Иной Сталин Жуков Юрий

Глава десятая

В ночь на 18 июля 1936 г. в испанской зоне Марокко вспыхнул военный мятеж, в котором приняли участие около 20 тысяч человек. На следующий день мятежники захватили крупнейшие города юга Испании.

Первой реакцией на опасные события явно растерявшегося официального Мадрида стало не подавление мятежа, а реорганизация правительства. Премьер Касарес Кирога ушёл в отставку, а новый кабинет утром 19 июля сформировал председатель кортесов (парламента), лидер республиканского союза Мартинес Баррио. Отказавшись реально воспринимать цели мятежников, сразу же объявивших себя монархистами и не скрывавших стремления установить жёсткую военную диктатуру, он попытался достичь с ними компромисса и предложил кому-либо из восставших генералов — по их собственному выбору — пост военного министра. Однако мятежники решительно отвергли такое предложение, считая для себя неприемлемыми даже переговоры с республиканцами. К вечеру того же дня правительство Баррио сложило с себя полномочия. Новый кабинет по согласованию с президентом Мануэлем Асаньей сформировал Хосе Хираль. Из шести представителей своей, левой республиканской партии, троих — республиканского союза и двоих беспартийных.

Тем временем мятеж разрастался. Всего за пять дней армия установила контроль над несколькими районами севера и юга страны. Лишь тогда правительство отважилось на единственно возможное — вооружение народа — и решило повсеместно создавать милицию, что позволило не только подавить в зародыше мятежи в Барселоне и Мадриде, но и отбить часть захваченных территорий. Именно эти сражения дали основание германскому послу в Испании сообщить министерству иностранных дел в Берлине: «Если не произойдёт чего-либо непредвиденного, то, учитывая нынешнюю ситуацию, маловероятно, что военные мятежники смогут одержать победу»[281].

Реакция нацистских властей, а вместе с тем и итальянских фашистов не заставила себя ждать. Уже 28 июля на аэродроме Тетуана приземлились 20 немецких транспортных самолётов, а в Нодоре — 11 самолётов итальянских ВВС. Они и позволили в самые критические для мятежников дни создать воздушный мост, связавший испанскую зону Марокко с югом Испании, перебросить по нему 14 тысяч солдат и офицеров — противников республики. 2 августа на рейде Сеуты встала на якоря германская эскадра.

Военный мятеж в Испании, тесно связанной экономическими отношениями с Великобританией и имеющей общую границу с Францией, потребовал от этих стран соответствующей политической оценки и действий. Уже 22 июля посол Франции в Великобритании уведомил своё правительство о «серьёзном беспокойстве» британских официальных кругов и высказался за незамедлительный визит в Лондон премьера Леона Блюма и министра иностранных дел. После консультаций со Стэнли Болдуином и Антони Иденом появилась вполне обоснованная доктрина невмешательства. Если бы она была не только безоговорочно принята всеми европейскими державами, но и соблюдалась ими точно и пунктуально, то, несомненно, помогла бы испанскому правительству в считанные недели, если не дни, подавить мятеж.

Стремясь подать пример другим, правительство Франции 25 июля постановило никоим образом не вмешиваться во «внутренний конфликт» на Пиренейском полуострове. Иными словами, практически объявило об эмбарго на поставку оружия обеим противоборствующим сторонам в Испании. А 2 августа Франция направила ноты в Лондон, Рим и Берлин, предлагая присоединиться к принятому решению и строго соблюдать политику невмешательства.

Тем временем Лондон проинформировал Париж о готовности принять доктрину невмешательства, высказав более чем справедливое пожелание, чтобы к переговорам были привлечены Германия, а также Бельгия и Польша. Рим, выражая принципиальное согласие с полученным предложением, обусловил его рядом явно надуманных оговорок. Берлин, в свою очередь, объявил о готовности принять обязательство никоим образом не вмешиваться в испанские дела, но лишь в том случае, если аналогичное решение примет и Советский Союз.

Франция, исходя из германского ответа, направила 5 августа предложение Советскому Союзу поддержать выдвинутую ею доктрину и присоединиться к обсуждаемой четырьмя странами договорённости. В тот же день первый заместитель наркома иностранных дел Н.Н. Крестинский вручил послу Пайяру ответ Кремля. Он гласил: «Правительство СССР разделяет принцип невмешательства во внутренние дела Испании и готово принять участие в предлагаемом соглашении о невмешательстве»[282].

Столь быстрый положительный ответ, бесспорно не потребовавший ни размышлений, ни обсуждений среди членов узкого руководства, скорее всего, был обусловлен лишь горячим желанием не дать ни малейшего повода рассматривать республиканское правительство Испании как креатуру Кремля, а народный фронт — как модификацию старой стратегии Коминтерна, орудие коммунистической экспансии, экспорта мировой революции.

Ход дальнейших событий обстоятельно изложил в своих воспоминаниях Антони Иден: «19 августа я принял решение объявить, что Великобритания применит эмбарго на вывоз оружия в Испанию, не дожидаясь присоединения других государств. Я чувствовал, что необходимо поступить таким образом, даже не дожидаясь, когда мы заключим международное соглашение, так как был уверен, что своим примером мы сможем побудить другие страны, и прежде всего Германию и Италию, последовать за нами. Я ещё не понимал, как опасно давать советы диктаторам, более склонным ложно истолковывать их, чем следовать им»[283].

Решение Идена подтолкнуло советское руководство сделать следующий шаг — официально присоединиться к международному соглашению. 23 августа М.М. Литвинов и Ж. Пайяр обменялись нотами строго выверенного, идентичного до буквы содержания. Обе стороны, в частности, заявили:

«Правительство СССР (Франции) запрещает в том, что его касается, экспорт, прямой или косвенный, реэкспорт и транзит в направлении Испании, испанских владений или испанской зоны Марокко всякого оружия, амуниции и военных материалов, а также всяких воздушных судов как в собранном, так и в разобранном виде и всяких военных кораблей»[284].

Аналогичные по тексту декларации приняли правительства ещё 25 европейских стран, в том числе Великобритании, Германии, Италии, Португалии, а не примкнули к соглашению только Испания (как заинтересованная сторона) и Швейцария. Кроме того, на позициях невмешательства находились — на основе акта о нейтралитете 1935 г. — и США. Успех дипломатов позволил Франции внести новое, сразу же поддержанное всеми предложение создать в Лондоне постоянный Комитет по невмешательству — из послов и посланников присоединившихся к соглашению держав.

Казалось бы, всё складывалось как нельзя лучше. И всё же, не довольствуясь достигнутым, Кремль стремился использовать все доступные средства для привлечения на сторону республиканского правительства Испании ещё и мирового общественного мнения. 26 августа узкое руководство решило сотрудничать даже с пацифистскими организациями, которых всего три года назад рассматривало как представителей реакционного движения, являвшегося «прямым обманом трудящихся». В Брюссель, где 3 сентября должен был открыться пацифистский Международный конгресс мира, была направлена советская делегация. Только для участия в конгрессе чисто формально был учреждён Национальный комитет борьбы за мир, председателем которого стал генеральный секретарь ВЦСПС, член оргбюро ЦК ВКП(б) Н.М. Шверник[285]. Точно такое же решение принял и ЦК ВЛКСМ, направивший собственную делегацию, возглавляемую генеральным секретарём комсомола СССР А.В. Косаревым, в Женеву — на пацифистский Международный юношеский конгресс защиты мира[286].

В те напряжённые дни СССР и Франция с не вызывавшими сомнения целями напомнили Европе о заключённом ими оборонительном договоре. Практически одновременно — во Франции в конце августа, в СССР (Белорусский военный округ) в начале сентября — прошли большие военные манёвры, которые продемонстрировали мощь и боевую выучку вооружённых сил, их несомненную способность в случае необходимости совместно остановить агрессора. Советский Союз на французских манёврах представляла делегация весьма высокого уровня: командующий войсками Киевского военного округа (КВО) командарм 1 ранга И.Э. Якир, командующий воздушной армией КВО комбриг В.В. Хрипин, начальник ПВО Киевской зоны комбриг Н.И. Рачинский и представитель НКО майор Нагорный[287].

Но пока Франция и Великобритания прилагали все дипломатические усилия для введения политики невмешательства, испанские мятежники, оснащённые германской и итальянской военной техникой, предельно использовали своё преимущество и возобновили наступление. Они стремились прежде всего объединить обе свои зоны, северную и южную, а затем и захватить столицу, чтобы добиться тем самым не только победы, пусть ещё и не окончательной, сколько серьёзных оснований для их юридического признания в качестве законного правительства страны.

Первая задача была ими решена уже к 14 августа — захватом расположенных близ португальской границы Бадахоса и Мериды. Затем мятежники, закрепляя и наращивая успех, попытались установить контроль над всем севером, овладев сохранявшей верность республике Страной басков. Однако даже к середине сентября они так и не сумели этого сделать. Удалось лишь полностью блокировать автономную республику, отрезать её от границы с Францией. Одновременно мятежники начали давно обещанное ими наступление на Мадрид. Продвигаясь двумя колоннами, они овладели 13 сентября стратегически важным городом Талавера-де-ла-Рейна, а 27 сентября — Толедо, оказавшись в 113 км к западу и в 70 км к югу от столицы.

Неудачи, сопутствовавшие республиканцам летом и в начале осени, объяснялись прежде всего от недели к неделе возраставшей военной помощью мятежникам со стороны Италии, Германии и Португалии. Так, последняя, несмотря на декларацию о невмешательстве, не только предоставила монархистам несколько крупных займов, но и регулярно снабжала их пулемётами, ручными гранатами и другим боевым снаряжением. Мало того, позволила 20 тысячам «добровольцев» — офицеров и сержантов португальской армии перейти границу и пополнить ряды испанских мятежников. Наконец, Португалия прямо включилась в гражданскую войну в Испании и предоставила свои аэродромы немецким и итальянским самолётам с итальянскими и немецкими экипажами.

Точно таким же образом действовали и объявившие о невмешательстве Италия и Германия. Итальянские вооружённые силы открыто оккупировали Балеарские острова, создав там военно-морскую и военно-воздушную базы.

И всё же решающим для успеха мятежников оказалось другое обстоятельство — развал испанской республиканской армии. Уже к концу июля все её прежние структуры практически распались. Командование же армией так и не сумело оперативно разработать ни общего стратегического плана подавления вооружённого мятежа, ни соответствующих тактических задач. Столь плачевные результаты действий, лишь ухудшивших положение республики, неспособность положительно повлиять на развитие ситуации заставили правительство Хираля 5 сентября уйти в отставку. Его сменил кабинет Ларго Кабальеро, по составу ставший более «левым», чем все предыдущие.

Положение в Испании с каждым днём вызывало всё большее и большее беспокойство в Кремле. Однако строить свои планы, расчёты, вырабатывать политику он пока мог, лишь основываясь на сообщениях преимущественно западных журналистов, противоречивых, подчас чуть ли не сразу же опровергаемых другими средствами массовой информации. Да ещё из взаимоисключающих передач мадридского радио республиканцев и севильского — мятежников. Чтобы располагать собственной объективной, точной и достоверной информацией, узкое руководство решило наконец создать советское официальное представительство в Испании.

Первым в Испанию вылетел — формально как специальный корреспондент «Правды» — Михаил Кольцов, фактически ставший представителем ЦК ВКП(б). Именно такой ранг популярного в Советском Союзе журналиста ненавязчиво подчёркивал редактор газеты Л.З. Мехлис в представлении, подписанном им для оргбюро ЦК ВКП(б) 3 августа: «Согласие товарища Сталина имеется»[288]. Решением ПБ от 17 и 19 августа в Мадрид направили кинорежиссёра-документалиста Романа Кармена с кинооператором Борисом Макасеевым и журналиста Илью Эренбурга как корреспондента «Известий»[289]. Лишь затем выехали и дипломаты. Из Парижа — бывший перед тем представитель СССР в Лиге наций полпред М.И. Розенберг (прибыл в Мадрид 27 августа, вручил верительные грамоты президенту Асанье 31 августа). Из Москвы — утверждённый по представлению М.М. Литвинова в ранге советника решением ПБ от 21 августа, несмотря на участие в троцкистской оппозиции 1923 г., Л.Я. Гайкис (владел испанским языком, четыре года работал в советском полпредстве в Мехико, четыре года — генеральным консулом в Константинополе)[290] и другие. Месяц спустя, 21 сентября, консулом в Барселоне, столице автономной Каталонии, был утверждён В.А. Антонов-Овсеенко[291] — герой штурма Зимнего дворца, впоследствии начальник Политуправления РВСР и наиболее одиозный сторонник Троцкого в 1923 г., затем полпред СССР в Чехословакии, Литве, Польше.

Только с этого времени из Мадрида начала ежедневно поступать тщательно выверенная и систематизированная информация, что подтверждалось начальником разведывательного управления Генштаба РККА С.П. Урицким[292]. Теперь ей можно было не только доверять, но и строить на её основе политику в отношении Испании.

И сразу же выяснилось, что положение республиканского правительства действительно катастрофическое. Испания нуждалась буквально во всём: в продуктах питания, нефти, медикаментах, товарах широкого потребления. Армии, если её ещё можно было называть армией, требовались оружие, боеприпасы, самолёты, танки, даже лётчики и танкисты. Потому в самом начале сентября перед узким руководством встала острейшая необходимость принять очень сложное, но крайне нужное решение, не терпящее ни малейшего отлагательства. Следует ли отказаться от невмешательства и срочно начать оказывать помощь республиканцам всем тем, в чём они испытывали нужду, или же остаться, как Франция и Великобритания, на принципах декларации 23 августа.

Сущность дилеммы, вернее — задачи, казалось, не имевшей решения, заключалась в следующем. Придерживаться взятых ранее обязательств однозначно означало предать народный фронт в самую трудную для того минуту и обречь его на неминуемое и близкое поражение. Тем самым заодно дискредитировать ту самую идею народного фронта, выработать и отстоять которую как принципиально новую стратегию Коминтерна, ВКП(б) и СССР стоило группе Сталина немалых усилий. Отстранившись от республиканского правительства Испании, узкое руководство лишь подтвердило бы правоту своих оппонентов — тех, кто решительно выступал против создания «внеклассовых» народных фронтов, настойчиво утверждал с конца 1934 г., что лишь пролетарская революция сможет остановить наступление фашизма, предотвратить новую мировую войну. Следовательно, оставшись на позиции невмешательства, Сталину, Молотову, Литвинову пришлось бы очень скоро открыто признать: ошибались они, а их идеологические противники — Троцкий, Зиновьев, Каменев — оказались правы. После вполне предсказуемого поражения испанских республиканцев группе Сталина пришлось бы признать и то, что именно она, несмотря на критику, выработала и провела в жизнь в корне неверный, даже преступный курс: и во внешней политике — борьбу за создание народных фронтов, заключение союзных договоров с Францией и Чехословакией, и во внутренней — прежде всего разработку проекта новой конституции.

Предавая Испанскую республику, группа Сталина совершила бы политическое самоубийство. Но то же для неё означало и поступать, следуя примеру Италии, Германии, Португалии. В таком случае узкому руководству пришлось бы открыто вернуться на позиции пролетарского интернационализма, революционной солидарности, признать, опять же перед всем миром и собственной оппозицией, что прежняя политика Кремля фактически была обманом, всего лишь тактическим манёвром, призванным ввести в заблуждение «доверчивые» демократические страны. И официально дезавуировать все прежние заявления М.М. Литвинова, В.П. Потёмкина, С.С. Александровского, И.М. Майского — дипломатов, Г. Димитрова, А.А. Жданова, Н.И. Ежова, Я.А. Яковлева, А.И. Стецкого, Б.М. Таля — партийных деятелей, А.Я. Вышинского — прокурора СССР. Отстранить их всех от занимаемых постов и, может быть, даже репрессировать. Ну а Сталину, Молотову, Кагановичу, Ворошилову, Орджоникидзе — публично покаяться в своих прегрешениях, отдавшись на суд ЦК.

Словом, любое из двух возможных решений не предвещало ничего хорошего и грозило неизбежной — пусть далеко не сразу — полной сменой руководства. Разумеется, только узкого. И всё же либо Сталину одному, либо вместе с кем-либо (может быть, с проводящим вместе с ним отпуск Ждановым) удалось найти единственно приемлемое в данном случае решение. То, при котором оказывалась возможной помощь республиканской Испании и одновременно сохранение властных полномочий узкого руководства. Мало того, найденное решение позволяло продолжить дальнейшую борьбу за политические реформы.

Ещё в конце августа М.М. Литвинов сообщил Потёмкину для передачи послу Испании в Париже, что советское руководство не считает возможным удовлетворить просьбу республиканского правительства о поставках вооружений. Мотивируя отказ, он указал на отдалённость обеих стран, более чем вероятный перехват грузов пиратствующим итальянским флотом, но, главное, тем, что СССР связан декларацией о невмешательстве. В первых числах сентября, уже послу в Мадриде М.И. Розенбергу, он писал более откровенно: «Вопрос о помощи испанскому правительству обсуждался у нас многократно, но мы пришли к заключению о невозможности посылать что-либо отсюда»[293].

И всё же в те самые дни, 6 сентября, Сталин направил со своей дачи «Зелёная роща», где он вместе со Ждановым отдыхал, шифротелеграмму, адресованную в Москву Кагановичу. Предложил ему подготовить решение о продаже Испанской республике советских самолётов через Мексику, а также об отправке в Испанию советских лётчиков[294].

Подготовка предложенного Сталиным решения затянулась почти на три недели — то ли из-за сложности вопроса, то ли из-за скрытого саботажа тех, от кого зависела проработка деталей операции. Лишь 26 сентября Ворошилов сделал следующую запись:

«Позвонил т. С(талин) с С(очи) и предложил обсудить вопросы: 1. Продажу 80–100 танков «Виккерс» с посылкой необходимого количества обслуживающего персонала. На танках не должно быть никаких признаков сов. заводов. 2. Продать через Мексику 50–60 «СБ» (скоростной бомбардировщик — Ю.Ж.), вооружив их иностранными пулемётами. Вопросы обсудить срочно».

На следующий день нарком отправил ответ:

«Подготовлены к отправке 100 танков, 387 специалистов; посылаем 30 самолётов без пулемётов, на 15 самолётах полностью экипажи, бомбы. Пароход идёт в Мексику и заходит в Картахену. Танки посылаем 50 штук»[295].

Лишь когда Сталин и Ворошилов полностью согласовали вопросы о размерах первоочередной помощи республиканцам и об отправке в Испанию «добровольцев», Каганович вынес проект решения на ПБ. Принятое в тот же день, 29 сентября, оно было предельно засекречено, не только занесено в «особую папку», что делало знакомство с ним недоступным для всех, кроме исполнителей, но не содержало даже упоминания Испании — вместо этого слова употреблялась буква «X»:

«а) Утвердить план операции по доставке личного состава и специальных машин в «X», возложив полное осуществление всей операции на тт. Урицкого и Судьина (заместитель наркома внешней торговли — Ю.Ж.); б) На проведение специальной операции отпустить Разведупру 1910000 советских рублей и 190000 американских долларов. Выписки посланы: тт. Урицкому — все, Судьину — «а», Гринько — «б»»[296].

Спустя две недели Ворошилов направил Сталину очередную шифрограмму:

«Для памяти по авиации для друзей (имелось в виду республиканское правительство Испании — Ю.Ж.) сообщаю: 1) где находятся в пути пароходы, с чем, сколько. Прошу указаний по новым поставкам. 15/X–36 г. Ворошилов»[297].

Так началась полусекретная операция спасения Испанской республики. Собственно тайными стали лишь конкретные размеры советских военных поставок, отправка на Пиренейский полуостров советских военнослужащих да маршруты следования транспортов. Узкое руководство не собиралось поступать так, как действовали вот уже два месяца диктаторские режимы. И потому 28 сентября, то есть накануне решения ПБ об оказании Испании военной помощи, М.М. Литвинов, выступая на XVII пленуме Лиги наций, чисто дипломатически — ничего не называя прямо, в открытую, но вместе с тем и достаточно прозрачно, чтобы все поняли его, заявил:

«Советское правительство присоединилось к декларации о невмешательстве в испанские дела только потому, что дружественная страна (Литвинов имел в виду Францию — Ю.Ж.) опасалась в противном случае международного конфликта. Оно поступило так, несмотря на то, что считает принцип нейтралитета неприемлемым к борьбе мятежников против законного правительства и противоречащим нормам международного права, в чём оно вполне согласно с заявлением, сделанным нам испанским министром иностранных дел. Оно понимает, что указанное несправедливое решение было навязано теми странами, которые, считая себя оплотом порядка, установили новое, чреватое неисчислимыми последствиями положение, в силу которого дозволяется открыто помогать мятежникам против их законного правительства»[298].

Более прозрачно намекнуть, используя специфический язык дипломатии, на весьма возможный скорый отказ СССР от практики невмешательства было невозможно. Мало того, 7 октября поверенный в делах Советского Союза в Лондоне С.Б. Каган сделал заявление председателю Международного комитета по вопросам невмешательства в дела Испании лорду Плимуту. Приведя многочисленные, бесспорные и широко известные факты помощи мятежникам прежде всего со стороны Португалии, Каган сделал следующий вывод: «Советское правительство опасается, что такое положение, созданное повторяющимися нарушениями соглашения, делает соглашение о невмешательстве фактически несуществующим. Советское правительство ни в коем случае не может согласиться превратить соглашение о невмешательстве в ширму, прикрывающую военную помощь мятежникам со стороны некоторых участников соглашения против законного испанского правительства. Советское правительство вынуждено ввиду этого заявить, что, если не будут непременно прекращены нарушения соглашения о невмешательстве, оно будет считать себя свободным от обязательств, вытекающих из соглашения»[299].

Не ограничившись столь недвусмысленным и твёрдым предупреждением, узкое руководство повторило его, но уже на чисто партийном, то есть неофициальном уровне. 16 октября от имени Сталина в адрес ЦК компартии Испании и её генерального секретаря Хосе Диаса была направлена телеграмма, которая, по сути, констатировала отказ СССР от политики невмешательства.

«Трудящиеся Советского Союза, — говорилось в ней, — выполняют лишь свой долг, оказывая посильную помощь революционным массам Испании. Они отдают себе отчёт, что освобождение Испании от гнёта фашистских реакционеров не есть частное дело испанцев, а общее дело всего передового и прогрессивного человечества»[300].

Исчерпав все возможности добиться от комитета по невмешательству именно тех действий, ради которых тот и был создан, полпред в Лондоне И.М. Майский от имени советского руководства 23 октября официально заявил в комитете:

«Соглашение превратилось в пустую, разорванную бумажку. Оно перестало фактически существовать… Советское правительство, не желая больше нести ответственность за создавшееся положение, явно несправедливое в отношении законного испанского правительства и испанского народа, вынуждено теперь же заявить, что в соответствии с заявлением от 7 октября оно не может считать себя связанным соглашением о невмешательстве (выделено мною — Ю.Ж.) в большей мере, чем любой из остальных участников этого соглашения»[301].

Столь категорические и вместе с тем страстные заявления были сделаны в октябре далеко не случайно. Именно тогда СССР начал оказывать военную помощь республиканской Испании. Ещё 4 октября в Картахену на теплоходе «Курск» были доставлены первые советские истребители, а десять дней спустя там с «Комсомольска» выгрузили 50 танков, 80 советских офицеров и сержантов-танкистов под командованием С.М. Кривошеина, о чём Ворошилов сообщил Сталину[302].

Выбор был сделан. Однако новая, единственно возможная, как считало узкое руководство, при сложившемся положении позиция привела к весьма серьёзным, хотя и вполне предсказуемым последствиям. Сразу же после появления в мировой печати первых сообщений о поставках советского оружия в Испанию в ряде демократических стран, в том числе США и Франции, поспешили сделать скоропалительный и безосновательный вывод о якобы проявившейся наконец коммунистической экспансии. Так, посол Соединённых Штатов в Париже Уильям Буллит (незадолго перед тем первый посол США в СССР) в беседе с министром иностранных дел Франции Дельбосом позволил себе слишком резкое для дипломата высказывание: «Франко настолько нуждается в живой силе, что если он не получит немедленно значительной помощи от Италии и Германии, то его движение может потерпеть крах, а Испания скоро окажется в руках коммунистов. Вскоре по тому же пути может пойти и Португалия». Ну а сам Дельбос в другой беседе — с нацистским послом в Париже Вельчеком — высказал практически то же мнение, согласился с тем, что опасения Германии относительно «возможной победы» коммунизма в Испании «вполне обоснованны и понятны»[303].

Попытки бездоказательно объяснить законную помощь для борьбы с мятежниками, поддерживаемыми диктаторскими режимами, старым мифом об экспорте мировой революции вынудили советское руководство предпринять необходимый демарш. 9 декабря М.М. Литвинов направил послам Великобритании и Франции ноту, в которой, в частности, отмечал: «Советское правительство готово вместе с другими государствами заявить о воздержании от прямых или косвенных действий, которые могли бы привести к иностранной интервенции в Испании, ожидая, однако, что будет обеспечен или гарантирован полный контроль такого же воздержания со стороны других государств»[304].

Словом, СССР был готов прекратить военную помощь республиканцам, но при одном непременном условии: то же сделают Италия, Германия, Португалия.

О том же пришлось сказать 11 декабря на заседании Совета Лиги наций и В.П. Потёмкину: «Правительство СССР не считало никогда, что помощь законному правительству Испанской республики против мятежников представляет собой вмешательство во внутренние дела этой страны или противоречит уставу Лиги наций. Тем не менее в силу некоторых исключительных обстоятельств и ради сохранения мира СССР счёл возможным присоединиться к международному соглашению о невмешательстве и со всей лояльностью выполнял принятые на себя обязательства… В этих целях советское правительство неизменно требовало проведения системы действенного контроля. Усиление этой системы и обеспечение выполнения всех её требований могут ускорить прекращение мятежа в Испании. Когда правительству удастся восстановить порядок, будет устранена и возможность чужого вмешательства во внутренние дела этой страны»[305].

Ещё более сильное, предельно опасное, но прямо обратное по смыслу давление узкое руководство испытывало со стороны части испанских республиканских кругов, пользовавшихся массовой поддержкой анархо-синдикалистских Национальной конфедерации труда (НКП), Федерации анархистов Иберии (ФАИ), а также леворадикальной, откровенно троцкистской ПОУМ (Рабочая партия марксистского объединения), чьи идеи сводились к Громкому лозунгу: «Победа рабочих и крестьян в Испании возможна лишь как победа социалистической революции».

Полемизируя с подобными настроениями, исполком Коминтерна буквально через пять дней после начала путча предупреждал:

«Нельзя ставить на данном этапе задачу создания советов и стараться установить диктатуру пролетариата в Испании. Поэтому нужно сказать: действуйте под флагом защиты республики, не сходите с позиций демократического режима в Испании в тот момент, когда рабочие имеют оружие в руках, что имеет большое значение в деле победы над мятежниками. Мы должны им советовать идти с этим оружием вперёд, как это мы сделали при другой ситуации, стараться сохранить единство и с мелкой буржуазией, и с крестьянскими массами, и с радикальной интеллигенцией на базе установления и укрепления демократической республики…»[306].

В это же время Георгий Димитров в письме к Хосе Диасу и работнику ИККИ, направленному для работы в Мадрид, Витторио Кодовилья настойчиво рекомендовал всячески избегать всего того, что могло бы подорвать сплочённость народного фронта. Он писал: «До тех пор, пока можно будет обойтись без непосредственного участия коммунистов в правительстве, целесообразно не входить в правительство, так как таким образом легче сохранить единство народного фронта. Участвовать в правительстве только в крайнем случае, если это абсолютно необходимо в целях подавления мятежа»[307].

То, что всё же два коммуниста, Висенте Урибе и Хесус Эрнандес, вошли в сформированное 4 сентября правительство Ларго Кабальеро, было вызвано ультиматумом, предъявленным новым премьером: либо коммунисты войдут в кабинет, либо компартии придётся нести всю полноту ответственности за поражение республики[308].

Даже в декабре, когда события в Испании приняли необратимый характер, узкое руководство — Сталин, Молотов, Ворошилов, отвечая Ларго Кабальеро на очередную просьбу помочь оружием и военными советниками, настойчиво указывали:

«Испанская революция прокладывает себе свои пути, отличные во многих отношениях от пути, пройденного Россией… Вполне возможно, что парламентский путь окажется более действенным средством революционного развития в Испании, чем в России (выделено мной — Ю.Ж.)»[309].

Внутриполитическая борьба внутри лагеря республиканцев, максималистские устремления НКП, ФАИ и ПОУМ были столь громогласны, что не составляли тайны ни для кого. Также не были тайной и упорные попытки советских советников во что бы то ни стало обуздать революционную стихию, отрицательно отражавшуюся прежде всего на формировании республиканской армии, на её обучении, придании необходимой дисциплины и боеспособности. И далеко не случайно английский писатель Джордж Оруэлл, приехавший в Испанию как горячий защитник республики, позднее вспоминал: «…То, что происходило в Испании, было не просто вспышкой гражданской войны, а началом революции. Именно этот факт антифашистская печать… старалась затушевать любой ценой. Положение в Испании изображалось как борьба «фашизма против демократии», революционный характер событий тщательно скрывался. В частности, коммунистическая партия (Испании — Ю.Ж.) при поддержке Советской России делала всё, чтобы предотвратить революцию»[310].

Потому-то М.М. Литвинов, не скрывая горечи и досады, указывал в письме М.И. Розенбергу: «Испанский вопрос испортил наши отношения с Англией и Францией и посеял сомнения в Бухаресте и даже Праге»[311]. Под угрозой оказалась судьба не только Восточного пакта, особенно в его оптимальном составе — с Великобританией, Польшей, Румынией, всё ещё так и не принявшими решение о присоединении к франко-чехословацко-советскому антигерманскому договору. Выхлёстывание революционных идей, формальные успехи испанской революции вполне могли реанимировать слишком недавние, всего трёх-четырёхлетней давности левацкие настроения внутри СССР и — что было наиболее опасным — вскружить головы радикально настроенным членам партии и комсомола и дать тем страшное оружие широкому руководству против группы Сталина. Стало окончательно ясно и то, что не оправдались надежды на восстановление отношений Коминтерна с Социнтерном, которые зародились два года назад, хотя ИККИ и предпринимал попытки достигнуть самого малого — твёрдого согласия лидеров Социнтерна начать совместные действия в защиту Испанской республики, правительство которой возглавлял социалист.

Именно в эти трудные и ответственные дни руководство Социнтерна раскололось на большинство, занявшее твёрдую позицию невмешательства, и меньшинство, начавшее открытую борьбу с доктриной, оказавшейся на руку лишь мятежникам и диктаторским режимам. В числе первых, к несчастью, оказались те, от кого зависело принятие решений на государственном уровне: премьер Франции Леон Блюм, министр иностранных дел Бельгии Поль Анри Спаак, лидеры оппозиции в парламенте Великобритании лейбористы Уолтер Ситрин и Эрнст Бевин. Все они, особенно с осени, стали — в полном противоречии с собственными недавними взглядами — рассматривать народный фронт Испании как орудие коммунизма, а испанских социалистов, составлявших абсолютное большинство в правительстве, считать марионетками Кремля.

Правда, оба Интернационала всё же пошли на предварительные, ни к чему не обязывавшие переговоры. Однако уже на первой встрече, состоявшейся 14 октября, председатель исполкома Социнтерна Луи де Брукер и генеральный секретарь Фридрих Адлер решительно отклонили предложение представителей ИККИ созвать общую конференцию для широкого обсуждения ситуации в Испании. Несмотря на неудачу, Коминтерн ещё трижды — 25 октября, 7 ноября и 28 декабря — пытался наладить столь нужный диалог, но опять натолкнулся на категорический отказ[312].

Решительно всем стало очевидно: идея народного фронта, и не только в Испании, но и во Франции, исчерпала себя, перестала играть ту роль, ради которой выдвигалась.

Глава одиннадцатая

10 сентября 1936 г. центральные газеты страны опубликовали сообщение «В Прокуратуре Союза ССР», в котором заявлялось:

«В настоящее время Прокуратурой Союза ССР закончено расследование по поводу сделанных на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра в Москве 19 и 20 августа с.г. некоторыми обвиняемыми указаний о причастности в той или иной степени к их преступной контрреволюционной деятельности Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова. Следствием не установлено юридических данных для привлечения Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова к судебной ответственности, в силу чего настоящее дело дальнейшим следственным производством прекращено»[313].

По ассоциации, наверное, очень многие неизбежно должны были вспомнить о точно таком же ходе, сделанном в декабре 1934-го — январе 1935 г. Тогда также объявили от отсутствии достаточных оснований для ареста Зиновьева и Каменева, а три недели спустя внезапно сообщили прямо обратное, что «по вновь открывшимся обстоятельствам» оба бывших члена ПБ не только уже арестованы, но и осуждены. Однако на этот раз единожды отработанный приём не повторили. Сообщение прокуратуры оказалось дымовой завесой, призванной скрыть на время две важнейшие акции: завершение «охоты» на виднейших троцкистов, ещё оставшихся на свободе, и начало серьёзнейших по значимости, что проявилось лишь через десять месяцев, перестановок в высшем эшелоне власти.

Когда открылся августовский процесс, Г.Л. Пятаков находился в очередном отпуске. И всё же он поспешил «отметиться» — написал горячий и взволнованный отклик на шедшие судебные заседания — статью «Беспощадно уничтожить презренных убийц и предателей», увидевшую свет в «Правде» 21 августа. Несмотря на это, 11 сентября Сталин шифротелеграммой потребовал снять Г.Л. Пятакова с поста первого заместителя наркома тяжёлой промышленности[314]. Такое решение не должно было нарушить текущую работу наркомата, ибо фактический дублёр Пятакова был подготовлен ещё месяц назад. 7 августа в Москву срочно вызвали директора Челябинского тракторного завода Бускина и назначили замом к Орджоникидзе[315], поначалу как бы на персонально для него созданную должность, на деле оказавшуюся той самой, что вскоре потерял Пятаков.

Второй жертвой «охоты» на троцкистов стал К.Б. Радек, чья судьба была предрешена ещё в день открытия процесса Зиновьева и Каменева. 19 августа Сталин телеграфировал Кагановичу и Ежову:

«Читал письмо Радека на моё имя насчёт его положения в связи с процессом троцкистов. Хотя письмо не очень убедительно, я предлагаю всё же снять пока вопрос об аресте Радека (выделено мной — Ю.Ж.) и дать возможность ему напечатать в «Известиях» статью за своею подписью против Троцкого. Статью придётся предварительно просмотреть»[316].

Анафему Троцкому, как всегда ярко написанную блистательным полемистом, опубликовали 21 августа. А месяц спустя Сталин счёл, что мавр сделал своё дело и потому должен уйти. 19 сентября, отвечая на очередной запрос Г.Г. Ягоды, Иосиф Виссарионович, судя по всему, дал наконец согласие на арест Радека. Правда, в соответствии со сложившимися неписаными правилами, того предварительно освободили от должности заведующего Бюро международной информации ЦК ВКП(б), созданной не так уж давно исключительно для Радека, для сохранения и поддержания его былой роли в партии. Временное наблюдение за работой Бюро, доживавшего свои последние дни, возложили на Б.М. Таля[317].

Данное Талю поручение, хотя и временное, только продолжило уже начатые незаметные постороннему взгляду кадровые перестановки, а зачастую и просто сдвиги по горизонтали власти, неуклонно ведшие к укреплению позиций группы Сталина, начавшиеся ещё 11 августа. Именно в тот день ПБ приняло, без сомнения, органически связанное с планом проведения широких политических реформ «предложение т. Сталина о создании при программной комиссии ВКП(б) секретариата по первоначальной наметке программы партии в составе тт. Стецкого, Таля и Яковлева»[318]. Далеко не случайно в тот же день через ПБ было проведено ещё одно решение:

«1. Назначить т. Таля первым заместителем ответственного редактора газеты «Известия ЦИК СССР».

2. Оставить 2-м заместителем ответственного редактора т. Селиха, а 3-м по хозяйственной части — т. Медведева.

3. Поручить тт. Талю, Стецкому, Мехлису и Ежову привести в порядок аппарат «Известий», в частности секретарский аппарат «Известий».

4. Коллегиальную систему руководства газетой ликвидировать.

5. 14 августа доложить о результатах»[319].

Тем самым Б.М. Таля назначали «под» Бухарина, для установления абсолютного контроля за работой и пока ещё занимавшего свой кабинет ответственного редактора, и редакционного аппарата, который, учитывая суть проекта новой конституции, предстояло подвергнуть основательной чистке.

Но последнее в установленные сроки выполнить не удалось. Лишь два месяца спустя, 5 октября, ПБ утвердило внесённое Талем решение о самом важном, «номенклатурном» увольнении из редакции «Известий» старого троцкиста, всё ещё занимавшего довольно солидную должность, Л.С. Сосновского. Его снятие Таль обосновал по-прокурорски: «Сосновский стал буквально собирателем контрреволюционных анонимок, гнусных пасквилей на советскую власть, собирателем просьб и жалоб арестованных и осужденных контрреволюционеров, особенно троцкистов, в том числе и осужденных за участие в террористических делах»[320].

С самоубийством Томского, практическим лишением Бухарина права принимать самостоятельные решения отдел печати и издательств потерял свою изначальную роль идеологического цензора в условиях, когда в данной сфере действовали видные бывшие оппозиционеры. И потому с уходом из него Б.М. Таля пост заведующего практически автоматически — ибо был следующим на ступенях иерархической лестницы — занял ответственный редактор «Правды» Л.З. Мехлис.

Но самые важные по значимости кадровые назначения, вскоре круто изменившие ход событий в стране, состоялись лишь месяцем позже, 25–29 сентября. В те самые дни, когда Сталину и пришлось принять наиболее трудное и ответственное решение — о военной помощи Испанской республике. Тогда были оформлены те назначения, которые должны были не только обеспечить полулегальный (во всяком случае, оставшийся тайным для граждан СССР) характер операции, но и предотвратить использование её для политической борьбы с группой Сталина.

Началось же всё с очередной шифротелеграммы, направленной 25 сентября в Москву Сталиным и Ждановым:

«ЦК ВКП(б). Тт. Кагановичу, Молотову и другим членам политбюро ЦК. Первое. Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост Наркомвнуделом. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока ОГПУ, опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей Наркомвнудела. Замом Ежова в Наркомвнуделе можно оставить Агранова. Второе. Считаем необходимым и срочным делом снять Рыкова по наркомсвязи и назначить на пост наркомсвязи Ягоду. Мы думаем, что дело это не нуждается в мотивировке, так как оно и так ясно. Третье. Считаем абсолютно срочным делом снятие Лобова и назначение на пост наркомлеса тов. Иванова, секретаря Северного крайкома. Иванов знает лесное дело, и человек он оперативный, Лобов как нарком не справляется с делом и каждый год его проваливает. Предлагаем оставить Лобова первым замом Иванова по наркомлесу. Четвертое. Что касается КПК, то Ежова можно оставить по совместительству, а первым заместителем Ежова по КПК можно было бы выдвинуть Яковлева Якова Аркадьевича. Пятое. Ежов согласен с нашими предложениями. Шестое. Само собой понятно, что Ежов остаётся секретарём ЦК»[321].

Ещё в одной, уже на имя Ягоды, датированной 26 сентября и подписанной одним Сталиным шифротелеграмме выражалась надежда, что Ягода поднимет работу наркомсвязи[322].

Что же вызвало появление первого пункта телеграммы от 25 сентября, по сути основного в ней, ибо к нему авторы возвращались ещё трижды?

Прежде всего — о четырёх годах, на которые Ягода «опоздал». Скорее всего, установление такого периода связано с двумя событиями. С проведением в конце августа 1933 г. в Париже конференции представителей германской социалистической рабочей партии и двух троцкистских групп из Нидерландов, где была образована «Международная коммунистическая лига», оказавшаяся эмбрионом IV Интернационала. И с учреждением в июле 1936 г. «Бюро и международного секретариата движения за IV Интернационал», который поспешил осудить политику Сталина: «строительство социализма в одной стране», создание народных фронтов в Испании и Франции.

Вместе с тем нельзя исключить и того, что на решение о замене Ягоды Ежовым повлияло завершение Троцким именно летом 1936 г. работы над рукописью книги «Преданная революция», которая содержала продуманную, теоретически обоснованную и предельно резкую критику политики группы Сталина и его лично.

Ну а выбор Ежова как преемника Г.Г. Ягоды скорее всего последовал потому, что за пять с половиной лет работы в аппарате ЦК он проявил себя как весьма ограниченный, но вместе с тем предельно исполнительный, послушный и безынициативный сотрудник. Кроме того, что являлось весьма важным для такого назначения, Ежов никогда не только не участвовал ни в одной из оппозиций, но ещё и остался, несмотря на свой последний очень высокий и значимый пост, малозаметной фигурой на партийно-аппаратном Олимпе, не успел или просто не сумел снискать ни известности, ни популярности.

Наконец, решающую роль при выборе преемника Ягоды сыграла подготовленная в конце 1935 г. рукопись Ежова «От фракционности к открытой контрреволюции», в которой он пытался доказать уже состоявшийся переход всех оппозиционеров к антисоветской деятельности.

Прямым следствием телеграммы от 25 сентября стало решение ПБ от 26 сентября:

«Освободить Рыкова А.И. от поста наркома связи Союза ССР, назначить наркомом связи Союза ССР тов. Ягоду Г.Г. … а) освободить т. Ягоду от обязанностей народного комиссара внутренних дел Союза ССР. б) Назначить тов. Ежова Н.И. народным комиссаром внутренних дел Союза ССР с оставлением его по совместительству секретарём ЦК ВКП(б) и председателем Комиссии партийного контроля с тем, чтобы он девять десятых своего времени отдавал НКВД»[323].

Последнее предельно жёсткое примечание, точно соответствовавшее указанию свыше, фактически снимало то, что было сказано в решении перед ним — о сохранении за Ежовым ещё двух должностей — секретаря ЦК и председателя КПК. Действительно, уже всего два дня спустя ПБ очередным своим решением — опять же в полном соответствии с телеграммой Сталина и Жданова — утвердило Я.А. Яковлева первым заместителем председателя КПК[324]. Тем самым фактически заменило им на столь важном и ответственном посту Ежова, ибо при М.Ф. Шкирятове, который с конца декабря 1934 г. как заместитель председателя и без того вёл всю повседневную работу комиссии, вроде бы никакой ещё заместитель, пусть и первый, не требовался. О значительном повышении роли Яковлева в узком руководстве свидетельствовала не только вторая по счёту постоянная должность в аппарате ЦК. Тем же решением ПБ от 29 сентября он остался и заведующим сельхозотделом. 22 октября вдобавок ко всему на него возложили ещё и руководство группой для предварительного рассмотрения проектов конституций союзных республик и внесения в них необходимых поправок. Помимо Яковлева в группу вошли, разумеется, идеологи реформы Стецкий, Таль, а также, но чисто по должности, секретарь ЦИК СССР И.А. Акулов[325].

Что же касается работы секретарём ЦК, то начиная с октября она свелась для Н.И. Ежова к чисто формальному голосованию по проектам решений, выносимых на рассмотрение секретариата. Наконец, вознесённый на один из самых значимых постов — руководителя, по сути, карательного ведомства, уже приобретшего недобрую славу и ставшего одиозным в глазах не только сограждан, но и во всём мире, Ежов пока не обрёл всей полноты безраздельной власти над НКВД. Он вынужден был координировать всю свою работу, включая аресты, с заведующим политико-административным отделом И.А. Пятницким, который играл в то время весьма многозначную роль. Прежде всего призван был обслуживать сам НКВД, подбирая для него кадры, руководя его партийными организациями. Одновременно должен был согласовывать действия НКВД, наркомюста, Прокуратуры СССР, различных судебных органов. Кроме того, ещё и контролировать любые действия НКВД — следить за тем, чтобы тот послушно и беспрекословно выполнял требования и указания лишь узкого руководства, не допуская никаких самостоятельных шагов. Словом, заведующий политико-административным отделом разделял с Ежовым всю полноту ответственности за всё, что тому предстояло делать.

Всего через три дня после вступления Ежова в новую должность ПБ приняло самый — как по лексике, так и по конструкции — необычный документ. Судя по всему, основой для него послужила записка, поступившая из «Зелёной рощи» от Сталина, которая была предназначена «для руководства» Ежову, а ещё Б.М. Талю и некоему Беговому (личность его установить не удалось).

Решение ПБ выглядело так:

«Утвердить следующую директиву «Об отношении к контрреволюционным троцкистско-зиновьевским элементам»:

а) До последнего времени ЦК ВКП(б) рассматривал троцкистско-зиновьевских мерзавцев как передовой политический и организационный отряд международной буржуазии. Последние факты говорят, что эти господа скатились ещё больше вниз, и их приходится теперь рассматривать как разведчиков, шпионов, диверсантов и вредителей фашистской буржуазии в Европе.

б) В связи с этим необходима расправа с троцкистско-зиновьевскими мерзавцами (выделено мной — Ю.Ж.), охватывающая не только арестованных, следствие по делу которых уже закончено, и не только подследственных вроде Муралова, Пятакова, Белобородова и других, дела которых ещё не завершены, но и тех, которые были раньше высланы»[326].

Данное решение ПБ стилистически более напоминает не обычный партийный документ, а стенографическую запись речи кого-то (Сталина?), некое своеобразное напутствие Ежову, указание на то, с чего же ему незамедлительно следует начинать работу. Действительно, если не принимать во внимание специфические слова вроде «мерзавцы», «отряд мировой буржуазии, разведчики, шпионы, диверсанты и вредители», то есть чисто эмоциональные оценки сторонников Троцкого и Зиновьева, то остаётся существенное — программа. Она же сводится к предельно чёткой установке: необходимо немедленно расправиться (хотя юридический смысл понятия и очень расплывчат, но всё же за ним угадывается лишь одно — вынесение смертного приговора) со всеми без исключения выявленными, известными троцкистами и зиновьевцами, то есть левыми. И с теми, кто уже получил приговор — заключение на какое-то количество лет, и с теми, кому суд лишь предстоит, и даже с теми, кто давным-давно, скорее всего с 1927 г., находится в ссылке. Со всеми!

Что же стояло за таким откровенно жестоким, если не сказать кровожадным, требованием? Результаты августовского процесса? Вряд ли, ибо они заблаговременно, ещё 29 июля, были достаточно ясно сформулированы в закрытом письме ЦК ВКП(б). Может быть, «Директиву» породило то, что всплыло уже потом, во время судебного заседания? Но и это не могло потребовать столь долгого осмысления. Первые показания на допросах Пятакова, Радека, Сокольникова, Серебрякова? Также вряд ли, ибо то, в чём они успели «признаться», ожидалось от них уже месяц назад…

Весьма возможно, «Директива» потребовалась прежде всего как чёткое, однозначное указание новому наркому внутренних дел Ежову, против кого же необходимо направить в первую очередь всю карательную систему подведомственного ему теперь НКВД. Нельзя исключить и того, что требуемая расправа с троцкистами и зиновьевцами должна была окончательно и бесповоротно устранить с политической сцены страны не только очевидных, реальных, но даже и весьма проблематичных, лишь потенциальных противников начавшейся реформы. Сделать таким образом просто невозможной любую, даже в предельно узком кругу ссыльных, критику проекта новой конституции, особенно с позиций марксизма-ленинизма, позиций Октября. А такую вескую и аргументированную, убедительную для любого члена партии, серьёзную критику, со ссылками на классические труды Маркса, Энгельса, Ленина, можно было ожидать лишь от тех, кто действительно глубоко изучил марксизм-ленинизм. Знали же его по-настоящему тогда немногие, главным образом те, кого и называли «контрреволюционными троцкистско-зиновьевскими элементами».

Но помимо таких объяснений есть и ещё одно. Выражается оно в решении ПБ, вряд ли случайно принятом в тот же день, 29 сентября, о возобновлении приёма в ряды ВКП(б) с 1 ноября текущего 1936 г.[327] Впервые оно было внесено на рассмотрение членов ПБ ещё 27 июня, то есть сразу же после пленума ЦК, на котором так откровенно холодно, даже враждебно приняли и доклад Сталина, и текст проекта новой конституции.

Полное совмещение во времени двух только внешне выглядевших предельно противоположными друг другу решений — о расправе с троцкистами и зиновьевцами и о возобновлении прекращённого ещё в 1932 г. приёма новых членов и кандидатов в члены ВКП(б) — на деле означало всего лишь два способа решения одной и той же задачи: создание принципиально новой партии, хотя и сохранявшей (надолго ли?) прежнее название. На то, что это будет совершенно новая партия, указывало слишком многое: и начавшаяся тогда же разработка партийной программы, порученная тем, кто готовил текст новой конституции, и оценки, которые уже были даны Сталиным партийной верхушке — партократии, и статистические данные… Особенно последние.

Вспомним. К маю 1936 г., всего за четыре года, из ВКП(б) в процессе чистки и обмена партбилетов были исключены: по данным, приведённым Ежовым на июньском пленуме, — 200 тыс. человек[328]. Маленковым в докладе на совещании в МК 23 апреля названа иная цифра — 306 тыс.[329] Другими словами, из партии, насчитывавшей чуть более 2 млн. членов и кандидатов в члены, «вычистили» от 10 до 15% в основном за чисто формальные, уставные прегрешения: неуплату в срок членских взносов, «пассивность» — неучастие в обсуждении вопросов на собраниях ячейки или просто непосещение партсобраний. Здесь весьма показательным стало то, что среди исключённых 306 тыс. человек по заурядным причинам вне партии оказались 1610 секретарей районного уровня.

По более серьёзным, уже политическим причинам из тех же 306 тыс. «вычистили» «шпионов и их пособников» — 50 человек, троцкистов и зиновьевцев — 306, «жуликов и аферистов» — 723, бывших белогвардейцев и кулаков, скрывших своё прошлое либо происхождение, — 1666[330]. Однако такие вполне естественные пропорции стали разительно меняться сразу же после июньского пленума, после того как был опубликован проект новой конституции. За последующие два с половиной месяца число левых, изгнанных из рядов партии, внезапно возросло в двадцать раз и достигло 6844 человек. Однако и на том столь внезапный рост этот не приостановился. К концу сентября, то есть на момент утверждения «Директивы», количество исключённых троцкистов и зиновьевцев составило уже 9602 человека.

Не оставалось сомнений, что из партии прежде всего целенаправленно исключались члены той самой «объединённой оппозиции», которая в 1926–1927 гг. вобрала в себя практически всю сознательную — самостоятельно и критически мыслящую — часть ВКП(б), в равной степени сторонников Троцкого, Зиновьева, «децистов», группы Шляпникова «Рабочая правда». Ну а это предвещало очень быструю стагнацию существующей партии, отныне складывавшейся из двух совершенно разнородных, несопоставимых по численности, противоположных по своим интересам деидеологизированиых частей. Из основной массы, крестьянской по происхождению и потому сохраняющей прежнюю мелкобуржуазную идеологию, к тому же в большинстве (90%!) неграмотной, неуклонно превращавшей ВКП(б) из изначально сознательной, боевой политической организации в аморфное, существующее лишь из-за своей многочисленности некое конформистское «общественное движение». И из крайне малочисленной части — «вождей»: секретарей всех уровней, от городского и районного до ЦК нацкомпартий, а также из штатных работников тех же комитетов, уже практически переродившихся в чисто бюрократический социальный слой.

Но теперь возникает новый вопрос: почему в качестве первого удара узкое руководство избрало именно левых, а не партократию? Здесь напрашивается только один ответ: из-за твёрдости в убеждениях, бескомпромиссности первых. Из-за того, что при проведении политических реформ договориться с ними, достигнуть какого-либо обоюдоприемлемого компромисса было просто невозможно. С партократией, как и вообще с бюрократией в целом, найти общий язык было несравненно проще, даже легко — из-за органически присущего ей конформизма, готовности принять какую угодно политическую доктрину, конституцию, даже иной социально-экономический строй, но при одном непременном условии: её властное и материальное положение не должно быть ущемлено. Поэтому-то она и могла, несмотря на уже оказываемое сопротивление, принять в конечном итоге, пусть в предельно ограниченном, куцем виде, политические реформы группы Сталина.

Однако обольщаться такой предположительной оценкой не следовало, и вполне возможно, узкое руководство это понимало. Ведь столь же возможным, логически предсказуемым могло оказаться и иное. Партократия легко и единодушно поддержит не узкое руководство, а левых, но только в случае возникновения острой, кризисной ситуации, в которой троцкисты и зиновьевцы неизбежно оказались бы своеобразным катализатором, предельно ускорившим развитие политических процессов внутри партии. Ведь в конечном итоге генетически — своим партийным стажем, революционным прошлым, участием в гражданской войне — партократия была не только чрезвычайно близка левым, но и едина с ними всего десять лет назад. И потому могла, повинуясь лишь чувствам, даже неожиданно для себя поддержать своих прежних товарищей по большевизму, выступив вместе с ними против реформаторской группы Сталина.

При выборе первой цели для нанесения удара Сталину приходилось, безусловно, не забывать ещё и о том, что его главный противник Троцкий не только жив, но находится на свободе и недоступен для него. Он продолжает активно действовать в слишком близкой Норвегии (вскоре сменённой отнюдь не по собственной воле на далёкую Мексику), несомненно воздействуя на своих сторонников в СССР, да и не только на них.

Вся эта совокупность многозначных факторов, которые осенью 1936 г. не могли не учитываться, скорее всего, и обусловила не только направление первого репрессивного удара, но вместе с тем некоторую двойственность при принятии внутриполитических решений. Одновременно и отступления по одним вопросам, и наступления по другим. Так, явно под давлением противников политических реформ. 9 октября ПБ вынуждено было отказаться от желания разрешить уже 7 ноября 1936 г., во время военного парада, пройти по московской Красной площади только что созданным казачьим подразделениям. Явно двусмысленная акция, которая непременно слишком многим ярко напомнила бы о недавней кровавой борьбе с белоказачеством, была перенесена на более отдалённый срок — 1 мая 1937 г.[331] Чуть позже, 28 октября, ПБ пошло на своеобразный размен. Утверждая текст лозунгов к 19-й годовщине Октября, подготовленных в отсутствие находившегося в отпуске Стецкого его заместителем по агитпропу В.Г. Кнориным, отклонило два из них. Второй, левацкий, — «Да здравствует социалистическая революция во всём мире!», и восьмой, реформаторский, — «Да здравствует конституция Союза ССР! Пусть крепнет и развивается рабоче-крестьянская демократия!»[332].

Вместе с тем узкое руководство тогда же пошло и на откровенно вызывающие действия, открыто выражавшие его реформаторские идеи. 13 ноября решением ПБ был утверждён приказ Комитета по делам искусств о снятии из репертуара Московского Камерного театра, руководимого А.И. Таировым, только что поставленной, сыгранной всего три раза комической оперы «Богатыри» на классическую музыку Александра Бородина, по новому либретто, написанному Демьяном Бедным.

Виза ПБ потребовалась не случайно. Приказ, немедленно опубликованный «Правдой», «Известиями», «Советским искусством», «Литературной газетой» и другими изданиями, так мотивировал причину запрещения спектакля: он «чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа; даёт антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являвшегося в действительности положительным этапом в истории русского народа, так как оно способствовало сближению славянских народов с народами более высокой культуры»[333].

Отныне не только историк, педагог или завзятый театрал, но просто образованный человек должен был неизбежно связать воедино приказ с июньским постановлением ЦК «О педологических извращениях». Лишь теперь, когда эти документы выстроились в строго закономерный, однозначный ряд, стало возможно сравнить их с текстом проекта новой конституции, осознать принципиальную новизну, реформаторский характер всё отчётливее обозначавшегося курса, которым начинала следовать страна.

В ту же цель, столь же точно и сильно, хотя и менее эпатирующе, било и ещё одно решение ПБ, от 9 ноября, — о проведении на государственный счёт, на высоком официальном уровне похорон В.Г. Черткова[334]. Человека, о котором тогда почти никто не помнил и практически ничего не знал, если бы не прочитал в тот день в некрологе, помещённом «Правдой», что он был ближайший друг и сподвижник Льва Толстого. Дворянин, блестящий конногвардеец, он покинул «свет» и отдал полвека жизни пропаганде творчества и учения величайшего русского писателя. Создал прогрессивное, широко известное в конце XIX века издательство «Посредник», организовал переселение духоборов в Канаду, в Лондоне печатал вызывающе антиправительственную газету «Свободное слово». Потом уже, с 1928 г., являлся главным редактором полного собрания сочинений Л.Н. Толстого. Да, трудно было тогда найти человека, более далёкого не только от большевизма, но и вообще от всего, чем жила Страна Советов последние почти двадцать лет. Однако узкое руководство не только расценило его смерть как тяжёлую утрату для страны и национальной культуры, но сделало всё возможное, чтобы отдать Черткову должное, достойно проводить его в последний путь.

Наконец, в том же ряду фактов, безоговорочно свидетельствовавших о проходивших воистину тектонических сдвигах в идеологии и в политике, находилось решение ПБ, принятое 21 ноября по инициативной записке Я.А. Яковлева, выступавшего в данном случае как первый заместитель председателя КПК.

«Тов. Радченко, — писал Яков Аркадьевич о начальнике всесоюзного объединения «Заготлен», — направил управляющим своих контор распоряжение, в котором написано: «Предлагаю Вам всех исключённых из партии при проверке партдокументов уволить». Считаю, что этот способ себя страховать и подкидывать ЦК исключённых из партии как безработных по меньшей мере непартийным. Предлагаю проект постановления ЦК ВКП(б)»[335].

На следующий день «Правда» на первой полосе опубликовала подготовленный Яковлевым текст под набранным жирным шрифтом заголовком — «Постановление ЦК ВКП(б)»:

«Отменить распоряжение начальника «Заготлен» тов. Радченко об увольнении с работы всех исключённых из партии, поскольку это распоряжение противоречит политике партии и нарушает законы СССР, запрещающие уволить кого бы то ни было с работы за беспартийность».

Внешне всё выглядело так, будто просто появилось ещё одно очередное и рутинное постановление, призванное всего лишь подтвердить неусыпность ЦК, его повседневную работу, охватывающую прежде всего жизнь в партии. Однако сегодня не могут не насторожить и не породить серьёзнейших вопросов довольно странные обстоятельства, связанные с его появлением. Прежде всего отсутствие сведений о том, когда же именно Радченко издал свой пресловутый приказ. Если только что, то почему дата не была указана? Ведь она лишний раз продемонстрировала бы оперативность работы КПК. Но если давно, в разгар проверки партбилетов, то есть год, а то и более назад, то почему столь важная информация приберегалась? Для того, чтобы использовать её в подходящий момент, когда в ней возникнет действительно острая необходимость?

Во-вторых, деятельность объединения «Заготлен» носила территориально предельно ограниченный характер, практически распространялась лишь на тогдашнюю Ленинградскую область, включавшую Псков и Новгород, и Белоруссию. Следовательно, она не создавала достаточных оснований для столь широких обобщений, каковыми всегда являлись или стремились таковыми казаться постановления ЦК. Случай с «Заготльном» нуждался в иных, дополнительных примерах, о которых Я.А. Яковлев обязан был сообщить в своей записке. Примерах как минимум республиканского масштаба. Далее, в постановлении почему-то отсутствовали обязательные в подобных случаях «оргвыводы» — мера наказания провинившегося, которая могла колебаться от простого выговора до исключения из партии или снятия с работы. Наконец, столь же необъяснима и та поспешность, с которой не только приняли решение, но и опубликовали его — практически через несколько часов.

Скорее всего, за запиской Яковлева стоял только что вернувшийся из отпуска Сталин, который лично завизировал постановление, проголосовав на его оригинале «за»[336]. Ну а вынудить к тому Иосифа Виссарионовича, как можно легко представить, могло только одно — необходимость как-то подправить «Директиву». С одной стороны, несколько ослабить, даже приглушить её слишком очевидную резкость, загодя исключить расширительное возможное её истолкование и сотрудниками НКВД, и в областных и краевых комитетах, ЦК нацкомпартий. Подчеркнуть лишь внешне суровым (отсюда и отсутствие меры наказания) осуждением приказа Радченко требование не допускать никакой самодеятельности в столь важном вопросе. Не позволять подменять «расправу» с троцкистами и зиновьевцами «охотой на ведьм» — широкими и бессмысленными расправами, которые слишком быстро могли принять массовый характер. Ведь по существовавшим тогда правилам игры человек, исключённый из партии и уволенный с работы, автоматически становился объектом самого пристального внимания местных органов НКВД.

Если данное объяснение правильно, то постановление по делу Радченко увидело свет как нельзя вовремя. Н.И. Ежов уже приступил к выполнению «Директивы», правда, начал не с арестов и приговоров, а с более для него в тот момент значительного — кадровых передвижек и перестановок, реорганизации аппарата наркомата.

Буквально на третий день после своего назначения Николай Иванович избавился от правой руки Г.Г. Ягоды, Г.Е. Прокофьева, переведённого в той же должности — заместителя наркома — к своему так и не ставшему для него бывшим шефу, в наркомсвязь. На место Прокофьева 29 сентября утвердили М.Д. Бермана, кадрового чекиста, работавшего в «органах» с августа 1918 г., с лета 1930-го — заместителя, а с июня 1936-го — начальника ГУЛАГа. Затем Н.И. Ежов взял себе ещё двух заместителей, для которых были созданы персональные посты. 16 октября — М.П. Фриновского, также кадрового чекиста, медленно всходившего по ступеням должностей на Украине, Северном Кавказе, в Азербайджане, но с 1926 г. обретавшего узкую специализацию — служил преимущественно в пограничных войсках, которые и возглавлял с 1933 г. Утверждённый на пост замнаркома, как и М.Д. Берман, он сохранил и прежнюю должность. А месяц спустя, 3 ноября, заместителем Ежова стал Л.Н. Вельский (Левин), опять же кадровый, с весны 1918 г., чекист, служивший на различных командных постах. У Н.И. Ежова он возглавил главное управление милиции.

Так в деятельности НКВД чётко обозначились три автономных направления: ГУЛАГ, пограничные войска, милиция, которые, оставаясь в рамках наркомата, обрели теперь значительную самостоятельность. Самому Н.И. Ежову и остальному аппарату НКВД была предоставлена возможность сосредоточиться на главном — разгроме бывших оппозиционеров.

Кадровые перестановки провели и на следующем уровне руководства НКВД. 15 октября укрепили его людьми со стороны, утвердив на ответственных должностях двух человек. Начальником отдела кадров наркомата стал М.И. Литвин, до того служивший на профсоюзной работе, а с 1930-го — на партийной, в ЦК ВКП(б). На менее заметный, даже скромный пост — начальника административно-хозяйственного управления НКВД — назначили С.Б. Жуковского. В годы гражданской войны он был армейским политработником, в 1922–1923 гг. работал в распредотделе ЦК ВКП(б), затем в ЦКК — РКИ, НКПС, ВСНХ, наркомате внешней торговли. Одновременно понизили в должностях семерых старых сотрудников В.Р. Менжинского и Г.Г. Ягоды[337].

Наконец, 28 ноября, приказом по НКВД, вне всякого сомнения, согласованным с ПБ, в наркомате провели реорганизацию, оказавшуюся на деле довольно незначительной по масштабам. Ликвидировали своеобразный анахронизм, реликт эпохи НЭПа — экономический отдел, возглавлявшийся с 1931 г. Л.Г. Мироновым (Каганом), которого поставили начальником более значимого отдела — контрразведывательного (КРО), как отныне стали именовать бывший особый. КРО и стал ведущим при расследовании абсолютно всех дел по шпионажу, подлинных или мнимых, число которых начало стремительно множиться. Более значимым, но лишь для собственных интересов узкого руководства, явилось создание ещё одного отдела — первого, или охраны[338]. Охраны высших должностных лиц партии и государства, что служит непременным атрибутом власти в любой стране в любые времена. Начальником многочисленного, состоящего из 24 отделений, отдела утвердили комиссара 2-го ранга К.В. Паукера, иностранца на советской службе. В 1915 г. Паукер, фельдфебель уланского полка австро-венгерской армии, попал в русский плен. Участвовал в гражданской войне, вступил в партию, с 1920 г. стал работать в ВЧК, практически сразу же — в оперативном отделе, в котором уже в 1923 г. дослужился до должности начальника[339].

Но почему следует придавать столь серьёзное значение созданию отдела охраны? Да потому, что оно свидетельствовало о весьма серьёзном положении, в котором оказалось узкое руководство. Группа Сталина ощутила реальную опасность и вынуждена была предпринять беспрецедентные за все девятнадцать лет существования советской власти меры.

Далеко не случайно ни осенью 1933 г., когда два довольно серьёзных инцидента могли быть истолкованы как покушение на Сталина[340], ни в декабре 1934 г., после убийства Кирова, никаких мер по усилению безопасности принято не было. Узкое руководство не ощутило в том необходимости. Предельно же усилили персональную охрану узкого руководства только в конце ноября 1936 г., на четвёртый день работы VIII чрезвычайного съезда Советов СССР, за несколько суток до проведения решающего голосования по проекту — сначала на пленуме, а затем и на самом съезде. Тогда, когда НКВД в основном выполнил «Директиву» по разгрому бывшей троцкистско-зиновьевской оппозиции.

Расправа с троцкистами и зиновьевцами шла скрытно, без какой-либо огласки. Единственным исключением оказалось «Кузбасское дело», о котором центральные газеты вряд ли случайно оповестили население страны в канун открытия VIII чрезвычайного съезда Советов СССР.

Глава двенадцатая

18 октября 1936 г. многие советские газеты опубликовали сообщение ТАСС «Преступная деятельность германских фашистов в СССР». В нём отмечалось:

«В первых числах ноября в Москве и в Ленинграде Народным комиссариатом внутренних дел СССР арестованы некоторые германские подданные, ведшие антигосударственную работу, направленную против СССР. Арестованные пытались создать фашистские ячейки, вовлекая в них советских граждан, вели среди последних фашистскую пропаганду, нелегально распространяли фашистскую литературу, занимались военным шпионажем…»

Уже сам факт подобной публикации призван был доказать и проникновение в страну нацистских идей, и соприкосновение с ними советских граждан, разумеется, в интересах германской разведки. Бесспорную достоверность сообщению придавали две важные детали. Во-первых, приводимые фамилии арестованных немцев. Во-вторых, информация о дипломатических действиях в связи с происшедшим. Заместителю наркома иностранных дел Н.Н. Крестинскому пришлось давать поверенному в делах Германии фон Типпельскирху юридические обоснования произведённых арестов. Наркому М.М. Литвинову — беседовать с послом фон Шуленбургом по поводу законности действий НКВД. Лишь концовка сообщения раскрывала его пропагандистский смысл. Было указано, что «уже теперь обнаружено в отношении двух лиц (арестовали 10 человек — Ю.Ж.), хотя и признавших себя фашистами, что серьёзных улик об их деятельности не имеется, ввиду чего следственные власти склонны в ближайшие дни освободить и выслать их из СССР». А затем следовало то, ради чего, скорее всего, и было подготовлено сообщение:

«Германский посол выразил сомнение в виновности арестованных лиц и, признав, что действительно имеются во многих странах фашистские организации, заявил, что СССР составлял в этом отношении исключение и в нём никакой фашистской организации не существует. На это М.М. Литвинов возразил, что, зная установку германских фашистов в отношении СССР, трудно понять, по каким соображениям они могли делать исключения для СССР»[341].

Через день советская пропаганда продолжила тему подрывной работы публикацией первого отчёта о начавшемся 19 ноября в Новосибирске процессе по «делу кемеровской троцкистско-диверсионной группы». На скамье подсудимых оказались десять руководящих работников кемеровского рудника, а среди них и гражданин Германии горный инженер Э. Штиклинг, работавший на шахте «Северная». Всех их государственный обвинитель, заместитель прокурора СССР Г.К. Рогинский объявил «активными участниками контрреволюционной группы, действовавшей на кемеровском руднике и ставившей своей целью борьбу с советским государством путём совершения диверсионных и вредительских актов». Возникновение группы отнёс к 1935 г., а конкретными действиями, совершёнными подсудимыми, назвал два события: гибель из-за отравления газом 28 декабря 1935 г. двух горняков и взрыв газа на втором участке шахты «Центральная» 23 сентября 1936 г., в результате чего 10 шахтёров погибли, а 14 получили тяжёлые ранения. И как бы между прочим Г.К. Рогинский заметил: в данную группу входили также Я.И. Дробнис, А.А. Шестов и М.С. Строилов, но следственные дела в их отношении как связанные с «преступной контрреволюционной деятельностью Пятакова Г.Л., Муралова Н.И. и других… выделены в особое делопроизводство»[342].

Идея провести данный показательный процесс, но только не в Новосибирске, а в Прокопьевске, осудив на нём виновных в участившихся авариях на шахтах Кузбасса и местном отделении Томской железной дороги, была выражена в решении ПБ, появившемся, судя по косвенным данным, по инициативе первого секретаря Западно-Сибирского крайкома Р.И. Эйхе[343].

Собственно, в таком подходе к должностным преступлениям ничего особенного вроде бы не было. Аварии, зачастую с человеческими жертвами, на заводах и фабриках, шахтах, железных дорогах, речных и морских судах стали тогда обычным явлением. Многие из них, наиболее серьёзные, детально анализировались членами ПБ, привлекавшими для определения меры наказания А.Я. Вышинского.

Например, 16 августа ПБ рассмотрело чрезвычайное происшествие, не сопоставимое по трагическим последствиям с тем, что случилось в Кузбассе. 1 августа на Комсомольском участке Тумского лесокомбината (Московская область) начался пожар, продолжавшийся трое суток. В огне погибли не только огромный массив леса, посёлок рабочих, железнодорожная станция Курша-2, но и 313 человек, а ещё 75 получили тяжелейшие ожоги. Члены ПБ согласились с преданием семи человек, обвиняемых в преступной небрежности, суду: директора лесокомбината, его заместителя, технического руководителя, главного инженера, а заодно и председателя Тумского райисполкома, секретаря райкома ВКП(б) и начальника лесоохраны[344].

Из таких дел не делали тайны, довольно часто — для острастки другим — сообщали о них в газетах, местных или центральных. Лишь решение ПБ о кузбасском деле занесли в «особую папку». Именно эта деталь, а ещё то, что копию его направили Г.Г. Ягоде, свидетельствуют о политическом характере готовившегося процесса, желании непременно связать подсудимых с троцкистами.

Прокопьевский процесс, скорее всего, должен был убедить население страны в том, что большинство аварий, если не все, происходит отнюдь не из-за крайне низкой квалификации рабочих, весьма слабых профессиональных знаний инженеров и техников, утвердившегося за годы пятилеток полного пренебрежения правилами техники безопасности. Происходят они по вине исключительно троцкистов — вредителей, диверсантов. На роль же символических жертв предназначались, как можно предполагать с большой долей уверенности, проживавшие и работавшие в Западной Сибири отнюдь не по своей воле видные троцкисты: начальник сельхозуправления ОРСа Кузбассстроя Н.И. Муралов (он был арестован сразу же после принятия решение ПБ о Кузбасском деле), начальник Сибмашстроя М.С. Богуславский, замначальника Химкомбинатстроя Я.Н. Дробнис. Все те, кто 15 октября 1923 г. подписал знаменитое «Заявление 46-ти» в поддержку позиции Троцкого.

Однако после августовского процесса, арестов Пятакова, Радека, Сокольникова, Серебрякова и особенно после прихода в НКВД Н.И. Ежова первоначальные планы весьма серьёзно скорректировали. 16 ноября по решению ПБ процессу в Западной Сибири придали узко локальный характер, ограничили круг его подсудимых никому за пределами Кузбасса не известными горными инженерами, а Муралова, Богуславского, Дробниса, а также Шестова и Строилова сочли необходимым судить в Москве. Тем самым Пятакову, Радеку, Серебрякову, Сокольникову придавалась роль некоего всесоюзного центра, руководившего на местах отдельными группами, в том числе и кузбасской. Ставилась цель окончательно и бесповоротно возложить на сторонников Троцкого и Зиновьева, как и предусматривалось «Директивой», ответственность за все просчёты, неудачи и ошибки при выполнении второго пятилетнего плана.

Именно такой характер принял процесс в Новосибирске, продолжавшийся всего три дня.