Волна. О немыслимой потере и исцеляющей силе памяти Дераньягала Сонали

Близ побережья Мириссы, 2011 год

Прямо под нашим катером скользят два синих кита. Я перевешиваюсь через поручни и смотрю. В толще пронизанной солнцем воды эти киты и впрямь синие: их бока отливают невероятной, искристой бирюзой. Через мгновение они с оглушительным плеском вырываются на поверхность совсем рядом с нами. Теперь они кажутся серыми. Вдалеке виднеются их сородичи — над водой взлетают и сразу же опадают гигантские фонтаны брызг. Пока мне удалось насчитать одиннадцать китов. Эта парочка, рядом с нами, и не думает уплывать. Они носятся вокруг катера, снова и снова подныривают под него — не то играют, не то грозятся. Еще утром, в порту, я сказала Малати, что наш катерок выглядит очень хлипким. Теперь он и вовсе кажется скорлупкой на волнах.

Но я слишком заворожена, чтобы всерьез испугаться. Никогда раньше я не видела синих китов. Я балансирую на шаткой палубе, подлаживаясь под ритм океана.

Наш одинокий катер качается на темно-синих волнах в двадцати милях от южного берега Шри-Ланки. Вокруг нас нет других судов; земля скрылась из виду несколько часов назад; небо над нами пусто — ни единой птицы. Я думаю о том, что к югу до самой Антарктики тянется бескрайний океан. До дна тоже далеко — две тысячи метров. На такой глубине царит непроглядная тьма; у многих рыб совсем нет глаз. Батиальная, или полуночная, зона. Вик все про нее знал.

Синими китами он просто бредил. Еще бы — тело длиной в три автобуса, один только язык весит как вся слоновья туша, сердце размером с машину! А их родословная? Ведь киты водились на земле шестьдесят миллионов лет назад — но тогда они были похожи на собак. Неужели правда? Пока наш катер, пыхтя, выбирался из небольшой бухты, я вспоминала восторженное изумление сына. «Не надо было лезть на эту посудину», — думала я, грызя имбирное печенье, чтобы справиться с тошнотой. Викрам так ни разу в жизни и не увидел живого синего кита. Не надо мне на них смотреть, если сын не может. Без него это будет невыносимо. Я дорого заплачу за эту экскурсию.

Тоска накатила на меня еще раньше, когда утреннее солнце только начинало пригревать деревянные доски палубы. Стив с Виком непременно расположились бы здесь, на носу. Малли прислонился бы головой к этому поручню. Солнце высветило бы рыжину, глубоко запрятанную в его темных волосах. В этом уголке, куда я зашвырнула свои шлепанцы, должны бы лежать еще три пары. Мы всегда любили утренний океан, тихий и бархатистый. Сейчас я увижу великое чудо, синих китов, а меня придавило горе. Иногда мне удается немного его отодвинуть, загнать подальше. Но не сегодня.

Катер вышел в открытое море. Позади изгибался берег: южный берег, который мы так хорошо знали. Я принялась его разглядывать. На дальнем краю пляжа Мириссы волны с шумом и пеной бились о каменистый утес Гиригала, его еще называли «Скала-попугай». Слева остался залив Велигама — тихий, мелкий, пестрящий рыбачьими лодками и окаймленный желтым песком. Дальше — мыс Дондра с восьмиугольной башней маяка, построенного англичанами в конце девятнадцатого века. Я, наверное, сотни раз говорила мальчикам, что это самая южная точка Шри-Ланки. Впрочем, Малли было наплевать на такие подробности, особенно когда он закатывал истерику, потому что проголодался и хотел исключительно красных бананов. Мы со Стивом планировали в недалеком будущем прикупить домик здесь, на берегу.

После их смерти эти места долго вызывали у меня отвращение. Уж слишком тут нарядные, праздничные бухты и пляжи. Разве эта дешевая, открыточная красота соизмерима с моей болью? Разве может хоть на секунду отвлечь?

Из воды выпрыгнули две серебристые летучие рыбки, качнули хвостами и на миг зависли в воздухе, а затем заскользили над изумрудно-зеленой гладью, раскрыв плавники, словно прозрачные крылышки. Катер накренился, закачался. Мы просидели здесь уже часа два, а киты еще не появлялись. Солнце стояло в зените, превращая воду в жидкое золото.

Мы с моей подругой Малати немного поболтали с Раджешем — капитаном и рулевым нашего суденышка. До недавнего времени Раджеш был обыкновенным рыбаком, как его отец, дед и прадед. Но несколько лет назад кто-то обнаружил, что в этих водах пролегает миграционный путь синих и спермацетовых китов. Теперь в начале года, когда еще не дуют муссоны, Раджеш возит туристов полюбоваться китами. Он рассказал нам, как однажды нырял среди китов. Затем неподалеку от нас прошло грузовое судно, направляясь на юг. Раджеш велел покрепче держаться за поручни, потому что за кораблем будет большая волна, и оказался совершенно прав. Он лихо переложил штурвал и удержал катер на месте — сильный, ловкий, умелый моряк с интригующим шрамом на щеке. Видел бы Стив, какое впечатление он на меня произвел.

Когда вдали над водной гладью взлетел первый китовый фонтан, катер прибавил ходу, а я мысленно перенеслась в нашу лондонскую гостиную. Вот мы с Виком сидим на красном диване и смотрим «Голубую планету». Я слышу, как сын восхищенно ахает, когда на экране появляются два синих кита, невероятно огромных даже при съемке с высоты птичьего полета. Вот он все яростнее теребит волосы, глядя, как они рассекают толщу воды и уходят на глубину. И чем ближе наша посудина подходила к китам, тем сильнее хотелось, чтобы они исчезли: «Нет-нет, я не смогу смотреть на китов без Вика. Я этого не вынесу».

Но впереди, в нескольких милях от нас, показался еще один фонтан, и меня охватила жажда нового и чудесного. Синие киты! Затем у меня в голове заиграла музыка из «Голубой планеты» — почти симфоническая тема китов в исполнении оркестра Би-би-си. Я поежилась и принялась выяснять отношения со своей памятью: «Оставь меня в покое, дай хоть немного отдохнуть».

Теперь мы с Малати вцепились в перила и зачарованно уставились на двух гигантов, скользящих рядом с катером. Мы забыли обо всем на свете. Вот они, прямо перед нами, — самые большие существа, когда-либо обитавшие на Земле, и, пожалуй, самые загадочные. Раджеш заглушил двигатель. Волны тихонько заплескали о борт катера.

Когда видишь такую махину, трудно даже осознать и осмыслить ее величину. Двое китов с легкостью носятся вокруг нашего суденышка; каждое их движение исполнено грации и подчинено загадочной, непостижимой цели. Какое величие, какая сила, какое откровение! Меня охватывает радость, даже благодарность за то, что я здесь.

Теперь я жадно вбираю каждую деталь. Я упиваюсь этим волшебством, хочу насладиться им сполна — быть может, вдвойне остро оттого, что Вика нет рядом. Я вглядываюсь в океан, как смотрел бы мой сын. Вон там вода бурлит и как будто вскипает — в пенной массе проглядывает голова, похожая на купол древнего храма. Кит дышит, со свистом выкидывая над собой фонтан брызг. Теперь я хочу увидеть побольше, хочу, чтобы голова поднялась повыше и можно было рассмотреть гигантскую складку рта. А еще лучше, если бы кит всплыл целиком! Но мои надежды не сбываются: вскоре голова погружается снова.

Эти киты тщательно оберегают свою истинную мощь от любопытных глаз и не спешат предстать перед нами во всей красе. Вот один из них проносится под водой, и я вижу яркие голубые вспышки там, где солнечные лучи касаются исполинского тела. Вот еще один вырывается на поверхность, но не весь: голова тут же погружается снова, уступая место выгнутой дуге спины. По скользящему, плавному движению невозможно догадаться, как огромна и тяжела его туша. Исполины морей хранят свои тайны. Мне остается лишь домысливать их очертания.

Раджеш с командой говорят, что в этих водах китов не видели уже несколько дней — с тех пор, как на Фукусиму обрушилось цунами. Наверное, на них как-то подействовало землетрясение. Японское цунами было пять дней назад, и я не могла оторваться от новостей. Они приводили меня в ужас, и все-таки мне хотелось посмотреть на неумолимую черную воду, которая сметала на своем пути целые города. «Так вот, значит, что это было», — думала я, глядя, как волны хоронят под собой японские дамбы. Вот что пришло за нами. Вот что мотало меня как щепку. Тогда у меня не было возможности оценить масштаб. Сейчас тот же самый океан смотрит на меня невинным, лазурным взглядом. Какая метаморфоза.

Интересно, где были эти киты, когда волна пришла за нами? Здесь, в этих водах? Почуяли ли они что-то странное? К нам подплывает еще один великан, прежде державшийся на расстоянии. Я слышу громкое низкое мычание: выдох. Теперь кит втягивает воздух в себя. Над водой разносится печальный, протяжный всхлип.

Я молчу. Теперь я сижу на сырой подушке прямо на палубе катера, уже не испытывая потребности разглядеть каждое движение китов. Смятение улеглось. Я больше не боюсь смотреть на китов без Вика. Мне больше не нужно шарахаться и закрываться от воспоминаний. Красота и чистота этих великолепных существ лечит мне душу, и я радуюсь покою. Затем снова бросаю взгляд за борт. Поразительное зрелище: кит испражняется. Мощная красная струя понемногу сливается с голубой водой. Ах, Вик, тебя бы сюда. Погляди, сколько криля.

Я хочу навсегда остаться на этом катере. Меня убаюкивает морской ветерок и легкая качка. В бескрайнем просторе мне тепло и уютно. Синие киты кажутся ненастоящими, невозможными, непостижимыми, но среди них боль ненадолго меня отпускает. Почему-то на этом суденышке я могу принять и собственное неверие в то, что случилось, и немыслимую правду моей утраты, которую часто приходится искажать и затушевывать, чтобы вынести — чтобы можно было готовить еду, читать лекции, чистить зубы. Быть может, увиденное чудо природы отомкнуло мне сердце. Или эти невероятные синие киты и впрямь меня околдовали?

Кажется, я сплю: небо и море сливаются в дремотной голубой дымке. Рядом с нами ныряет кит, и я впервые вижу, как над водой вздымается огромный хвостовой плавник. Погружение занимает считаные секунды, но для меня время течет как в замедленной съемке. Вода, падающая с хвоста, словно бы застывает сталактитами.

И я вспоминаю другой, не мой сон. Через несколько месяцев после волны Анита рассказала мне про сон, который приснился Кристиане. Тогда ей было восемь лет, и она никак не могла понять, что случилось с ее друзьями. Однажды утром за завтраком девочка заявила, что Вик и Малли вернулись домой. Оказалось, что она говорит про сон, который приснился ей накануне. Кристиана видела Вика и Мала: держась за руки, они выходили из моря.

Китовый хвост бьет по воде и скрывается в ее голубой толще. Вот и все, он ушел на глубину, уплыл от нас. Еще какое-то время я вижу пенный след от его хвоста, но вскоре и он исчезает. Благостный утренний штиль кончился. Уже полдень, волны становятся все выше, катер кидает из стороны в сторону.

Мы разворачиваемся к берегу, и я признаюсь Малати, что для меня синие киты уже давно связаны со Стивом. Это был один из первых разговоров, после которых я стала воспринимать его уже не только как вечно поддатого юнца с рабочих окраин Лондона, умудрившегося поступить в Кембридж. Стив рассказал мне, как шестилетним мальчиком впервые попал в Музей естественной истории. Это была школьная экскурсия. Он вошел в зал морских млекопитающих, понятия не имея, что его там ждет, и увидел модель синего кита в натуральную величину. Это зрелище так его потрясло, что из глаз хлынули слезы. Никогда прежде он не испытывал такого восторга, да и вообще не подозревал, что в мире бывают подобные чудеса. Он мало что видел за пределами своего района — и вдруг такое откровение! Но ему сразу стало страшно: он знал, что одноклассники, если заметят хоть одну слезинку, долго будут над ним издеваться. По понятиям их школы мальчикам не полагалось плакать из-за китов. Даже в шесть лет.

Когда мне было восемнадцать и я собиралась в Кембридж, мама очень переживала, что мне придется есть безвкусную английскую пищу, и старалась научить меня готовить дхал. Но я терпеть не могла лук — с того самого дня, как тетушки заперли трехлетнюю меня в бабушкиной кладовой (кажется, за то, что не давала им отдохнуть после обеда). Полутемная комната была вся заставлена корзинами с мелким красным луком. После этого я не могла есть лук сырым и даже прикасаться к нему. Если где-то в доме на полу валялась луковая шелуха, я звала кого-нибудь, чтобы ее убрали. Других страхов у меня не было. Я впервые в жизни уезжала со Шри-Ланки. До этого я никогда не жила отдельно от родителей. Я расставалась со школьными подругами, которых знала с тех пор, как нам исполнилось по четыре года. Но почему-то я совсем не беспокоилась. Мне легко давалось все, что было важно в том возрасте, — учеба, дружба, флирт, — и я точно знала, что не пропаду. Вместо меня волновалась бабушка. Каждое утро, хорошенько отругав слуг за то, что помяли жасмин, который она велела нарвать, бабушка зажигала масляный светильник, подносила мятые цветы каменному Будде и молилась, чтобы я не вышла замуж за ali wandura — обезьяну-альбиноса, то есть белого мужчину.

Моя первая зима в Кембридже — зима 1981 года — выдалась такой снежной, что моя уверенность в себе несколько пошатнулась. Я в ужасе разглядывала заметенную Хантингтон-роуд. Чтобы попасть на занятия, мне надо было проехать две мили на велосипеде по этой снежно-ледяной каше. Мои новые друзья были очень терпеливы. Они ехали по обе стороны от меня и страховали, когда мой велосипед начинал вилять. Мы — юные экономисты из Гёртон-колледжа — быстро стали неразлучны и передвигались исключительно стайкой. Когда я только познакомилась с Дэвидом и Аланом, они заявили, что приехали в Кембридж «покорять высоты науки», но несколько месяцев спустя мы с Дэвидом на пару убегали с лекций, чтобы послушать «Нашу мелодию» на «Радио-1». Лестер, который был на курс старше нас, иногда пытался скрыть восточнолондонские корни, неубедительно притворяясь нигерийским принцем. Клайва мы все очень уважали за то, что не пошел в университет сразу после школы, а отправился в Мексику и целый год зарабатывал там игрой на флейте. Сеок приехала из Сингапура; мы с ней были единственными иностранками в нашей группе. Она не только ездила на велосипеде лучше, чем я, но и ходила в черной одежде и полной боевой раскраске готов. Я носила ярко-синий пуховик, подаренный одной из тетушек, и напоминала человечка с рекламы шин Michelin.

В тот первый год мне многое пришлось освоить. Кейнсианская критика монетаризма — это ерунда по сравнению с «Жизнью Брайана», первым эпизодом из «Монти Пайтона», который мне довелось посмотреть. Я не понимала половину шуток. Я заставила себя увлечься группой The Clash, потому что ее слушал Дэвид, и даже купила их альбом Combat Rock. Вскоре мы с друзьями заболели политикой — левого толка — и принялись ночи напролет обсуждать грядущий кризис капитализма. Во время протестов против урезания социальных программ при повальной безработице я швыряла яйца в сэра Джеффри Хау. Помню, что на юноше, который сражался бок о бок со мной, были брюки в яркий горошек.

Когда я перешла на второй курс, в Кембридже появился Стивен. Он тоже поступил на экономический факультет Гёртон-колледжа. «А здесь часто идет дождь?» — это были первые слова, которые я от него услышала. Только он сказал не дождь, а дощщь, даже почти дочь, и я уставилась на него, вытаращив глаза. Он стоял прямо за мной в столовской очереди — высокий тощий восемнадцатилетний парень с деревянным подносом в руках. Увидев мой недоуменный взгляд, он повторил вопрос, на сей раз покраснев от смущения. Наконец я поняла, подивилась неоригинальности вопроса и буркнула что-то неразборчивое, а затем повернулась к парню, который стоял рядом, — он назвался Кевином — в надежде на более интеллектуальную беседу. Стив потом признался, что посчитал меня самовлюбленной дурой.

Стив и Кевин крепко держались друг за друга, постигая тонкости жизни в Кембридже. Для них, ребят из рабочих кварталов, здесь все было в новинку. Стив вырос на задворках Восточного Лондона, а Кевин — в городке Бэзилдон графства Эссекс. На посвящении в студенты, представляясь декану колледжа, Стив подтолкнул Кевина локтем и начал:

— Мы тут с корешем…

— Правильно говорить «мы с моим другом», — перебил его декан.

Кевин одергивал Стива: «Не-не, брат, не делай так, не надо», когда тот пытался выловить и пожевать листья зеленого чая, который наливал им преподаватель экономической истории во время посиделок на кафедре. В те дни Стив носил косуху, мартинсы и фанатский шарф в цветах клуба «Вест Хэм Юнайтед». Однако образ крутого парня сразу рассыпался в пух и прах: шарфик был бабушкиного производства и на нем красовалось крупно вывязанное имя Стивен, как у пятилетнего карапуза.

Стив с Кевином быстро стали главными комиками нашей компании. Упиваясь безнаказанностью, они уморительно изображали колоритных персонажей со своих улиц — дома их, конечно, отлупили бы за такие шутки. Поэтому они представляли вора, который украл у соседа телевизор и поставил прямо у себя в гостиной, хотя сосед был его приятелем и частенько заходил поболтать, а может, — как знать — и посмотреть детективы. Или этаких «дерзких ребят», шатавшихся по улицам, цеплявшихся к прохожим, нарываясь на драку: «Чё смотришь? Чё вылупился?» А еще восходящих звезд английского преступного мира — будущих грабителей и громил со своим кодексом чести, состоявшим из одного-единственного правила: никогда и ни за что «не сдавать легавым» ни друзей, ни врагов. Тогда я впервые в жизни услыхала диалект кокни и узнала про рифмованный сленг лондонской бедноты.

Каждый вечер Стив с Кевином напивались; их рвало то с моста Тринити, то просто из окна. Я держалась от них подальше. «Ее высочество. Гляди, она нами брезгует!» — дразнили меня они. «Пустоголовые мальчишки. Мозгов еще не нажили», — думала я.

Так что я совсем не пыталась привлечь внимание Стива, когда каждое утро шлепала по коридору, куда выходили двери всех наших комнат, в полупрозрачной белой курте[28], надетой на голое тело. Я просто шла в ванную. Однако мои дефиле подвигли его заявиться ко мне в комнату с томиком Китса и устроить поэтические чтения. Книга была заляпана какой-то смазкой — он брал ее с собой, разъезжая по Европе в отцовском грузовике. Стив рассказал, как читал «Ламию» Китса, сидя на перевернутом ящике посреди какого-то склада в Милане, и даже грохот погрузки и разгрузки не мог отвлечь его от превращения Ламии-змеи в женщину: «Изогнутое тело запылало окраской огненной, зловеще-алой…» Он несколько раз прочел мне строки: «На ложе, как на троне, в тишине любовники покоились счастливо…»[29] — из той же «Ламии». «Да уж, тонкий намек», — подумала я.

Но у него были блестящие черные волосы, которые вечно падали на лоб, темные глаза необычного разреза и острый подбородок. Славный мальчик. Поэтому я радовалась возможности иногда побыть вдвоем, без Кевина и остальных друзей. Мы подолгу гуляли в полях, где паслись подопытные бычки ветеринарного колледжа — угрюмые, со странными большелобыми головами. В сумерках мы возвращались домой через спортивные площадки колледжа Сент-Джонс. Я никак не могла привыкнуть к тому, как осенними вечерами рано темнеет в Англии. Озябнув, мы бежали в буфет при главной библиотеке, где можно было купить горячих пышек. В том году у нас было много скучных предметов, и я с удовольствием бросала «Теорию стоимости и цены» Пьеро Сраффы, чтобы побродить со Стивом среди стеллажей северного крыла, листая памфлеты о салонных играх в британских колониях или книги о знаменитых преступниках Ист-Энда — например, близнецах Крэй. Стив рассказывал, что недалеко от их дома, в Уайтчепеле, до сих пор сохранился паб «Слепой нищий», где братья Крэй однажды кого-то пристрелили.

У него вообще было множество историй о семье, детстве, о том Лондоне, который он знал. Стив вырос в районе Мэнор-парк на окраине Восточного Лондона. Именно там он допоздна гонял мяч со своим братом Марком и болтался с приятелями у стен местной кондитерской фабрики, представляя, какие сокровища таятся внутри. Они ели помидоры-дички, выросшие на берегу Родинг-ривер — мелкого притока Темзы — у самых канализационных стоков, и лица у них покрывались красными пятнами. Отец грозился переломать Стиву ноги, если увидит, что тот все время болтается на улице. Стив, конечно, знал, что отец его и пальцем не тронет, но был благодарен за угрозу. Она давала предлог остаться дома и сделать уроки, когда друзья в очередной раз звали пойти пошвырять пустые бутылки в стену заброшенного здания за углом. «Не сегодня, парни, а то мне башку оторвут».

Из-за постоянных отлучек мужа-дальнобойщика мать Стива Пэм по большей части воспитывала четверых детей одна. Делала она это громко и жизнерадостно. Когда Стив был маленьким, она во весь голос жаловалась соседкам в прачечной, что у него торчат уши, и Стиву хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Хотя вся жизнь Пэм протекала в Восточном Лондоне, мировая история и политика вызывали у нее живейшее любопытство. Из всех ее детей только Стив обращал внимание на интересы матери. Школьником он часто проводил вечера лежа на диване, головой на маминых коленях, и объяснял ей систему французского парламента и испанский переход от монархии к демократии. Другой страстью Пэм были любовные романы — она проглатывала по книге за вечер, — и Стиву с его сестрой Джейн поручалось дюжинами закупать их по дешевке у букиниста на Грин-стрит.

Они забегали за книгами по дороге в Аптон-парк, куда ходили смотреть субботние матчи «Вест Хэма». С тех пор как Стиву исполнилось семь, Джейн, которая была на пять лет старше, водила его на футбол. После игры дети навещали бабушку — она жила возле стадиона, в захламленной квартире над китайским ресторанчиком. Бабушка всегда говорила Стиву, что он очень способный и пошел в ее сестру, которая была «самой умной женщиной в Рангуне». В Рангуне муж сестры управлял скотобойней, а сама она проводила дни за игрой в теннис и светскими визитами.

Мне очень нравилось, как Стив рассказывает о семье, — столько сюжетов, столько деталей, столько нежности и смеха. По сравнению с этим мои детские истории казались довольно пресными. Я рассказала ему, как меня впервые отвели в кино — в пять лет, на «Мою прекрасную леди». С половины сеанса пришлось тащить меня домой, потому что я громко завыла от ужаса, когда Элизе набрали горячую ванну. На Шри-Ланке мы всегда принимали прохладный душ, и я решила, что ее хотят сварить заживо. Эта ванна напугала меня даже больше, чем клоун на ходулях, который выступал у нас на улице раз в неделю, днем, когда мама ложилась вздремнуть, а я играла во дворе.

Несмотря на первую робкую пробу подката с дождем, Стив быстро проявил здоровую уверенность в себе. Он жил в мире с собой и никогда не нервничал по пустякам. К учебе он подходил вдумчиво, спокойно, без лишней суеты, с легкостью выделяя самое важное из непосильных списков литературы, которыми нас загружали. Конспекты у него всегда были аккуратные, емкие и дельные.

Стив поступил в Кембридж из третьесортной школы с чудовищно низким академическим рейтингом. Лет в шестнадцать многие его одноклассники считали, что Гитлер — это какой-то немецкий музыкант. Каждый день к концу уроков подъезжали полицейские наряды — старшеклассники-прогульщики караулили у выхода тех, кто провел день, громя классы и терроризируя учителей, и устраивали бой «стенка на стенку». Кроме Стива и его друга Лестера, никто из этой школы не пошел в университет, зато многие отправились за решетку. Услышав, что Стив попал в Кембридж, один из самых «тертых» его соучеников решил, что это название тюрьмы, и начал расспрашивать, сколько там человек в камере и прилично ли кормят.

К школьному бедламу Стив относился философски и даже извлекал из него пользу. Ему доставалось все внимание педагогов. Еще бы, единственный ученик, которого действительно можно чему-то научить! Разумеется, он всегда был круглым отличником. Удивительное дело, но школьные хулиганы его не травили: уважали за то, что хорошо играл в баскетбол. Кроме того, его белым ровесникам было приятно, что «один из них» добился такого успеха. Отличниками в их школе обычно становились ребята из индийских и азиатских семей. В конце семидесятых — начале восьмидесятых идеи белого супрематизма были очень популярны у молодежи из неблагополучных районов. Тревогу из-за всеобщей озлобленности и нетерпимости Стив изливал в юношеских стихах о порочной душе большого города.

По воскресеньям в Кембридже мы с ним иногда ходили готовиться к занятиям куда-нибудь на луг или в сад, прихватив с собой бутылочку вина. В те дни я еще не прониклась очарованием английской природы и часто жаловалась на скуку: мол, не хватает диких слонов. На это Стив заявлял, что, в отличие от меня, способен разглядеть красоту где угодно. Он рассказывал, как любовался ярко-красными, озаренными рассветным солнцем стенами кирпичных домов их квартала, когда рано утром катил на велосипеде по Ромфорд-роуд, доставляя газеты.

Несколько раз в семестр мы всей компанией ездили автостопом из Кембриджа в Лондон. Там мы ходили в читальный зал Британской библиотеки, а еще на кладбище Хайгейт — из почтения к Карлу Марксу. Наша подруга Сеок открыла нам жареную утку с рисом по-кантонски в ресторане Kai Kee на Уордор-стрит. В один из этих приездов и зародилась негасимая любовь Стива к бронзовой статуе шри-ланкийской богини Тары в Британском музее. В другой раз, промозглым декабрьским днем, он несколько часов таскал нас с Сеок по своему району, надеясь отыскать куклу «Экшенмен», которую сам же и закопал где-то под деревом, когда ему исполнилось шесть лет. Было холодно и пасмурно. «И что за чушь он мне наплел про пламенные кирпичные стены?» — я не на шутку обиделась и, конечно, надулась.

Но на следующее утро, когда Стив пришел ко мне в комнату и сел на кровать, я сама обняла его и поцеловала — чтобы избавить от хлопот и не вынуждать снова цитировать Китса. Он жадно набросился на меня, но потом почему-то сказал: «Сейчас вернусь!» — и сбежал. Позже я узнала, что это за пауза была. Он бросил меня, чтобы рысью домчаться до комнаты Кевина, побарабанить ему в дверь и похвастаться: «А я целовался с Сонал!» — а затем насладиться реакцией друга. Кевин шутливо ткнул его кулаком в бок и опрокинул на пол: «Ну ты даешь! Везучий засранец!» Если бы я знала, что он устроит из-за нашего поцелуя, ни за что не пустила бы его обратно к себе в то декабрьское утро. Но он примчался назад. И остался надолго.