, например, только поначалу «перспективные» признания ещё одной сотрудницы правительственной библиотеки, Л.К. Пелипейко, о её «контактах» с посольством Ирана. Видимо, из-за того, что «разработка» такой линии — встречи один раз с русской няней ребёнка посла — оказалась после признания Мухановой явно ненужной. Версия обретала благодаря всё новым показаниям новые «группы», связанные с первоначальными двумя.

Незадолго перед тем НКВД начал информировать о ходе следствия Н.И. Ежова. Ему, избранному 1 февраля секретарём ЦК, уже 11 февраля ПБ поручило вместе с З.М. Беленьким, заместителем председателя КПК, «проверить личный состав аппаратов ЦИК СССР и ВЦИК РСФСР (так в тексте — Ю.Ж.), имея в виду наличие элементов разложения в них и обеспечение полной секретности всех документов ЦИКа и ВЦИКа»[157]. Только потому Ягода и направил Ежову 12 февраля протоколы допросов Н.А. Розенфельд и ещё одного сотрудника правительственной библиотеки, М.Я. Презента, вместе с сообщением о том, что «дополнительно арестованы» библиотекари А.П. Жашкова и З.И. Давыдова. А 17 февраля Ежов получил, но не от наркома, а от Молчанова, «Сборник № 1 протоколов допросов по делу Дорошина В.Г., Лукьянова И.П., Синелобова А.И., Мухановой Е.К. и других». Данные материалы неоспоримо свидетельствовали о реальной «засоренности социально-чуждыми элементами» одного из кремлёвских учреждений — правительственной библиотеки, о моральном разложении, даже «буржуазном перерождении» Енукидзе, о политической неблагонадёжности комсостава КК. Словом, обо всём том, что требовало срочного вмешательства ЦК и принятия самых решительных мер.

Но именно тогда, к концу февраля, наметился и первый сбой в следствии. Чётко обозначилась третья — после необычного, беспрецедентного допроса уборщиц лично Молчановым и Паукером, после ничем внешне не мотивированных арестов Розенфельда и Синелобова — странность «Кремлёвского дела». Следствие внезапно как бы завершилось. 3 марта ПБ приняло решение о Енукидзе, опубликованное на следующий день газетами как постановление ЦИК СССР:

«В связи с ходатайством ЦИК ЗСФСР о выдвижении тов. Енукидзе Авеля Сафроновича на пост председателя Центрального исполнительного комитета ЗСФСР, удовлетворить просьбу тов. Енукидзе Авеля Сафроновича об освобождении его от обязанностей секретаря Центрального исполнительного комитета Союза ССР»[158].

Через день, 5 марта, проходившая в Тифлисе вторая сессия ЦИК ЗСФСР освободила Мусабекова от поста председателя президиума и утвердила вместо него Енукидзе[159].

Внешне всё выглядело предельно благопристойно. Ни форма, ни содержание — с непременным упоминанием личной просьбы — решения ПБ не позволяли усомниться, что речь идёт о передвижении Енукидзе по горизонтали, а не по вертикали власти. Его оставляли на том же уровне законодательной структуры. Просто освобождали от обременительного поста, что вполне могло быть связано с состоянием здоровья либо возрастом — как-никак пятьдесят восемь лет. Его назначали на почётный и вместе с тем чисто представительский пост, давали своеобразную синекуру, позволявшую жить в Тифлисе и Москве: председатель ЦИК ЗСФСР по конституции являлся и сопредседателем президиума ЦИК СССР. Подтверждало именно такой смысл решения ещё и то, что Енукидзе оставляли членом конституционной комиссии, образованной 8 февраля на первой сессии ЦИК СССР седьмого созыва. Единственное, что должно было насторожить, но только самого Енукидзе, что ни он, ни ЦИК ЗСФСР никуда ни с какой просьбой не обращались.

В действительности за решением крылось нечто серьёзное, даже опасное для Енукидзе. Ведь далеко не случайно сдача дел преемнику, И.А. Акулову, до 3 марта прокурору СССР, процедура обычно формальная, растянулась на три недели и сопровождалась предъявлением вопросов, более напоминающих обвинения. Только теперь Енукидзе мог осознать до конца, что решение о переводе его в Тифлис — фикция, что его просто сместили с того поста, который позволял ему на протяжении пятнадцати лет играть в Кремле одну из важнейших ролей, и не в последнюю очередь благодаря подчинённости ему, хотя и наравне с Ворошиловым, КК.

Вполне возможно, 3 марта могло появиться и иное решение ПБ, более резкое по форме, с суровыми оргвыводами. Не произошло так, скорее всего, по двум причинам. Во-первых, что нельзя полностью исключить, из-за позиции Сталина, с которым Енукидзе связывали давние, более чем дружеские отношения, о чём свидетельствует весьма веский факт. В октябре 1921 г. Енукидзе, проходя партийную чистку, в числе тех, кто его может рекомендовать, назвал Сталина, Орджоникидзе и Ворошилова. Одновременно, представляя подробнейшую автобиографию, должен был заверить её. И некто иной, как Сталин, согласился взять на себя такую ответственность. Подписал документ: «Правильность изложенного удостоверяю»[160].

Трудно вообразить, что за прошедшие с тех пор годы отношение Сталина к другу и соратнику по революционной борьбе могло без серьёзных на то причин резко измениться. Тем более что Енукидзе на посту секретаря сначала ВЦИК, а с декабря 1922 г. — ЦИК СССР не занимался политикой, не участвовал ни в одной оппозиции, никогда не выражал своего мнения при определении курса партии, исполнял только свои прямые обязанности.

Не могла, во-вторых, стать решающей для Сталина и информация о моральном облике Енукидзе. Ведь тот квартировал в Кремле, а потому его личная жизнь проходила у всех на глазах. Наверняка знали об увлечении старого холостяка Енукидзе молодыми красивыми женщинами и Сталин, и другие члены ПБ.

Между тем с конца февраля СПО стремится доказать уже не только существование в Кремле контрреволюционной организации, но и подготовку ею террористического акта против Сталина. Подследственных упорно расспрашивали о том, что в той или иной степени могло подтвердить именно такой вариант версии. Более того, пытались связать «заговор» почему-то с одним Каменевым, предуготовляя ему роль организатора либо вдохновителя попытки устранения Сталина. Да ещё, пока лишь намёком, отмечали и некое весьма опосредованное отношение к этому Енукидзе.

Следствие преуспело в задуманном, добилось необходимых показаний. Видимо, потому, что выбор Н.А. Розенфельд и Мухановой оказался далеко не случайным, стал психологически обоснованным после трёх недель общения с ними следователей. Скорее всего, именно в них, и только в них, удалось разглядеть потенциальную готовность, по крайней мере на допросах, взять на себя роль экзальтированных фанатичек, способных идти даже на смерть ради некоей идеи, стать новыми Шарлоттами Корде, Фанни Каплан то ли самостоятельно, то ли по подсказке, по внушению всё тех же Молчанова и Кагана.

Муханова, 4 марта — Молчанову, Люшкову, Кагану:

«Розенфельд мне говорила, что на Ленина было покушение, совершённое Каплан, а на Сталина вот никак не организуют. Она сказала, что нужна русская Шарлотта Корде для спасения русского народа… Мои контрреволюционные убеждения приводили меня ещё тогда (в 1932 г. — Ю.Ж.) к мысли о необходимости убить Сталина, и я полностью разделяла террористические намерения Н.А. Розенфельд».

Н.А. Розенфельд, 4 марта — начальнику экономического отдела (ЭКО) НКВД Л.Г. Миронову, начальнику 3-го отделения ЭКО Чертоку: по словам её бывшего мужа, Каменев «говорил о своём тяжёлом положении, о том, что всё зло в Сталине, который виновен в этом его положении, что Сталин ему мстит, что пока будет Сталин, положение его останется таким же тяжёлым…

Вопрос: К какому выводу в результате бесед Розенфельда с Каменевым пришли вы и Розенфельд?

Ответ: Мы пришли к выводу о необходимости активной борьбы с руководством ВКП(б) вплоть до террористических актов.

Вопрос: Вы и Розенфельд Н.Б. пришли к этому самостоятельно?

Ответ: Нет, на это в значительной мере повлиял Каменев Л.Б., который, как это мне подтвердил Розенфельд Н.Б., говорил последнему о необходимости устранения Сталина».

Муханова, 4 марта: Н.А. Розенфельд говорила ей, что «Каменев озлоблен на Сталина и не успокоится, пока не будет играть активной политической роли, что возможно только при условии, если Сталин будет отстранён от руководства», а это «возможно только его уничтожением». Розенфельд «дала мне понять, что террористический акт над Сталиным готовится по прямому поручению Каменева». На вопрос же о том, как конкретно они намеревались совершить убийство, Муханова ответила: надо только «добраться до библиотеки Сталина, а там вопрос будет решён в зависимости от обстановки, в которой мы очутимся». Потому-то, добавила Муханова, Н.А. Розенфельд просила Л.Н. Минервину, секретаря Енукидзе, устроить их обеих в библиотеку Сталина.

Подтверждение именно такой версии получило следствие и в показаниях некоторых других привлечённых по «Кремлёвскому делу». Так, П.И. Гордеева и Т.П. Бураго, сотрудницы (до ареста) правительственной библиотеки, показали, что Н.А. Розенфельд и Муханову интересовало, где находится квартира Сталина. В.А. Барут, работавший в правительственной библиотеке с 1931 по 1932 г., а затем около года в Оружейной палате (только это и дало следствию основание поначалу утверждать о существований в кремлёвском музее отдельной «террористической группы)», отметил: «Розенфельд подчёркивала, что Енукидзе оказывает ей поддержку». Брат же Каменева, до развода в 1922 г. муж Н.А. Розенфельд, 5 марта уточнил: мол, она в 1932 г. «впервые заговорила о необходимости убийства Сталина… С этой целью она обхаживала Енукидзе».

Вскоре в следствии, пока лишь накапливавшем данные, наступил качественный сдвиг. Муханова — несомненно, по прямой подсказке тех, кто вёл допрос, — сделала 8 марта решающее для «Кремлёвского дела» заявление. Неожиданно она поведала о том, что никак не могла по элементарным правилам конспирации знать, о чём должен был в «чистосердечном признании» сообщить только Каменев, ибо ему и отводили роль «руководителя заговора». Агранов (вряд ли замнаркома случайно вёл этот допрос) и Молчанов восприняли как должное то, что Муханова им рассказала. Якобы «организация» состоит из пяти групп: в правительственной библиотеке; в КК; в Оружейной палате; бывших троцкистов вне Кремля; из художников. Только так следствие смогло систематизировать полученную информацию по довольно своеобразному принципу — профессии, месту работы всех тех, чьи фамилии хотя бы раз были названы кем-либо из допрашиваемых.

Положение несколько осложнилось из-за позиции, занятой во время допросов по «Кремлёвскому делу» уже отбывавшими наказание Зиновьевым и Каменевым. Последний 20 марта и 11 апреля категорически отрицал всё. И то, что показал его брат, и то, в чём «сознались» Н.А. Розенфельд и Муханова. Зиновьев же активно подыгрывая следователям, а заодно и «топил» своего старого соратника, не забывая, где следует остановиться. 19 марта он заявил:

«Каменев не был ни капельки менее враждебен партии и её руководству, чем я, вплоть до нашего ареста… Каменеву принадлежит крылатая формулировка о том, что «марксизм есть теперь то, что угодно Сталину»… Читая «Бюллетени оппозиции», подробно информировал Каменева о содержании этих документов и о моём положительном отношении к отрицательным оценкам, которые давал Троцкий положению в стране и партии… Призыв Троцкого «убрать Сталина» мог быть истолкован как призыв к террору… Контрреволюционные разговоры, которые мы вели с Каменевым и при Н.Б. Розенфельде… могли преломиться у последнего в смысле желания устранить Сталина физически», мы же говорили в смысле «замены его на посту генерального секретаря ЦК ВКП(б)»».

Воспользовалось следствие и ещё одними показаниями — настоящего троцкиста С.М. Мрачковского, 19 марта охарактеризовавшего оставшихся на свободе единомышленников. После этого появилась возможность спроецировать такую информацию на материалы «Кремлёвского дела», превратить Б.Н. Розенфельда — племянника Каменева, и С.Л. Седова — сына Троцкого, в рьяных последователей Льва Давидовича и заодно образовать из них и их товарищей взамен «группы в Оружейной палате» группу «троцкистской молодёжи». Так к концу марта сложился очередной вариант структуры «контрреволюционной организации».

Тем временем продолжал работать с материалами «Кремлёвского дела» и Ежов, для которого его собственные выводы из данного следствия послужили не только серьёзным подспорьем для создания «теоретической» работы «От фракционности к открытой контрреволюции», завершённой в конце 1935 г., но и своеобразным трамплином для стремительного восхождения по ступеням иерархической лестницы, приведших его во власть. Как председатель комиссии по проверке личного состава ЦИК СССР и ВЦИК, он начал с изучения тех материалов, которые имелись в КПК. А в них обнаружил, что первые «сигналы» о «засоренности» аппарата учреждений Кремля относятся уже к лету 1933 г. Именно тогда сотрудник секретного отдела ЦК Цыбульник сообщил заведующему секретной частью ЦИК СССР В.К. Соколову о наличии среди служащих «антисоветских элементов». То же донесла и сотрудница правительственной библиотеки Буркова в заявлении от 29 сентября 1933 г.

Оба «сигнала» опирались на один источник «достоверной информации»: рассказ работавшей в той же библиотеке Журавлёвой, сначала подруги Мухановой, а после ссоры с нею — «правдолюбицы», поспешившей уведомить начальство обо всём услышанном: что Муханова из древнего дворянского рода, в 1918 г. якобы сотрудничала с контрразведкой Чехословацкого корпуса, её отец был белым офицером, что Бураго — дворянка и «антиобщественница», что Н.А. Розенфельд — урождённая княжна Бебутова, её бывший муж — брат Каменева, а сын — троцкист.

Явная очевидность этих обвинений как следствия заурядной склоки в женском коллективе и повлияла, скорее всего, на то, что заявлению Журавлёвой в своё время не дали хода. Однако теперь, когда появилось «Кремлёвское дело», Ежов расценил обнаруженные им документы как весомое доказательство давнего существования «контрреволюционной организации». Укрепили же его в таком убеждении те протоколы допросов, которые он стал получать из НКВД, сначала время от времени, а начиная с 4 марта, после решения ПБ о Енукидзе, — регулярно, практически каждый день. На их основании Ежов и подготовил черновой вариант того документа, который после редактуры, скорее всего лично Сталиным и Молотовым, получил необычное название: «Сообщение ЦК ВКП(б) об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе».

В документе, утверждённом ПБ 21 марта, слегка приоткрывалась завеса тайны, окутывавшей решение от 3 марта. Прежде всего оно дезавуировало решения как ЦИК СССР, так и ЦИК ЗСФСР. Теперь оказывалось, что Енукидзе был «переведён на меньшую работу в качестве одного из председателей ЦИКа Закавказья, причём представительство Закавказской федерации в ЦИК СССР в качестве одного из председателей последнего оставлено за т. Муталибовым». И тут же разъяснялось: «Действительные мотивы этого перемещения не могли быть объявлены официально в печати, поскольку опубликование могло дискредитировать высший орган советской власти». А затем в «Сообщении» излагалась суть дела.

«В начале текущего года, — указывалось в нём, — стало известно, что среди служащих правительственной библиотеки и сотрудников комендатуры велась систематическая контрреволюционная травля в отношении руководителей партии и правительства, особенно в отношении товарища Сталина, с целью их дискредитации. При ближайшем расследовании органами НКВД источников распространения этой травли было обнаружено в последнее время несколько связанных между собою контрреволюционных групп, ставивших своей целью организацию террористических актов в отношении руководителей советской власти и партии и в первую очередь в отношении товарища Сталина».

Хотя следствие ещё продолжалось и до суда «дело» не дошло, «Сообщение», тем не менее, называло «контрреволюционные группы»: в правительственной библиотеке (Н.А. Розенфельд, Бебутова, Муханова, Давыдова, Бураго, Раевская и др.); в КК (Дорошин, Поляков, Павлов, Синелобов, Лукьянов и др.); троцкистской молодёжи (Л.Я. Нехамкин, С.Л. Седов, Асбель, Белов и др.). А далее сознательно подчёркивалось:

«Многие из участников и в особенности участниц кремлёвских террористических групп (Нина Розенфельд, Раевская, Никитинская и др.) пользовались прямой поддержкой и высоким покровительством тов. Енукидзе. Многие из этих сотрудниц тов. Енукидзе принял на работу и с некоторыми из них сожительствовал».

Казалось бы, после такого утверждения должен был последовать пункт о необходимости отдать секретаря ЦИК СССР под суд. Однако здесь в «Сообщении» делался странный поворот на 180 градусов. Маловразумительный, алогичный:

«Само собой разумеется, что тов. Енукидзе ничего не знал о готовящемся покушении на товарища Сталина, а его использовал классовый враг как человека, потерявшего политическую бдительность, проявившего несвойственную коммунисту тягу к бывшим людям».

Именно такое, предельно мягкое объяснение поведения Енукидзе и позволило смягчить намеченные оргвыводы.

«Учитывая же вскрытые следствием факты, — отмечалось в «Сообщении», — и особенно за последнее время, ЦК считает необходимым обсудить на ближайшем пленуме ЦК вопрос о возможности оставления тов. Енукидзе в составе членов ЦК ВКП(б)»[161].

Между тем комиссия ПБ под председательством Ежова завершила порученную ей чистку служащих Кремля. Из 107 сотрудников аппарата ЦИК СССР, в том числе и правительственной библиотеки, были оставлены на работе лишь 9. Об этом Ежов рассказал в докладах, сделанных 23 марта на трёх закрытых партсобраниях: работников ЦИК СССР, ВЦИК, совнаркомов СССР и РСФСР, гаража особого назначения; КК, специальной охраны и отдельной роты охраны; Школы имени ВЦИК. Он поставил в известность коммунистов об отрицательной роли во всём происшедшем Енукидзе, о том, что в правительственной библиотеке арестован 21 человек, в КК — 14, а всего под следствием находятся 65 человек.

Реакция Енукидзе на происходящее оказалась элементарно простой. Он не стал возражать, спорить, защищать себя. Промолчал, признавая тем самым все обвинения в свой адрес. Решил переждать грозные события. Практически сразу, 25 марта, направил в ПБ заявление: «По состоянию моего здоровья я не могу сейчас выехать в Тифлис — место моей новой работы. Прошу предоставить мне двухмесячный отпуск для поправления моего здоровья с выездом для этого в Кисловодск». На следующий день просьба Авеля Сафроновича, возможно, не в последнюю очередь и потому, что тот не стал выяснять, в какой же должности ему предстоит работа в Тифлисе, была удовлетворена[162].

Ежов, казалось, не заметил, что НКВД подсунул ему выгодную только наркомату версию, которую ему пришлось принять и отстаивать как собственную, выстраданную. Не заметил или, во всяком случае, не обратил внимания на многие странности, противоречия, явные несуразности в переданных ему материалах, которые должны были его насторожить.

Например, что Муханова никак не годилась на ту роль, которую ей отвели Молчанов и Каган. При всём желании она не могла проникнуть в Кремль для совершения теракта, ибо ещё в декабре 1933 г. уволилась из правительственной библиотеки и перешла на работу в Кинокомбинат. По той же причине она не могла и сообщить Бенксон сведения о системе охраны Кремля, действующей в настоящем, а не в прошлом.

Более того, решающим для Ежова при оценке результатов следствия должен был бы стать вопрос: зачем «разветвлённой контрреволюционной организации» поручать убийство Сталина двум женщинам, не умевшим пользоваться оружием, даже не представлявшим, как конкретно они будут осуществлять задуманное преступление? И это при том, что среди арестованных «заговорщиков» находились высшие чины КК, люди, прошедшие гражданскую войну и потому отменно владевшие оружием. Люди, руководившие обеспечением безопасности членов узкого руководства, в том числе и Сталина, а потому знающие все слабые места системы охраны в Кремле, чем и должны были бы воспользоваться прежде всего. Но Ежов не придал значения такому важному обстоятельству, проигнорировал его, бездумно восприняв версию НКВД.

Нельзя исключить и иной интерпретации происходившего. Столь же возможно, что Ежова поставили в известность об изменившихся после 3 марта правилах игры. Уведомили (кто именно — Сталин, Ворошилов, кто-то другой?) о том, что армейских не следует затрагивать. Как бы забыть о них. Даже о тех четырнадцати, кто был арестован. Поэтому-то Ежов мог вполне сознательно проигнорировать вопиющий факт, что из ста семидесяти протоколов допросов и восьми — очных ставок, поступивших к нему из НКВД за февраль и март, только один (!) отражал показания сотрудников КК, в частности Синелобова. Причём протокол не содержал ни намёка на «полезные» для следствия сведения. На все многочисленные вопросы, призванные в любой форме подтвердить лишь одно — передачу им данных о системе охраны Кремля сестре — библиотекарю правительственной библиотеки, он отвечал на редкость однозначно: «Не помню», «Не знаю», «Не было», «Отрицаю».

Всего лишь как председатель КПК, словно «забыв» о существовании «Кремлёвского дела», Ежов в первых числах апреля подписал протокол о вынесении Р.А. Петерсону строгого выговора «за отсутствие большевистского руководства подчинённой комендатурой, слабую политико-воспитательную работу среди сотрудников и неудовлетворительный подбор кадров». Одно слово «неудовлетворительный» в протоколе фактически перечёркивало вскрытый следователями НКВД «заговор с целью убийства Сталина».

Петерсона явно выводили из-под удара и в прямом, и в переносном смысле. 9 апреля ПБ утвердило решение, основанное на протоколе КПК, по которому его освободили от обязанностей коменданта Кремля[163], а вскоре перевели в столицу Советской Украины к Якиру. Назначили помощником (заместителем) командующего Киевским военным округом по материальному снабжению и на два года исключили из числа причастных к «Кремлёвскому делу».

Сразу же после появления «Сообщения ЦК» прежний вариант структуры «контрреволюционной организации» СПО вновь скорректировал. Ввёл в неё ещё одну группу, более соответствовавшую предопределённой и уже объявленной цели «заговорщиков». А для того воспользовался готовностью Мухановой признать и подтвердить всё, что требовалось.

28 марта во время очередного допроса Муханова предалась воспоминаниям. Рассказала, как переехала в 1922 г. в Москву из Самары и поселилась на квартире у знакомого отца, некоего Г.Б. Синани-Скалова, служившего в гражданскую войну офицером у Колчака и потом якобы поддерживавшего отношения с бывшими сослуживцами. Все они, по словам Мухановой, входили в подпольную белогвардейскую организацию, в которую вовлекли и её, молодую и неопытную девушку. Ни Муханову, ни следователей не смутили важные детали биографии Синани — то, что он несколько лет выполнял ответственное задание советской власти в Монголии и Китае, что после возвращения на родину стал работать в… исполкоме Коминтерна.

«Белогвардейская группа» оказалась последним достижением следствия. Допросы, продолжавшиеся весь апрель, не принесли ничего нового, неожиданного. Лишь «подтвердились» очередными показаниями уже имевшиеся «признания», ставшие единственным доказательством существования «контрреволюционной организации» и её преступных замыслов. И потому 2 мая Ягода направил Сталину докладную записку:

«Следствие по Каменеву Л.Б., Розенфельд Н.А., Мухановой Е.К. и др. в подготовке террористических актов над членами политбюро ЦК ВКП(б) в Кремле заканчивается. Установлено, что существовали террористические группы — 1) В Правительственной библиотеке Кремля, 2) В Комендатуре Кремля, 3) Группа военных работников-троцкистов, 4) Группа троцкистской молодёжи, 5) Группа белогвардейцев. Считал бы необходимым заслушать дела этих групп на Военной коллегии Верховного суда без вызова обвиняемых и расстрелять организаторов террора и активных террористов… Всего 25 человек.

Что касается Каменева, то следствием установлено, что Каменев Л.Б. являлся не только вдохновителем, но и организатором террора. Поэтому полагал бы дело о нём вновь заслушать на Военной коллегии Верховного суда. Дела на остальных 89 обвиняемых рассмотреть часть на Военной коллегии Верховного суда, часть на Особом совещании»[164].

Теперь всё выглядело так, будто следствие завершено, процессы можно проводить в ближайшие дни, а затем, лишь для подведения политического итога, созывать пленум, о котором уже было объявлено. Но именно тогда в «Кремлёвском деле» и опять же без какой-либо видимой причины возникла очередная пауза, которой — ничего не зная о ней — воспользовался Енукидзе.

Он не мог и представить себе, что происходит в тиши кабинетов руководителей НКВД. Но скорее всего, просто ощущая ту напряжённую атмосферу, которая начинала всё сильней и сильней давить на него в Кисловодске, в санатории «Каре», понимая изменение отношения к себе после читки «Сообщения ЦК» на закрытых партсобраниях, наконец осознал серьёзность своего положения. И 8 мая обратился в президиум ЗакЦИК с заявлением об отставке.

Енукидзе почему-то предполагал, что его заявление может быть отклонено, и, чтобы добиться желаемого, направил письмо в Заккрайком, Л.П. Берии. Сочтя, что и этого недостаточно, послал аналогичное обращение ещё и в ПБ:

«Уважаемые товарищи. Прилагаю при сем копии писем, посланных 8 мая с.г. секретарю Заккрайкома ВКП(б) и президиуму Закавказского Центрального исполнительного комитета об освобождении меня от обязанностей председателя ЗакЦИКа, прошу политбюро: 1. Удовлетворить моё ходатайство и дать соответствующее указание Заккрайкому. 2. Решить вопрос о моей работе».

Последний, самый важный для себя пункт Енукидзе преподробнейше изложил в четвёртом письме — секретарю ЦК Ежову:

«…Отпуск мой кончается в конце этого месяца. Мне, конечно, очень хотелось бы получить какую-нибудь работу в Москве, но если это нельзя, то согласен остаться работать здесь.

…Если бы ЦК назначил меня уполномоченным ЦИК по обеим группам курортов, а нынешних уполномоченных моими замами, было бы удобнее и лучше. Работа от этого выиграла бы в смысле проведения единообразных мер в деле благоустройства этих курортов и лучшего использования кадров.

Всё это пишу Вам для сведения и сообщаю, что возьму любую работу, на какую ЦК направит меня»[165].

Ежов письмо Енукидзе получил 13 мая и сразу же направил Сталину, сопроводив припиской: «Так как из его заявления видно, что его отпуск на днях кончается, прошу разрешения вызвать его для допроса по ряду вопросов». Сталин почему-то проигнорировал просьбу Ежова и наложил резолюцию: «Молотову, Кагановичу и другим. Освободить т. Енукидзе от обязанностей предЦИК Закавказья и дать ему пост уполЦИК СССР по Минералводской группе, оставив группу Сочи за т. Метелевым». В тот же день ПБ утвердило предложение Сталина опросом (в нём приняли участие Ворошилов, Молотов, Каганович, Орджоникидзе, Андреев)[166].

Таким решением узкое руководство и лично Сталин вынуждены были опровергнуть содержание собственного же «Сообщения ЦК», признать, что Енукидзе действительно был избран председателем ЗакЦИК, а не одним из председателей. Да ещё пойти навстречу Авелю Сафроновичу, назначить его на ту самую должность, которой он столь настойчиво и даже убедительно добивался. А две недели спустя Енукидзе вернулся в Москву не для дачи показании в КПК, а для участия в пленуме ЦК.

6 июня, на второй день работы пленума, с предусмотренным повесткой дня докладом «О служебном аппарате секретариата ЦИК Союза ССР и товарище А. Енукидзе» выступил Ежов. Выступил весьма своеобразно, далеко отойдя от конструкции и содержания недавнего «Сообщения ЦК».

Начал Ежов, и, как оказалось, далеко не случайно, с напоминания о выстреле в Смольном, чтобы сразу же задать необходимый тон, привлечь внимание собравшихся к главному.

«При расследовании обстоятельств убийства товарища Кирова в Ленинграде, — заявил Ежов, — до конца ещё не была вскрыта роль Зиновьева, Каменева и Троцкого в подготовке террористических актов против руководителей партии и советского государства. Последние события показывают, что они являлись не только вдохновителями, но и прямыми организаторами как убийства товарища Кирова, так и подготовлявшегося в Кремле покушения на товарища Сталина».

Только затем Ежов сообщил о «последних событиях». О том, что НКВД «вскрыл пять связанных между собой, но действовавших каждая самостоятельно террористических групп», и уточнил: «Все они представляли собой единый контрреволюционный блок белогвардейцев, шпионов, троцкистов и зиновьевско-каменевских подонков. Все эти озлобленные и выкинутые за борт революции враги народа объединились единой целью, единым стремлением во что бы то ни стало уничтожить товарища Сталина».

Так впервые официально и безапелляционно бывшие вожди внутрипартийной оппозиции и их сторонники были объявлены контрреволюционерами, врагами народа, сознательно объединены с белогвардейцами, противопоставлены отнюдь не большинству партии, а только Сталину. Причём не как его идейные противники, имеющие свои взгляды на то, какими должны быть курс ВКП(б) и политика Советского Союза, а как заговорщики, террористы. Для подтверждения этого тезиса и послужило «Кремлёвское дело», якобы широко разветвлённое, далеко уходящее за пределы Кремля.

«Часть (заговорщиков — Ю.Ж.), — продолжил Ежов, — все свои планы строит на организации покушения вне Кремля, для чего собирает сведения и ведёт наблюдение за маршрутами поездок товарища Сталина, узнаёт, где он живёт за пределами Кремля, в какие часы больше всего выезжает, и, наконец, ищет удобного случая для организации покушения на Красной площади во время демонстрации. Другая часть главную ставку ставит на организацию покушения в самом Кремле, в особенности рассчитывая и добиваясь проникнуть на квартиру к товарищу Сталину». Вот тут-то Николай Иванович напрямую связал «террористов» с бывшим секретарём ЦИК СССР. «Свой план проникновения на квартиру к товарищу Сталину, — сказал он, — они строят на использовании личных связей с т. Енукидзе и с его приближёнными, наиболее доверенными сотрудниками».

Всё более и более входя в роль прокурора, обличающего на суде преступников, Ежов начал использовать свои козыри — «признания» подследственных, разумеется, не полностью, а только те отрывки из них, в которых шла речь о якобы готовившихся покушениях на Сталина, точнее, о намерениях, о всего лишь принципиальной возможности таковых. Легко жонглируя заранее подобранными цитатами, Ежов позволил себе — для пущего эффекта — упомянуть показания и тех, кто полгода назад проходил по делу Николаева. Но всё же, не теряя из виду основную цель, он постарался свести результаты следствия по «Кремлёвскому делу» к прямой и равной ответственности Зиновьева и Каменева, попытался убедить участников пленума в том, что именно они «в своём стремлении пробраться к власти, ставили ставку на внутренние и главным образом внешние отношения». Заговорщики, по его словам, загодя распределили сферы действий: «Организатором террора в Ленинграде был Зиновьев, всё время поддерживавший связи с ленинградскими троцкистами (так в тексте! — Ю.Ж.), в Москве организатором террора был Каменев».

Опираясь на материалы, полученные из НКВД, Ежов вновь и вновь стремился усугубить вину Каменева. Мол, Муханова сообщила следствию: «О группе, возглавлявшейся Н. Розенфельд, могу показать, что она была непосредственно связана с Л.Б. Каменевым». Из её же слов, подтверждённых опять же голословными признаниями Б.Н. и Н.Б. Розенфельдов, следовало, что «сам Каменев непосредственно направляя всю деятельность групп, давал им указания и был в курсе всей подготовки убийства товарища Сталина».

Не обошёл Ежов и роли Троцкого, его личной ответственности за терроризм. Правда, в данном случае он мог сослаться не на чьи-то сомнительные показания, а на откровения самого Льва Давидовича, на его провокационную, по сути, статью «Рабочее государство, термидор и бонапартизм».

«Нынешний политический режим в СССР, — писал Троцкий, — есть режим «советского» (или антисоветского) бонапартизма по типу своему ближе к империи, чем к консульству… Противоречие между политическим режимом бонапартизма и потребностью социалистического развития представляет важнейший источник внутренних кризисов и непосредственную опасность самого существования СССР как рабочего государства»[167]. Мало этого, Троцкий не только признал существование в Советском Союзе политического терроризма, но и фактически оправдал его. Он отмечал в статье «Сталинская бюрократия и убийство Кирова»: «Политическая и моральная ответственность за самое возникновение терроризма в рядах коммунистической молодёжи лежит на Сталине»[168].

Именно это утверждение недавнего героя октябрьской революции и гражданской войны, оспорить подлинность которого было невозможно, позволило Ежову сделать оказавшийся столь страшным по своим последствиям вывод. Троцкий, провозгласил секретарь ЦК, «стал теперь главным вдохновителем и организатором террора против вождей партии и правительства, мобилизуя вокруг себя все террористические элементы внутри и вне СССР».

Только потом, практически в конце доклада, Ежов обратился к заявленной теме. Вспомнил о Енукидзе и подведомственном ему совсем недавно аппарате секретариата ЦИК.

«Ярким примером политической слепоты и полной потери классовой бдительности, — заявил Ежов, — примером такого преступного благодушия является член ЦК ВКП(б) тов. Енукидзе. Партия оказала ему огромное доверие. В течение полутора десятка лет он состоял секретарём ЦИК. Ему фактически была доверена охрана Кремля. Только благодаря его преступному благодушию, полной потере классового чутья и политической бдительности, контрреволюционным зиновьевско-каменевским и троцкистским элементам удалось пробраться в Кремль и организовать там террористические группы».

Подкрепив такое обвинение опять же лишь материалами следствия по «Кремлёвское делу», Ежов заключил: «Товарищ Енукидзе должен быть наказан самым суровым образом, потому что он несёт политическую ответственность за факты, происходившие в Кремле». Но тут же он предложил необъяснимо мягкое наказание: «ЦК выносит на рассмотрение пленума вопрос о выводе т. Енукидзе из состава членов ЦК ВКП(б)»[169].

Казалось, доклад должен был задать тон для последовавшего обсуждения. Однако большинство участников пленума решило всячески уклоняться от политических аспектов вопроса, и прения пошли по иному пути.

Первым взял слово секретарь Закавказского крайкома Л.П. Берия. Он даже не упомянул ни Троцкого, ни Зиновьева с Каменевым, вёл речь лишь о Енукидзе. Мимоходом Берия коснулся «позорных ошибок» того в далёком прошлом: «заигрывание с меньшевиками в ответственные периоды нашей революции», «фальсифицирование» истории бакинской социал-демократической организации (имелась в виду автобиография Енукидзе, опубликованная Энциклопедическим словарем «Гранат» в 1927 г. — Ю.Ж.). Лишь затем Берия перешёл к тому, что счёл самым важным. «Ему персонально, — возмущённо сказал Лаврентий Павлович, — доверена была охрана штаба нашей революции, охрана вождя и учителя т. Сталина, за которого бьются сердца миллионов пролетариев и трудящихся. И что в итоге, товарищи, оказалось? Надо прямо сказать, что т. Енукидзе оказался в положении изменника нашей партии, изменника нашей родины… Предложения товарища Ежова совершенно правильны. Но, по-моему, они недостаточны. Товарища Енукидзе надо не только вывести из состава Центрального комитета партии, надо вывести и из состава президиума ЦИК, и вообще из ЦИК»[170].

Схожим образом построили свои выступления Шкирятов и Акулов. Говорили только об аппарате секретариата ЦИК СССР, о том, каким он был плохим при Енукидзе, как была проведена в нём чистка, каким он стал теперь. Правда, Акулов — но, видимо, в силу своего нового положения — затронул ещё и вопрос охраны Кремля.

«Сейчас комендант Кремля, — сообщил он, — имеет специального заместителя, который ведает только охраной Кремля и который в этой части подчинён НКВД… Секретариат ЦИК к охране не имеет никакого отношения».

Только генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины С.В. Косиор, выступивший сразу после Берии, счёл необходимым высказаться по всем проблемам, затронутым в докладе Ежова. Также начал с выстрела в Смольном, связал его с тем, что Енукидзе «аппарат ЦИК передал в руки классовых врагов: троцкистов, белогвардейцев и всякой сволочи… открыл двери всякого рода террористам и кому угодно». Затем обрушил свой гнев на бывших лидеров партии:

«Совершенно ясна линия Зиновьева, Каменева и Троцкого. Совершенно ясно, что все эти люди, делавшие раньше ставку на наши трудности, на то, что мы сломаем себе шею на целом ряде мероприятий крупных и мелких, которые проводились под руководством ЦК и товарища Сталина нашей партией и нашей страной. Их ставка оказалась битой. На что теперь эти люди могут надеяться? Их последняя ставка, их последняя надежда — террор, это совершенно ясно. То, что здесь читал т. Ежов, не требует никаких комментариев, никаких добавлений. Лозунг оголтелого террора даёт Троцкий всем своим сторонникам. Организаторами террористической борьбы здесь были Зиновьев и Каменев. Это значит, что мы должны рассматривать как прямого врага не только троцкиста, не только зиновьевца, а каждого — кто бы он ни был, — кто хотя бы в малейшей степени ведёт себя двусмысленно, кто играет на руку классовому врагу. Мы должны его изолировать, ибо это опасный враг. Тут мы не можем делать никакой разницы между белогвардейцами, всякого рода офицерскими террористическими организациями, с одной стороны, и троцкистами и зиновьевцами, с другой. Эта разница давно исчезла. Мы должны с ними расправиться беспощадно (выделено мной — Ю.Ж.)».

Вернувшись затем к Енукидзе, к собственно «Кремлёвскому делу», Косиор в оценках услышанного превзошёл докладчика.

«На примере Енукидзе мы должны показать партии тип человека, людей, которые являются самым слабым нашим местом, которые являются основной опорой, ставкой классовых врагов. Людей, которые в Ленинграде допустили убийство тов. Кирова, мы судили и сурово наказали их по советским законам. Здесь мы имеем дело нисколько не меньшей значимости, наоборот — фактами ещё большей значимости. Вот почему тут должно быть применено самое суровое наказание».

И предложил исключить Енукидзе из партии, сознавая, что в таком случае у НКВД появится право его арестовать…[171]

После столь кратких прений слово предоставили Енукидзе, который не стал каяться в грехах подлинных или мнимых, а воспользовался трибуной, чтобы решительно отвести от себя основные обвинения.

«Тут было, — твёрдо начал он, — много неправильного сказано в отношении аппарата ЦИК. Во-первых аппарат этот многократно менялся за всё время своего существования. И в смысле качественного состава, и в смысле партийной прослойки он подвергался изменениям. Но не изменялся порядок приёма работников в Кремль. Это можно проверить по документам. Всякий поступающий работать в Кремль проходил определённый стаж проверки и лишь после этого зачислялся в штат. Проверка проходила с участием органов Наркомвнудела. Никто не принимался в Кремль без их отзыва. Это относится решительно ко всем сотрудникам».

Отклонив таким образом главное обвинение, вернее, разделив ответственность за всё происшедшее с НКВД, Енукидзе убедительно объяснил и свою позицию после принятия решения от 3 марта.

«После того, — сказал он, — что было обнаружено в библиотеке и комендатуре Кремля и тотчас же после того, как это стало мне известно, я немедленно же заявил товарищам — членам политбюро, что снятие меня с поста секретаря ЦИК совершенно правильно. Я своим отношением и своим доверием к аппарату не обеспечивал безопасность в Кремле, и потому меня надо было снять». И тут же вновь перешёл в атаку: «Я очень сожалею, что тут были притянуты вопросы личного разложения, сожительства с некоторыми и так далее. Я здесь, товарищи, совершенно откровенно вам говорю, что ни с кем из арестованных, какие бы ни были письма или показания, ни с кем из арестованных я не сожительствовал».

И только затем Енукидзе позволил себе признание ошибок, покаяние:

«Когда мне комендант Кремля сообщил, что вот такая-то уборщица ведёт контрреволюционные разговоры, в частности против товарища Сталина, я вместо того, чтобы немедленно арестовать и передать эту уборщицу в руки Наркомвнудела, сказал Петерсону: проверьте ещё раз, потому что было очень много случаев оговора — зря доносили против того или другого. Конечно, нельзя было терпеть такое положение и нужно было немедленно же принять меры. Это моё распоряжение коменданту Кремля попало в руки Наркомвнудела и затем к товарищу Сталину. Товарищ Сталин первый обратил на это внимание и сказал, что это не просто болтовня, что за этим кроется очень серьёзная контрреволюционная работа. Так и оказалось на самом деле».

Признал Енукидзе и другое: то, что принял Раевскую на службу в правительственную библиотеку, несмотря на возражения НКВД; что затянул реорганизацию охраны Кремля, намеченную именно им ещё осенью 1934 г.; что принятие на работу в аппарат ЦИК СССР «бывших людей» явилось с его стороны потерей бдительности, хотя «об этих лицах известно было также и органам наркомвундела».

Словом, построил свою защиту Енукидзе весьма умело, даже профессионально, и завершил выступление весьма своеобразно:

«Мне кажется, что в дальнейшем ни годы мои, ни здоровье не позволят мне подняться на ту высоту доверия, которую я занимал. Несмотря на это, я ни в малейшей степени не прошу у партии снисхождения. По отношению ко мне нужно применить именно ту меру, которая может послужить уроком в дальнейшем для всякого коммуниста, стоящего на том или ином посту, чтобы действительно усилить бдительность и поставить работу нашей партии и наших советских органов так, чтобы они могли спокойно и плодотворно работать»[172].

Явная двойственность выступления Енукидзе, его готовность, с одной стороны, принять любое наказание и с другой — решительное отклонение практически всех предъявленных обвинений, недвусмысленное напоминание, что слишком многое, ставящееся ему в вину, делалось им совместно с НКВД, неизбежно вызвали возобновление прений.

Первый секретарь Свердловского обкома И.Д. Кабаков предложил «внести вопрос» о Енукидзе «в судебные органы. Надо его осудить по существу его преступлений»[173].

Член ПБ, оргбюро, секретарь ЦК ВКП(б) и одновременно нарком путей сообщения Л.М. Каганович в полемическом задоре приоткрыл завесу тайны, окутывавшей ход дела Енукидзе, рассказал о том, о чём участники пленума могли лишь догадываться, связывая воедино немногие известные им факты.

«Как только, — поведал Лазарь Моисеевич, — получили первые данные об аппарате ЦИК, тов. Сталин собрал нас, поставил вопрос, что надо Енукидзе снять с поста секретаря ЦИК… Затем по ходу следствия, когда выяснились ещё другие факты, тов. Сталин поставил вопрос, что нельзя держать Енукидзе на таком посту, как пост председателя Закавказского ЦИК. Сняли его с поста председателя Закавказского ЦИК и дали ему работу уполномоченного по курортам в Кисловодске. Сейчас, когда выяснились все материалы, о которых доложил тов. Ежов, совершенно ясно, что Енукидзе должен понести серьёзное наказание»[174].

Пожалуй, самой агрессивной и нетерпимой оказалась речь Ягоды. И это понятно, ибо ему пришлось прежде всего защищать себя и своё ведомство. Защищать, пренебрегая тем, что слишком хорошо было известно участникам пленума о реальной практике подбора кадров. «Я думаю, товарищи, — начал выступление Ягода, — что Енукидзе своим выступлением уже поставил себя вне рядов нашей партии». Заявил он так наверняка для того, чтобы пресечь на корню слишком опасное для него дальнейшее обсуждение вопроса о проверке НКВД сотрудников Кремля, об ответственности за политическую их благонадёжность прежде всего СПО. Мало того, Ягода попытался всю вину за провал такой работы, явно не относящейся к компетенции Енукидзе, возложить именно на него.

«Енукидзе не только игнорировал наши сигналы, но завёл в Кремле своё параллельное «ГПУ», и, как только выявлял нашего агента, он немедленно выгонял его. Конечно, всё это не снимает с меня ответственности. Я признаю здесь свою вину в том, что я в своё время не взял Енукидзе за горло и не заставил его выгнать всю эту сволочь… Всё, что говорил здесь Енукидзе, это сплошная ложь… Вы здесь перед пленумом столько налгали, Авель, что нужно не только исключить вас из партии, нужно, по-моему, арестовать вас и судить»[175].

Лишь потому, что на заседании появилось непредусмотренное предложение, высказанное Косиором и Ягодой, — арестовать Енукидзе и судить его, Ежову пришлось выступить вновь, на этот раз в роли уже не прокурора, а судьи. Он вынужден был признать достаточно серьёзными промахи в работе органов безопасности. «Вину НКВД, — отметил Николай Иванович, — когда она есть, никто и никогда не замазывал». Напомнил об осуждении Медведя и «других коммунистов, виновных в служебных упущениях, связанных с убийством тов. Кирова». И вслед за тем окончательно сформулировал требующееся решение:

«Если Енукидзе в своей речи по существу оправдывает всё случившееся, а из речи это вытекает, если он не рвёт своей связи, не пересматривает своих отношений ко всей этой белогвардейской своре, с которой он был связан, то, видимо, он хочет и решил порвать с партией»[176].

Разумеется, после столь явного намёка все проголосовали за вывод Енукидзе из ЦК, большинство — за его исключение из партии, и лишь меньшинство — за арест и предание суду[177].

Через день советские газеты опубликовали сообщение о состоявшемся пленуме и принятые им резолюции. Вторая из них гласила:

«О служебном аппарате ЦИК СССР и т. Енукидзе. 1. Одобрить мероприятия контрольных органов по проверке и улучшению служебного аппарата ЦИК Союза ССР. За политико-бытовое разложение бывшего секретаря ЦИК СССР А. Енукидзе вывести из состава ЦК ВКП(б) и исключить из рядов ВКП(б)»[178].

Практически сразу же, начиная с 13 июня, во всех краях, областях, в Москве и Ленинграде прошли партийные активы, на которых «разъяснялись» решения пленума. И по первому пункту — «Об уборке урожая и сельскохозяйственных заготовках», и по второму, чтобы объяснить коммунистам маловразумительную формулировку «политико-бытовое разложение». Опубликованные же в «Правде» доклады на этих активах, сделанные руководителями самых крупных организаций, позволили узнать о происшедшем и беспартийным. Нет, не понять, а окончательно запутаться в сути событий из-за намёков на некую взаимосвязь Енукидзе с убийством Кирова, с «вредительством», неприкрытых угроз в адрес «классового врага», требований «усилить борьбу» с «гнилым либерализмом», «ротозейством», «самоуспокоенностью» и «благодушием». О том, что произошло с аппаратом ЦИК СССР, о собственно «Кремлёвском деле» не было сказано ни слова.

Из доклада Н.С. Хрущёва:

«…На предприятиях у нас были случаи порчи оборудования, в столовых — отравления пищи. Всё это делают контрреволюционеры, кулаки, троцкисты, зиновьевцы, шпионы и всякая другая сволочь, которая объединилась теперь под единым лозунгом ненависти к нашей партии, ненависти к победоносному пролетариату. Злодейское убийство товарища Кирова в декабре прошлого года, дело Енукидзе должно мобилизовать всю партию, должно поставить нас на ноги, должно заставить нас так организовать нашу работу, чтобы ни один мерзавец не смог творить своего подлого дела»[179].

Из доклада А.Л. Жданова:

«Ярким примером коммуниста, забывшего свои элементарные по отношению к партии обязанности, попавшего в цепкие лапы классового врага и потерявшего свое партийное лицо, является Енукидзе… Енукидзе проявил не только недопустимое для большевика ротозейство, которым пользовались враги, но и оказывал прямую поддержку этим врагам… Дело Енукидзе показывает ещё раз, что главным препятствием, мешающим разоблачать происки классового врага, является наша самоуспокоенность и благодушие»[180].

Ещё больше должна была всех запутать, запугать, подготовить к «охоте на ведьм» публикация доклада Косиора — единственного обличавшего былых вождей былой оппозиции:

«Из тех материалов, которые мы имели в связи с делом Енукидзе, для всех нас совершенно ясно, что и Зиновьев, и Каменев были не только вдохновителями тех, кто стрелял в тов. Кирова. Они были прямыми организаторами этого убийства. Они действовали в полном согласии с контрреволюционером Троцким…»

Страницы: «« « 12345678 » »»