Поэт, или Охота на призрака Коннелли Майкл
Отель располагался на Коннектикут-авеню, неподалеку от площади Дюпон. Я пешком добрался до площади и заглянул там в книжную лавку, где приобрел роман Алана Рассела «Бесчисленные раны». Эту книгу очень хвалили, и я надеялся, что чтение поможет мне отвлечься.
Прежде чем вернуться в свой номер, я немного походил перед дверями отеля, разыскивая то место, где вооруженный пистолетом Хинкли поджидал Рейгана. Я неплохо помнил фотографии, на которых были запечатлены воцарившиеся после выстрела хаос и сумятица, однако нужного места так и не нашел. Должно быть, владельцы отеля кое-что перестроили и обновили, дабы не превращать окрестности в место паломничества любопытствующих зевак.
Кстати, подумалось мне, будучи полицейским репортером, я тоже, наверное, напоминаю туриста, вот только цели моих поездок намного более мрачные. Не моргнув глазом я путешествую от убийства к убийству, спокойно переезжаю от одного места преступления к другому. Во всяком случае, так считают многие. Так говорили обо мне, и теперь, вернувшись в вестибюль отеля и направляясь к лифтам, я думал: возможно, со мной действительно что-то не в порядке, иначе с чего бы меня вдруг так потянуло к тому месту, откуда стрелял Хинкли?
– Джек?
Я круто обернулся у самого лифта. Это был Уоррен.
– Привет, Майкл.
– Я звонил тебе в номер. Никто не отозвался, и я подумал, что ты бродишь где-то поблизости.
– Да, что-то захотелось прогуляться. Я уже начал думать, что ты не придешь.
Я произнес эти слова с легкой улыбкой и с надеждой в голосе. В эти мгновения для меня решалось слишком многое. Впрочем, я обратил внимание, что Майк снял свой парадный костюм и оделся попроще – в джинсы и свитер. Через руку его было переброшено твидовое пальто. Иными словами, он выглядел как негласный информатор, который предпочитает ради личной встречи проделать долгий путь, но не оставлять никаких сообщений на пленке автоответчика.
– Поднимемся в номер или побеседуем здесь? – спросил я.
Майк шагнул к лифту.
– Лучше у тебя.
В кабине лифта мы ни о чем важном не говорили. Еще раз поглядев на его одежду, я заметил:
– Вижу, ты успел побывать дома.
– Я живу по правую сторону от Коннектикут-авеню, за кольцевой магистралью. В Мэриленде. Это совсем недалеко.
Если Уоррен живет в пригороде, тогда понятно, почему он предварительно не позвонил. Кроме того, я догадался, что отель находится как раз по дороге от его дома до фонда, и ощутил в груди легкое покалывание. Уоррен – мой или вот-вот падет в мои объятия.
В коридоре пахло плесенью и сыростью: этот запах преследовал меня повсюду, в какой бы гостинице я ни останавливался. Я вынул из кармана магнитный ключ и пропустил Майка в номер. Мой ноутбук, все еще открытый, стоял на журнальном столике, а на кровати валялись куртка и галстук – единственный, который я захватил с собой. В остальном же комната выглядела довольно аккуратно.
Майк бросил свое пальто на кровать, и мы уселись на стулья.
– Ну что, чем порадуешь? – спросил я.
– Я провел поиск. – И Майк достал из заднего кармана сложенный листок бумаги. – Прежде чем уходить, – пояснил он, – я получаю доступ к файлам главного компьютера. Ну, я и забрался в эту базу данных и прошелся по оперативным рапортам, выискивая те случаи, когда пострадавший работал в отделе по расследованию убийств. Таких набралось тринадцать человек. Я выписал фамилии, названия полицейских управлений и даты смерти. Все здесь, в распечатке.
Он протянул мне сложенную бумагу, и я принял ее с такой осторожностью, словно она была из чистого золота.
– Спасибо, – поблагодарил я. – Скажи, в системе останутся какие-нибудь сведения о твоем поиске?
– Наверняка я не знаю, но мне кажется, что нет. База данных довольно большая, с широким доступом, и программа безопасности, регистрирующая каждое вхождение, может быть просто не установлена.
– Спасибо, – повторил я, не зная, что еще сказать.
– Ну, это было проще всего, – заявил Майк. – Вот на то, чтобы порыться в архиве, потребуется гораздо больше времени. Собственно, я хотел спросить, не захочешь ли ты помочь? Из нас двоих ты должен лучше знать, какие дела важнее.
– Когда?
– Сегодня вечером. Это последняя возможность. Фонд будет закрыт, но у меня есть ключ от архива, поскольку мне иногда приходится откапывать старые сообщения по запросам прессы. Если мы не сделаем этого сегодня, завтра будет поздно – документы могут уплыть. У меня и без того было чувство, что ФБР не слишком нравится, как у нас хранятся дела, а теперь, когда они узнали, что ты хотел с ними ознакомиться… Я думаю, они явятся за ними завтра утром.
– Это Форд тебе сказал?
– Нет, вернее, не совсем. Я узнал об этом от Олин. Форд звонил в ФБР, но не Бэкусу, а некоей Рейчел Уоллинг. Она…
– Постой-постой! Как ты сказал? Рейчел Уоллинг?
Это имя было мне знакомо. Потребовалось несколько мгновений, чтобы я вспомнил: точно, эта Рейчел и была тем самым экспертом отдела ФБР по психологическому моделированию, который по запросу Шона составлял портрет предполагаемого преступника по делу Лофтон.
– Да, Рейчел Уоллинг. Она работает в ФБР аналитиком. А что?
– Так, ничего. Мне показалось, что я уже где-то о ней слышал.
– Рейчел трудится под началом Бэкуса и вроде как занимается вопросами координации усилий по известному тебе проекту между федералами и нашим НИИ. Олин утверждает, что мисс Уоллинг пообещала Форду разобраться с возникшей проблемой. Возможно, она захочет потолковать и с тобой тоже.
– Но я не хочу с ней разговаривать, во всяком случае – в ближайшее время, – отрезал я и встал. – Идем.
– Подожди, есть еще один момент. – Уоррен тоже поднялся. – Я не имею к этому никакого отношения, договорились? И ты должен пообещать, что используешь полученную от меня информацию и все эти документы только в ходе расследования. В своей статье ты не станешь упоминать, что получил доступ к архивным материалам фонда. Лучше вообще никому не говорить, что ты их когда-либо видел – твоя несдержанность может стоить мне работы. Договорились?
– Да, Майк, я абсолютно согласен со всем, что ты сейчас сказал. Обещаю, что не подведу тебя.
Мы вместе пошли к дверям.
– Смешно, – уронил на полдороге Уоррен. – Все эти годы я сам использовал источники, не понимая, чем они рискуют ради меня. Теперь я узнаю` это на собственной шкуре, и мне немного страшновато.
В ответ я только кивнул. Я боялся, что, если скажу хоть слово, он может передумать и вернуться домой.
Уже сидя в своей машине, Майк добавил к нашему договору еще несколько пунктов.
– Ты не должен будешь упоминать в статье мое имя, – сказал он.
– Ладно.
– И не ссылайся на меня как на «источник в Фонде поддержки правопорядка». Напиши просто: «по сведениям источников, близких к расследованию». Это обеспечит мне хоть какое-то прикрытие.
– Хорошо.
– Тебе нужны фамилии людей, которых мог убить этот твой гипотетический преступник. Если ты найдешь то, что тебе нужно, попробуй не разглашать, каким способом ты это раскопал. Понимаешь?
– Конечно, Майк, все понятно. Да мне это и не нужно. Можешь не сомневаться – я никогда не подставлял тех, кто мне помогает. Эти материалы необходимы только для того, чтобы найти новые подтверждения моей теории. Что-то вроде рабочих чертежей, которые никто и никогда не увидит.
Некоторое время Уоррен молчал, но потом в душе у него все-таки проснулись сомнения.
– Форд все равно поймет, что это я.
– Тогда останови машину. Я не хочу, чтобы ты потерял работу из-за меня. Придется как следует нажать на ФБР, только и всего.
Мне совсем не хотелось «нажимать на ФБР», тем более что я сильно сомневался, что это у меня вообще получится. Просто я обязан был дать ему возможность выбрать. Я еще не пал так низко, чтобы выкачивать из кого-то сведения для статьи, зная, что из-за меня человек потеряет свое место. Лишний раз отягощать совесть было ни к чему, ей, бедняге, и так приходилось несладко.
– Пока этим делом занимается Уоллинг, можешь даже не надеяться, что тебе что-то удастся выведать в ФБР.
– Ты что, знаешь мисс Уоллинг? С ней так трудно поладить?
– Да уж, настоящий кремень. Однажды я попытался втереть ей очки, но она мигом заткнула мне пасть. Олин как-то говорила, что Рейчел недавно развелась… в общем, что-то в личной жизни у нее не сложилось, вот она и лютует. Жаль, такая красавица! Видимо, до сих пор считает, что все мужчины – свиньи, и я боюсь, что это настроение у нее надолго.
У меня было что сказать по этому поводу, но я промолчал. Уоррен должен был принять решение сам, и я не хотел на него давить.
– Плевать на Форда, – сказал он наконец. – Пусть думает про меня что угодно, сделать он все равно ничего не сможет. Я стану все отрицать, и, если ты не проболтаешься, то его подозрения так и останутся подозрениями.
– На мой счет можешь не беспокоиться.
Майк нашел укромное местечко на Конститьюшн-стрит, за полквартала от фонда, и остановил машину. На улице было довольно холодно, и густой пар от нашего дыхания клубился в воздухе перед самыми лицами. Я нервничал: похоже, не только Уоррен рисковал своим местом, но мы оба подвергались опасности.
При входе не обнаружилось никакого охранника или сторожа, которому пришлось бы вешать лапшу на уши. Все штатные сотрудники давно разошлись по домам, сверхурочно никто не работал, и мы не встретили ни единой живой души. Открыть дверь при помощи имевшегося у Уоррена ключа было делом техники, а дальше все выглядело предельно просто, тем более что Майк знал, куда идти.
Комната, в которой хранились архивные документы, была размером с гараж на две машины, и вся она оказалась заставлена металлическими разборными стеллажами, на которых теснились картонные папки с разноцветными корешками.
– И как мы все это проделаем? – прошептал я.
Майк поглядел на распечатку, которую я вернул ему еще в машине.
– Здесь есть стеллаж, где собраны все материалы по самоубийствам. Мы выберем дела по списку, отнесем документы ко мне в кабинет и переснимем страницы, которые представляют для нас интерес, – когда я уходил, то оставил копир включенным, так что нам не придется ждать, пока он разогреется. И говори, пожалуйста, нормально, здесь никого нет.
Я заметил, что Майк стал слишком часто употреблять местоимение «мы», но ничего не сказал. Он же повел меня по проходу между полками, читая укрепленные на них таблички. Наконец мы нашли нужный стеллаж. Стоящие здесь папки отличались красными ярлыками на корешках.
– Вот они. – Майк обвел полки рукой.
Папки с делами были довольно тонкими, но занимали целых три полки. А ведь Олин Фредрик права: здесь были сотни, если не тысячи, досье. Каждый красный ярлычок означал чью-то смерть, и я подумал, что на этих холодных железных полках собрано слишком много горя. Только мысль о том, что часть папок попала сюда не по адресу, несколько меня утешила.
Уоррен вернул мне список фамилий, и я быстро просмотрел его.
– Неужели из всех них только тринадцать были полицейскими, которые занимались убийствами?
– Да. Фонд собрал обширные данные: приблизительно тысяча шестьсот случаев суицида – примерно триста в год. Но большинство копов – из уличных патрулей. Те, кто расследует убийства, тоже, конечно, сталкиваются с трупами, однако мне кажется, что пока они доберутся до места, их… э-э-э… переживания успевают немного улечься. К тому же в следственных отделах, как правило, работают самые лучшие, самые закаленные и толковые кадры. Сдается мне, что они не так склонны стреляться, как парни из патрульно-постовой службы. В общем, поиск выдал только тринадцать фамилий. Твой брат и Брукс из Чикаго тоже упоминались, но я не стал включать их в список, ведь у тебя, кажется, есть все документы, которые их касаются…
Я кивнул.
– Папки расставлены в алфавитном порядке, – продолжил Майк. – Ты будешь читать список, а я – доставать дела. Дай-ка мне твою записную книжку.
Чтобы разыскать все папки, нам понадобилось чуть меньше пяти минут. Уоррен вырывал из моего блокнота чистые листки и вставлял между стоявшими на полках досье, чтобы потом можно было расставить папки по местам как можно быстрее. Откровенно сказать, это была та еще работенка. Разумеется, я не готовился к покушению на президента и не встречался с осведомителем по имени Глубокая Глотка в гараже Госдепартамента, но все равно в моих жилах бушевал адреналиновый шторм.
Просто все, что мы делали, подчинялось тем же правилам. Источник, вне зависимости от того, какую информацию он предоставляет, должен руководствоваться определенными причинами и иметь некие побудительные мотивы, которые заставляют его рисковать ради тебя своим благополучием. Я смотрел на Уоррена и никак не мог понять, что он в данном случае выигрывает. Разумеется, статья обещала выйти отличной – мы оба сознавали это, – но в конце концов это ведь была моя, а не его статья. Майк же совсем ничего не получал, если не считать сознания того, что он помог другому человеческому существу. Достаточно ли этого? Я не знал ответа на этот вопрос и потому решил, что, коль скоро мы с Майком вступили в освященный веками союз между репортером и информатором, отныне мне придется держать ухо востро. Во всяком случае до тех пор, пока не выяснится, какие корыстные цели Уоррен преследует.
Набрав полную охапку дел, мы быстро прошли по коридорам, направляясь к комнате номер 303. Мы уже приблизились к ней, когда Майк внезапно остановился, и я чуть не врезался в него. Дверь кабинета была приоткрыта на пару дюймов. Уоррен указал мне на нее и, жестом велев молчать, отрицательно покачал головой, давая понять, что, уходя, он оставил дверь запертой. В ответ я только пожал плечами, всем своим видом показывая, что это его трудности, и Майк приложил ухо к щели. Мне показалось, что я тоже слышу какой-то звук, напоминающий не то шелест сминаемой бумаги, не то шорох, словно бы кто-то осторожно выдвигал ящики стола и задвигал их обратно. Тут Уоррен обернулся ко мне. На лице его были написаны недоумение и растерянность, и я почувствовал, как по спине у меня побежал холодок страха. А затем дверь неожиданно распахнулась.
Уоррен инстинктивно отпрянул, толкнув меня, и мы едва не повалились на пол, словно костяшки домино. На пороге кабинета возник низкорослый азиат с метелкой из перьев в одной руке и мусорной корзиной в другой. Вид у него был ошарашенный. Мы тоже не слишком от него отличались, так как всем троим потребовалось несколько секунд, чтобы отдышаться.
– Просить прощения, мистер, – сказал уборщик на ломаном английском. – Я был прибираться в вашей комната.
– Ах да. – Уоррен вымученно улыбнулся. – Очень хорошо. Спасибо.
– Вы оставлять включенный копир.
Сказав это, уборщик сделал несколько шагов дальше по коридору и, вооружившись ключом, висевшим на цепочке у него на поясе, отпер дверь следующего кабинета.
Я посмотрел на Уоррена и улыбнулся:
– Да уж, шпион из тебя аховый.
– Ты тоже не Джеймс Бонд. Идем.
Майк велел мне закрыть дверь, а сам включил копир и, держа папки в руках, уселся за свой стол. Я опустился на знакомый мне стул, на котором сегодня сидел уже дважды.
– Итак, – объявил Майкл, – начнем по порядку. Здесь в каждом деле должна быть страничка с кратким резюме, куда занесено все, что имеет какое-либо значение. Если тебе покажется, что она подходит к твоей теории, мы ее скопируем.
И мы начали листать папки одну за другой, но, какое бы расположение я ни испытывал к Майку, мне не нравилось, что половину дел придется отдать ему на откуп и позволить решать, что годится, а что – нет. Я хотел просмотреть все тринадцать дел сам.
– Будь внимательнее, – напомнил я ему. – Мы ищем предсмертную записку, написанную цветистым слогом и напоминающую цитату из литературного произведения, предположительно стихотворения.
В ответ Майк захлопнул папку, которую держал в руках, и бросил ее на стол.
– В чем дело?
– Ты не доверяешь мне делать эту работу.
– Нет, я просто… Я хотел быть уверенным, что мы оба настроены на одну и ту же волну, только и всего.
– Но это же смешно, – возразил Майк. – Давай лучше поступим так: скопируем все подряд и быстренько смоемся. Ты сможешь забрать бумаги в отель и просмотреть их там. Получится и быстрее, и безопаснее. К тому же тогда я не буду тебе нужен.
Я кивнул, сообразив, что именно так нам и надо было действовать с самого начала. На протяжении следующих пятнадцати минут я занимался тем, что извлекал из папок листы с кратким резюме, а потом вставлял их обратно на место, а Майк работал с копиром, причем аппарат в его кабинете оказался довольно старым, не предназначенным для интенсивного использования.
Когда мы закончили, Майк выключил копир и, собрав папки, велел мне дожидаться его возвращения.
– Я совсем забыл про уборщиков, – пояснил он. – Будет лучше, если я сам отнесу дела в хранилище, а потом зайду за тобой.
– Ладно.
Пока Майк ходил, я не удержался и начал просматривать копии протоколов, но из-за нервного напряжения мне никак не удавалось сосредоточиться. Больше всего на свете мне хотелось сунуть бумаги за пазуху и выбежать из этого здания, пока не случилось чего-нибудь непредвиденного. Стараясь успокоиться, я принялся разглядывать кабинет и даже взял в руки фотоснимки семьи Уоррена. Жена у него была прехорошенькая, этакая миниатюрная куколка, а двое детей – мальчик и девочка, запечатленные на отдельном снимке, – еще не достигли школьного возраста.
Когда Уоррен вернулся, фотографии все еще оставались у меня в руках, и я смутился, но Майк не обратил на это никакого внимания.
– Все в порядке, – объявил он.
И мы, словно двое диверсантов, выскользнули наружу, в ночную тьму.
Почти всю дорогу до гостиницы Уоррен молчал. Должно быть, он понимал, что на этом его участие в деле подошло к концу. Из нас двоих именно я был репортером, а Майк – источником. И статья тоже была моей. Я буквально физически чувствовал исходящие от него зависть и вожделение. Он тоже хотел написать такую же статью. Он скучал по работе. Он тосковал по всему тому, что когда-то имел и чем некогда был.
– Почему ты все-таки решил завязать с журналистикой? – спросил я.
Майк немного помолчал, потом открыл рот и понес какую-то чушь о жене и детях:
– Наверное, из-за семьи. Меня же постоянно не было дома, и мы с женой стали часто ссориться, причем каждый раз именно мне приходилось просить прощения. В конце концов я оказался перед выбором: или – или… Иногда мне кажется, что я поступил правильно, а иногда – что сделал ошибку. Сегодня как раз один из таких дней. У тебя должна получиться чертовски хорошая статья, Джек!
Настал мой черед молчать. Уоррен тем временем свернул на ведущую к отелю дорожку и, обогнув здание, затормозил у дверей. Не вставая с сиденья, он указал мне через ветровое стекло на небольшую нишу справа от входа:
– Видишь то место? Оттуда стреляли в Рейгана. Я был здесь, когда это случилось, и стоял в каких-то пяти футах от Хинкли, дожидаясь выхода президента. Прикинь, он даже спросил у меня, сколько времени. Нас, репортеров, было всего несколько человек – тогда, знаешь ли, большинство журналистов не давало себе труда следовать за Рейганом по пятам, куда бы он ни направлялся. Только потом, после покушения, пресса стала следить за каждым его шагом.
– Еще бы!
– Да, это была редкая удача.
Я посмотрел на Майка и с серьезным видом кивнул, а потом мы оба дружно рассмеялись. Мы-то знали, в чем тут суть. Подобное могло считаться удачей только в репортерском мире, где единственным, что ценилось выше попытки покушения на жизнь президента, свидетелем которой ты стал, было покушение удавшееся. Правда, нужно было еще изловчиться самому не попасть под пули охраны, и тогда ты мог считать, что тебе повезло вдвойне.
Я выбрался из машины и, прежде чем захлопнуть дверцу, снова засунул голову в салон.
– Вот ты и выдал свою подлинную сущность, парень.
Майкл улыбнулся.
– Возможно, – только и сказал он.
Глава 16
Все тринадцать папок были довольно тонкими, но каждая из них содержала разработанный ФБР и фондом протокол-вопросник на пяти страницах, а также несколько дополнительных листов с заметками о характере работы погибшего и свидетельскими показаниями его коллег.
Большинство дел оказались примерно одинаковыми. Профессиональные стрессы, злоупотребление алкоголем, проблемы в семье, подавленное состояние – таковы были стандартные составляющие болезни, которую я впредь решил называть «полицейской депрессией». Основным симптомом ее являлась подавленность, которая – в той или иной степени – встречалась во всех случаях, поражая копов изнутри. Между тем только в полудюжине досье я обнаружил упоминание о том, что непосредственно перед смертью погибший работал над каким-то определенным делом, которое либо упорно не поддавалось разгадке, либо было только недавно ему поручено.
Быстро прочтя заключения, я, в силу разных причин, казавшихся мне достаточно вескими, что называется, с ходу забраковал несколько кандидатур: начал со случая, когда свидетелями смерти оказались несколько человек, и закончил самоубийством при таких обстоятельствах, когда замаскировать убийство под суицид просто не представлялось возможным.
В результате у меня на руках осталось восемь дел, сортировать которые было уже несколько труднее. На первый взгляд – если судить по краткому резюме в конце каждой папки – все они подходили под мою схему. Везде упоминалось о конкретном расследовании, которое тяготило самоубийцу, а кроме этой зацепки да еще стихов По, у меня не было ничего, что помогло бы распознать искомые инциденты. Вынужденный довольствоваться этими двумя критериями, я принялся за работу, надеясь, что мне все же удастся выяснить, какие из этих восьми случаев суицида могут в действительности оказаться тщательно замаскированными убийствами.
Сосредоточив свое внимание на предсмертных записках, я отсеял еще два эпизода: оба самоубийцы в своем последнем письме обращались к близким (один – к матери, а другой – к жене), прося понять и простить их. В этих посланиях не было ни единой строчки, которая напоминала бы цитату из литературного произведения. Отложив в сторону эти две папки, я остался с шестью делами.
В первом же из них я обнаружил записку, состоявшую – так же, как и в случае Брукса и моего брата – всего из одной строчки:
Дорогой мрачной, одинокой, лишь ангелам больным знакомой…
Меня словно бы током ударило. Я схватил записную книжку и открыл ее на той странице, куда под диктовку Лори Прайн выписал отрывок из «Страны снов» Эдгара По:
- Дорогой мрачной, одинокой,
- Лишь ангелам больным знакомой,
- В тот край, где правит ночью черной,
- Воссев на троне, Эйдолон,
- Явился я, пришелец ранний,
- Из мира странной, дикой тайны,
- Из отдаленных и великих
- Пределов сумрачных и тихих,
- Что вне границ и вне времен.
У меня внутри все похолодело. Мой брат и некий Моррис Котит, детектив из Альбукерке, предположительно покончивший с собой выстрелами в грудь и в висок, в своих предсмертных записках цитировали одно и то же стихотворение одного и того же автора. Это не могло быть простым совпадением.
Однако ощущение триумфа и восторга быстро сменилось ослепляющей, лютой яростью. Я ненавидел убийцу, который прикончил Шона и всех остальных. Я ненавидел полицейских за то, что они сразу не поняли правду. Моментально вспомнилось, как отреагировал Векслер, когда мне удалось убедить его в своей правоте. «Какой-то вшивый репортеришка…» – так, кажется, он сказал. Да, для копов я был всего лишь репортеришкой, жнецом на ниве новостей, шакалом из шакалов, и вот я сделал за полицейских их работу. И все же мой гнев питала главным образом ненависть к подонку, который все это инсценировал и о котором я почти ничего не знал. Выражаясь его же собственным языком, я преследовал Эйдолона – морок, бесплотный призрак, который тает в воздухе, не оставляя следов.
Мне потребовался час, чтобы просмотреть оставшиеся пять дел. Из них я отверг два: в одном случае самоубийство произошло в тот же день, когда в Чикаго погиб Брукс, и я посчитал маловероятным, что два преступления, требовавшие, по всей видимости, тщательной подготовки, могли быть совершены одновременно.
Второе самоубийство, в общем-то, подходило под те критерии отбора, которые я для себя определил. Детектив с острова Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк, никак не мог довести до конца дело о похищении и зверском убийстве девочки и, по свидетельству коллег, находился в весьма подавленном состоянии. Хотя он не оставил никакой прощальной записки, я поначалу решил, что этому инциденту стоит уделить внимание, и, лишь дочитав до конца, узнал, что копу, оказывается, все-таки удалось раскрыть преступление и даже произвести арест подозреваемого. Данный случай, таким образом, совершенно мне не подходил, не вписываясь, в частности, в выдвинутую Ларри Вашингтоном и выглядевшую наиболее вероятной теорию, согласно которой первое убийство и убийство копа совершал один и тот же человек.
Итак, помимо дела Морриса Котита, мое внимание также привлекли еще три случая.
Гарланд Петри, детектив из Далласа, покончил с собой двумя выстрелами – в грудь и в лицо. Его предсмертная записка гласила: «Прискорбно, я знаю, лишился я сил…» [8]
Конечно, я не был знаком с погибшим, но мне никогда еще не приходилось слышать, чтобы коп употреблял в своей речи слово «прискорбно». Кроме того, в этой строке мне почудилась какая-то претензия на литературность, и я решил, что это дело мне подходит. Было маловероятно, чтобы полицейский, задумавший самоубийство, оставил такое послание.
Второе досье – заведенное раньше всех прочих, три года назад – касалось некоего Клиффорда Белтрана, детектива из департамента шерифа в округе Сарасота, что во Флориде. Он тоже оставил после себя одну-единственную строку – «Да примет Господь мою грешную душу». Этот набор слов тоже показался мне подозрительным; хотя в нем на первый взгляд не было ничего странного, однако, согласитесь, в устах копа подобная фраза звучала весьма необычно. Любого копа, вне зависимости от образования и жизненного опыта. И я, поколебавшись, добавил Белтрана в свой список.
И наконец, третий случай – дело о самоубийстве Джона Пола Маккаферти, детектива, работавшего в полиции Балтимора, я включил в список, несмотря на то что он вообще не оставил никакой записки. Зато во всем остальном обстоятельства его смерти как две капли воды походили на обстоятельства гибели Джона Брукса. Маккаферти также сделал первый выстрел в пол и только потом засунул ствол оружия в рот. Лоренс Вашингтон считал, что таким способом убийца добивался того, чтобы на руках погибшего остались следы пороха.
Итак, четыре подозрительных случая. Я долго изучал эти дела, просматривал свои заметки и только потом достал из дорожной сумки том с произведениями Эдгара По, который купил в Боулдере.
Это был настоящий «кирпич», в котором издатель, должно быть, собрал все, что вышло из-под пера знаменитого писателя. Заглянув в оглавление, я обнаружил, что одна только поэзия занимает в книге семьдесят шесть страниц. Это означало, что спать я лягу еще не скоро, однако ничто было не в силах ослабить мою решимость. Я только сделал кое-какие приготовления, а именно заказал коридорному термос кофе на восемь чашек и попросил принести несколько таблеток аспирина, чтобы сражаться с головной болью, которая – предвидеть это было нетрудно – набросится на меня ближе к утру, вследствие кофеиновой атаки на мои бедные мозги.
Итак, запасшись всем необходимым, я начал читать.
Я никогда не принадлежал к людям, которые страшатся одиночества и темноты. Вот уже больше десятка лет я жил один-одинешенек, был сам себе хозяин, а в поисках подходящих тем для репортажей мне приходилось ночевать в лесу и в национальных парках, бродить по пожарищам и развалинам домов. Мне доводилось сиживать в машинах на темных улицах, то наблюдая за политиками или гангстерами, то встречаясь с особенно пугливым и осторожным осведомителем. Скажу без ложной скромности: ваш покорный слуга не трус. И все же, вынужден признаться, стихотворения Эдгара По не раз заставляли меня вздрогнуть и почувствовать, как по спине бегут ледяные мурашки. Уж не знаю, в чем тут причина: в том, что я очутился в чужом городе, в номере незнакомой гостиницы, или же в том, что вокруг были разбросаны листы бумаги, где говорилось о смертях и убийствах; а может быть, всему виной – странное ощущение, которое вдруг накатывало на меня: казалось, будто бы Шон, мой покойный брат, стоит у меня за спиной. Я не мог читать эти стихи спокойно еще и потому, что знал, как и для чего были использованы заимствованные из них строки. Так или иначе, ритмичные стансы и мрачные баллады По нагнали на меня такого страху, что я никак не мог от него избавиться, хотя и включил телевизор, дабы создать шумовой фон и отвлечься от мрачных мыслей.
Лежа на кровати и подложив подушки под спину, я зажег яркие светильники по обеим сторонам от изголовья, и все же резкий смех, раздавшийся в гостиничном коридоре, заставил меня подпрыгнуть. Но стоило только мне успокоиться и, погрузившись в уютную мягкость подушек, продолжить чтение (я как раз открыл стихотворение под названием «Загадка»), как вдруг раздался резкий, требовательный телефонный звонок, нисколько не похожий на мягкое курлыканье аппарата, стоявшего у меня дома, и я снова вскочил. Часы показывали половину первого ночи, и я решил, что это звонит Грег Гленн, так как у нас в Денвере еще только-только пробило половину одиннадцатого.
Уже протянув руку к телефонной трубке, я сообразил, что это никак не может быть Грег. Главный редактор был не в курсе, где я остановился.
Звонил Майкл Уоррен.
– Я знал, что ты не спишь, – заявил он, – и мне захотелось спросить, как идут дела. Нашел что-нибудь интересное?
И снова я почувствовал легкое беспокойство – уж слишком много вопросов он задавал и слишком близко к сердцу принимал мою статью. Никто из осведомителей, снабжавших меня информацией, не стал бы так себя вести. С другой стороны, учитывая, чем Майк рисковал ради меня, просто так взять и отделаться от него мне не позволяла совесть.
– Только недавно закончил читать дела, – сообщил я. – А сейчас сижу и перелистываю Эдгара Аллана По. Запугал себя до чертиков, и конца этому не видно…
Уоррен вежливо засмеялся.
– А есть у него что-нибудь подходящее… для наших самоубийств?
Только тут я начал кое-что понимать.
– Послушай, Майк, откуда ты звонишь?
– Из дома, а что?
– Но ты, кажется, говорил, что живешь в Мэриленде?
– Да, верно. Ну и что ж тут такого?
– Это междугородний звонок. Его впишут в счет телефонной компании. Ты не подумал об этом?
Я ни на грош не верил, что Майк может до такой степени забыть об осторожности, особенно в свете его собственных рассказов о ФБР и агенте Уоллинг.
– О, черт!.. – выругался он. – Я… Хотя мне кажется, этого можно не бояться. Вряд ли кто-нибудь станет интересоваться, с кем и когда именно я беседовал. Мы же не на оборонные секреты покушались, чтобы кто-то стал поднимать шум.
– Ну не знаю. В конце концов, тебе виднее.
– Не заморачивайся этим, Джек, лучше расскажи, что тебе уже удалось накопать.
– Я же говорю, что пока еще работаю. Есть тут пара человек, которые, похоже, подходят. Точнее, даже не пара, а чуть больше.
– Ну что же, я рад, что мы рисковали не зря.
Я кивнул и только потом сообразил, что Уоррен не может меня видеть.
– В общем, спасибо тебе, Майк. А сейчас я, пожалуй, вернусь к документам. Уже поздно, а я хотел бы поскорее закончить.
– Ладно, иди трудись. Может быть, завтра, если у тебя будет возможность, ты позвонишь и расскажешь, как дела?
– Не знаю… Лично мне эта идея не очень нравится. Мне кажется, Майк, нам нужно вести себя тише воды ниже травы.
– Ну как хочешь. В конце концов, так или иначе, я прочту обо всем этом в газете. Ты уже договорился со своим главным, чтобы зарезервировали первую полосу? Небось он тебе уже телефон оборвал?
– Нет, он не имеет привычки стоять над душой.
– Повезло тебе с редактором. Ну ладно, работай. И счастливой охоты.
Вскоре я снова погрузился в темные пучины поэзии По, который, хотя и был мертв вот уже сто пятьдесят лет, однако умудрялся даже из могилы наводить на меня самый настоящий ужас. Эдгар По был мастером настроения и ритма. Настроение его неизменно оказывалось мрачным, а ритм – завораживающим, исступленным. Некоторое время спустя я поймал себя на том, что примеряю к себе его полные безнадежности и отчаяния строки. «В печали до срока я жил одиноко, и дух мой блуждал меж теней» [9]. Слова поэта резали душу, как бритва, и казалось, что это было написано обо мне.
Я читал дальше, и печаль По охватывала меня все сильнее и сильнее. Особенно остро я ощутил ее, когда дошел до стихотворения «Озеро».
- Когда же Ночь, царица снов,
- На все бросала свой покров
- И ветр таинственный в тени
- Роптал мелодию: усни! —
- Я пробуждался вдруг мечтой
- Для ужаса страны пустой[10].
Гений поэта очень точно подметил и передал мои собственные страхи и мучительные воспоминания. Протянув свою ледяную руку через полтора столетия, По положил мне ее на грудь, и я корчился от боли, которую причиняла мне моя собственная память.
- Таилась смерть в глухой волне,
- Ждала могила в глубине[11].
Я закончил читать в начале четвертого утра. Мне удалось найти только одно совпадение: строка «Прискорбно, я знаю, лишился я сил…», которую следствие приписывало далласскому детективу Гарланду Петри, на самом деле была позаимствована из стихотворения Эдгара По «К Анни».
Несмотря на все усилия, мне так и не удалось обнаружить, из какого произведения По были взяты предсмертные слова Клиффорда Белтрана, помощника шерифа из округа Сарасота. Я даже подумал, что слишком устал и потому пропустил цитату, однако в глубине души твердо знал, что читал достаточно внимательно. Строчки «Да примет Господь мою грешную душу» просто не было ни в одном из стихотворений По, и мне оставалось только заключить, что эта фраза стала последней искренней молитвой решившегося на самоубийство копа. И я вычеркнул Белтрана из списка, поскольку его последнее письмо, очевидно, было написано им самим.
Мужественно борясь со сном, я продолжал анализировать свои заметки, но так и не решился забраковать случай Маккаферти из Балтимора – уж слишком он походил на дело Брукса. Это обстоятельство, кстати, помогло мне определиться с дальнейшими планами. Закрывая глаза и засыпая, я уже знал, что буду делать, когда проснусь. Я поеду в Балтимор сам и все разузнаю подробно.
Этой ночью меня посетил даний кошмар, который, повторяясь из раза в раз во всех подробностях, преследовал меня всю жизнь. Как и обычно, мне снилось, будто я иду по замерзшему озеру, покрытому синевато-черным льдом. Никаких берегов не видно, линия горизонта слепит глаза неестественной, обжигающей белизной, и я иду, низко опустив голову, чтобы не видеть этого мертвенного сияния. И вдруг слышу пронзительный женский голос, который зовет на помощь. Голос доносится сзади, я оглядываюсь, но там никого нет. Тогда я поворачиваюсь и продолжаю двигаться в прежнем направлении. Один шаг, второй, а на третьем из-подо льда протягивается рука, хватает меня за ноги и начинает тащить к растущей на глазах дымящейся проруби.
Я так и не сумел разобраться, хотел ли тот, кому принадлежала эта рука, утянуть меня под воду или же просто сам пытался выбраться. Много раз я видел этот сон, но так и не узнал ответа.
Все, что я смог рассмотреть на этот раз, так это узкую синеватую кисть, которая тянулась ко мне из-под черной воды. Я знал, кому принадлежит эта рука и что она означает. То была сама Смерть.
И тут я проснулся.
Светильники все еще горели, а телевизор работал. Я сел на кровати и огляделся, спросонок не совсем понимая, где нахожусь и как сюда попал. Выждав, пока страх уляжется, я спустил ноги на пол, выключил телевизор и подошел к мини-бару. Распахнув дверцу, выбрал небольшую бутылочку «Амаретто» и высосал ее прямо из горлышка. Потом я ознакомился с маленькой карточкой, которая лежала там же. Бутылочка стоила шесть долларов – ничего себе цены. Некоторое время я изучал этот грабительский прейскурант, стараясь хоть чем-нибудь себя занять.
В конце концов я почувствовал, что алкоголь начинает действовать, вернулся к кровати и уставился на часы. Четверть пятого. Надо хоть немного поспать. Я юркнул под одеяло, прихватив с тумбочки книгу. Найдя стихотворение «Озеро», я перечел его еще раз, ловя себя на том, что мои глаза раз за разом возвращаются к одним и тем же строкам:
- Таилась смерть в глухой волне,
- Ждала могила в глубине.
И все же усталость взяла свое и сумела победить тревожные мысли. Отложив книгу, я завернулся в одеяло и уснул мертвым сном.
Глава 17
Интуиция подсказывала Глэддену, что задерживаться в городе не стоит, но он просто не мог никуда уехать. Слишком многое надо было успеть сделать. Через несколько часов в отделение банка «Уэллс фарго» поступит телеграфный перевод, и тогда он сможет приобрести новый фотоаппарат. Для Глэддена это была задача первостепенной важности, которую он к тому же не мог решить по дороге во Фресно или какое-нибудь другое место. Следовательно, приходилось пока оставаться в Лос-Анджелесе.
Глядя на себя в зеркало, Глэдден старался привыкнуть к своему новому облику. Теперь его волосы стали черными, да еще вдобавок он со среды не брился, и щеки успели покрыться густой щетиной.
Взяв с тумбочки очки, Глэдден нацепил их на нос. Цветные контактные линзы он выбросил в мусорный контейнер в какой-то придорожной забегаловке, где ужинал вечером третьего дня. Снова посмотрев в зеркало, Глэдден улыбнулся своему отражению. Перед ним был новый человек, совсем не похожий на прежнего.
Потом Глэдден обратил внимание на экран телевизора, где какая-то женщина занималась любовью сразу с двумя мужчинами в позиции, которую обычно предпочитают для случки собаки. Громкость была поставлена на минимум, но Глэдден и так неплохо представлял себе, что за звуки могли сопровождать эту помесь стриптиза и вольной борьбы. Телевизор проработал всю ночь, но просмотр порнофильмов, включенных в стоимость номера, нисколько не возбуждал Глэддена. На его взгляд артисты выглядели недостаточно молодо, да и лица у них были такими, словно вся эта возня успела им смертельно надоесть. Порой какой-нибудь кадр казался Глэддену и вовсе отвратительным, но он не вырубал телевизор. Светящийся экран и мелькающие там обнаженные части тел напоминали ему, что у каждого человека обязательно есть свои грязненькие желания и неутоленные страстишки.
Вернувшись к раскрытой книге, Глэдден стал заново перечитывать стихотворение Эдгара По под названием «Греза». За прошедшие годы он так часто обращался к этому поэту, что теперь знал многие его произведения наизусть, однако ему нравилось видеть напечатанные на бумаге буквы и держать в руках увесистый том. Почему-то – он и сам не знал почему – это действовало на него успокаивающе.
- Среди видений тьмы ночной
- вдруг замерцало предо мной
- погибшей Радости виденье,
- и вдруг, сломив мой дух больной,
- оно распалось чрез мгновенье[12].
Услышав внизу шум подъехавшей машины, Глэдден сел на кровати и отложил книгу. Потом он осторожно подобрался к окну и, отодвинув занавеску, выглянул наружу. Яркий солнечный свет полоснул его по глазам.
Автомобиль, урча мотором, уже стоял на стоянке возле мотеля, и Глэдден понял, что прибыли новые постояльцы. Вскоре он увидел их: мужчина и женщина были уже сильно навеселе, хотя время только-только приближалось к полудню.
Пожалуй, ему пора решиться на вылазку. Во-первых, Глэдден хотел купить свежую газету и почитать статью об Эвангелине. И о себе самом. Во-вторых, надо было зайти в банк, получить перевод и отправляться на поиски фотоаппарата. Если все пройдет удачно и достаточно быстро, у него еще останется время, чтобы попытаться сделать несколько снимков.
Глэдден прекрасно понимал, что чем меньше он будет высовываться, тем ниже вероятность того, что его обнаружат, однако не сомневался, что достаточно ловко замел следы. После мотеля «Голливудская звезда» он уже дважды останавливался в каких-то второразрядных заведениях. Номер в районе Калвер-Сити понадобился ему только для того, чтобы перекрасить волосы в черный цвет. Покончив с этим, он тщательно прибрался, стер все отпечатки и перебазировался в мотель «Бон суар», что на бульваре Вентура. Именно здесь Глэдден и оставался до сих пор. Сорок долларов за ночь и за все остальное, включая три телевизионных канала, по которым круглосуточно гоняли порнофильмы.
В «Бон суар» Глэдден зарегистрировался как Ричард Кидвелл. Именно это имя значилось в последнем удостоверении личности, которое у него осталось. Теперь ему необходимо выйти в сеть и приобрести новые документы. Впрочем, для того чтобы получить их, ему понадобится еще и почтовый адрес, а это значило, что в Лос-Анджелесе придется задержаться даже дольше, чем он рассчитывал.
Глэдден вздохнул и мысленно добавил к перечню вещей, которые следует сделать, пункт об аренде абонентского почтового ящика.
Натягивая брюки, Глэдден еще раз посмотрел на экран телевизора. Он увидел женщину с внушительных размеров резиновым пенисом, пристегнутым к нижней части живота при помощи опоясывающих бедра ремней. Она занималась сексом с другой женщиной. Глэддену стало противно. Он зашнуровал ботинки, выключил телевизор и вышел из комнаты.
Оказавшись на залитой солнцем площадке внутреннего двора, Глэдден поморщился и торопливо зашагал через автостоянку к конторе администрации мотеля, на ходу поправляя на груди белую майку с изображением головы Плуто. Этот забавный пес был его любимым мультипликационным героем, к тому же такая майка всегда помогала ему успокаивать детей, если они начинали бояться. До сих пор это срабатывало.
В офисе мотеля сидела за стеклянной перегородкой неряшливо одетая девица с татуировкой на том месте, где некогда круглилась левая грудь. Теперь грудь обвисла, кожа стала морщинистой и дряблой, а татуировка настолько потеряла первоначальную форму, что ее легко можно было спутать с синяком. На голове девицы красовался огромных размеров белокурый парик, губы пламенели ярко-розовой помадой, а на щеках было столько пудры, что при необходимости она вполне могла посыпать ею кекс. Именно эта особь регистрировала вчера Глэддена.
Проходя мимо, Глэдден просунул в окошечко долларовую банкноту и попросил разменять ее на три четвертака, две монеты по десять центов и одну пятицентовую, так как не знал, сколько стоят газеты в Лос-Анджелесе. В других городах Глэддену случалось платить от двадцати пяти до пятидесяти центов за номер.
– Извини, дружок, у меня нет мелочи, – отозвалась девица таким голосом, словно клянчила сигарету.
– Черт! – с досадой воскликнул он и покачал головой. В этом мире явно не осталось гостиниц, где обслужить постояльца по полной программе считали за честь. – Может, ты все-таки соизволишь порыться в своем кошельке? Мне неохота болтаться по этой вонючей улице в поисках газеты.
– Сейчас погляжу. А ты попридержи язык, дружок. Нечего лезть в бутылку.
Глэдден смотрел, как девица встает со стула. Короткая юбка в обтяжку нисколько не скрывала сеть варикозных вен на ляжках, и он подумал, что вряд ли сможет определить ее возраст. Этой потасканной кошелке могло быть тридцать, а могло и перевалить за сорок пять. Потом он решил, что, стоя к нему задом и низко наклоняясь за кошельком, который разыскивала в самом нижнем ящике шкафа, красотка намеренно демонстрирует постояльцу свои прелести.
Так или иначе, вскоре она повернулась к нему, держа в руках сумку, в которой и принялась рыться. Пока большая черная сумка разевала жабий рот и давилась белой рыхлой рукой, девица смерила Глэддена оценивающим взглядом.
– Ну как? – спросила она. – Возбудился?
– Нет, – нетерпеливо отозвался Глэдден. – Не думаю. Так есть у тебя мелочь?
Девица выгребла из зияющей пасти пригоршню мелочи и стала ее рассматривать.
– Не хами, дружок. У меня только семьдесят центов.
– Давай. – Глэдден подтолкнул к ней свой доллар.
Читать бесплатно другие книги:
