Владыка Ледяного Сада. Носитель судьбы Гжендович Ярослав

– Ничего нет, – простонала перепуганная Цифраль. – У них это внутри! Заперто в организме!

– Заперто, да? Просканируй-ка вон ту кровь!

– Есть! – пискнула она. – И немало.

Драккайнен развернулся и отклонился назад, избегая косого удара, а потом пинком сломал шипастому колено и рубанул в запястье, по сухожилиям. А потом отбросил серп, присел и обеими руками собрал дымящуюся кровь из лужи и снег, превращенный в рыжую грязь.

– Perkele lamitaa! – рявкнул Вуко и выбросил руки в сторону противника, держа перед глазами картинку частичек воды, рвущихся связей и весьма реактивных атомов водорода, соединяющихся в частицы, в окружении газообразного кислорода, насыщенного энергией.

Вспыхнуло, шипастый свалился с горящим лицом, из его раны на боку рванул огонь. Драккайнен обернулся к остальным, и в каждой руке он держал танцующее, рвущееся пламя.

– Ну, давайте, уроды, – сказал. – Make my day,[10] панки.

Грохнуло. Из руки его ударила струя огня. Один из Отверженных превратился в факел, он бился на брусчатке и горел, ангел прокатился по стене, издавая испуганный визг и пытаясь погасить пламя, бьющее из его ран, как из сопел реактивного самолета. Безрезультатно. Каждая капля крови сразу же взрывалась газолином и поджигала следующую.

Оленеподобный рванул в сторону выхода из улочки как болид. Варфнир и Грюнальди одновременно уступили ему дорогу и рубанули по ногам, а потом, все так же одновременно, пробили грудную клетку и, ухватив за рога, приволокли к Драккайнену и бросили у его стоп. Он склонился и зачерпнул побольше снега с кровью.

– Жри! Kusipaa!

А потом развернулся, тяжело дыша, и взглянул на паренька, который так и не отложил свой посох, но смотрел на них широко открытыми глазами.

Вуко стряхнул голубые огоньки с пальцев, вытер ладонь чистым снегом и нашел свой нож.

– Ты пел, парень. Hablas espaol, muchacho?[11]

Юноша сморщил брови, но ничего не ответил, как не стал и опускать посох, держа тот обеими руками, свободно, одними большими пальцами, а под мышкой у него посверкивал клинок. Он перескакивал по ним взглядом, глядя примерно в центр корпуса.

– Откуда ы знаешь эту песенку? – спросил Вуко. А потом, напрягая память и разум, спросил еще раз, на топорном амитрайском.

– Это молитва, отгоняющая демонов и усыпляющая Скорбную Госпожу. Быть может, ты был в ее долине? – ответил парень на том же языке.

– Я плохо говорю по-амитрайски, – тщательно выговорил Драккайнен. – Знаешь язык мореходов? Откуда взял песенку? Страшно важно.

Юноша чуть распрямился и поднял копье, очень медленно воткнул его в брусчатку и повторил то же самое на языке Побережья Парусов.

– Я и не знал, что ты так любишь музыку, – просопел Грюнальди, а потом снял свою кожаную шапочку и вытер вспотевший лоб.

– Парень, кто такая Скорбная Госпожа? Ты ее видел?

Он кивнул.

– Раз видел. Что у тебя с ней общего? Ты тоже Песенник? Ты сжег Отвергнутых Древом.

– Я прибыл забрать ее домой. Ее и нескольких других.

– Забрать домой? Куда?

– Далеко, – ответил Драккайнен, не пойми отчего понявший вдруг, что происходит нечто небывало важное. – В страну, которая лежит очень далеко отсюда. Туда, откуда они пришли. Знаешь, где она находится? Сумел бы меня туда провести?

Парень выпустил посох, а потом сполз по стене и замер так, скорченный.

– Ты упал вместе со звездой? – спросил он с усилием. – С огненной звездой, слетевшей по небу в конце лета в прошлом году? На побережье?

Драккайнен сглотнул слюну.

– Да. Я упал со звездой Отчего ты плачешь?

– Я одолел очень далекую дорогу, чтобы с тобой встретиться, – глухо обронил парень. – Многие погибли, чтобы я сюда добрался. Я Носитель Судьбы, и полагаю, у меня есть что тебе сказать. От этого зависит судьба неисчислимого количества людей. Да, я знаю, как попасть в ее долину и проведу тебя туда, но сперва ты должен выслушать все, что я хочу тебе рассказать, а это может оказаться долгой историей.

– Полагаю, что у нас есть немного времени, – осторожно сказал Драккайнен. – Пойдем с нами. Ты должен выкупаться, поесть и успокоиться. Там, где мы живем, безопасно, а ты поселишься вместе с нами.

– Кто это? – спросила Сильфана.

– Не знаю. Но мне кажется, то, что знает этот парень, – важнейшие вести в мире. Он идет с нами и даже волос не может упасть с его головы, пусть бы на нас бросились все безумцы в Кавернах.

– Я тут довольно долго живу, – сказал парень и поднял с земли свою каску. – И умею пройти по этому району. Не нужно обо мне волноваться. Меня зовут Филар, сын Копейщика. Здесь называют меня Фьялар Каменный Огонь.

– Нужно. Ты ценный, – сказал Драккайнен твердо.

– Там, где я живу, у меня есть вещи. Я хочу их забрать, а потом охотно пойду с вами.

Они вошли вместе с ним в дом, где в довольно большом, освещенном газом зале, поделенном перегородками на клетушки, Филар нашел свою, с плетеным матом на полу и не то корзиной, не то рюкзаком. Они молча смотрели, пока он упаковывался методичными, экономными движениями, и только Сильфана помогла ему, свертывая мат и снимая сушащуюся на веревке одежду. Последнее, что он упаковал, – железный шар размером с крупную сливу. Юноша тщательно завернул его и положил наверх, под крышку.

* * *

Парень прекрасно понимает, что такое ванна, вентили тоже его не смущают. Спалле спускается вниз, в место, которое сложно назвать как-то по-другому, чем «рецепция», и заказывает ужин. Проносят тот через полчаса, но Филар все еще сидит в ванной и оттуда слышен плеск воды: похоже, что в Кавернах у него не было частого доступа к такой роскоши. Может, стоит добавить, что он едва ушел живым, а подобный опыт отчего-то изматывает человека.

Наконец он выходит, переодетый в потрепанную, но чистую одежду, и садится за стол, принеся собственные столовые приборы. Люди Огня используют только ножи, а едят обычно пальцами, разве что имеют дело с супом – тогда берут ложки. У Филара же есть специальный ножик с раздвоенным кончиком, который он использует с большой ловкостью, как вилку, а еще что-то вроде широкой песеты, которой он пользуется, как палочками. Мы сидим вокруг стола, я проталкиваю куски сквозь перехваченное горло и мне хочется встряхнуть мальца и выбить из него все, что мне нужно, но я ведь обещал выслушать его рассказ. В этом мире любой рассказ – дело совершенно святое. Кино, книга и театр в одном флаконе. У нас истории не пробуждают такого интереса. Мы ими пресыщены, перекормлены, мы к ним имунны. Мы ими дышим и говорим.

Потому я жду. Договор есть договор. В отеле Фьольсфинна все же готовят куда лучше, чем в тавернах.

Мои люди наблюдают за операциями Филара со столовыми приборами, словно за выступлением иллюзиониста, Сильфана вдруг вспоминает, что она сестра стирсмана, а потому начинает придерживать мясо кончиками пальцев, закрывать рот, пока жует, а к тому же время от времени вытирает ладони о платье. Версаль в полный рост.

Чтобы убить время, мы коротко рассказываем, кто мы такие и что намереваемся делать. Он слушает внимательно и время от времени кивает. Он кажется удивительно серьезным для своего возраста, у него множество мелких шрамов, и мне кажется, что он много чего повидал. Есть в нем нечто особенное. Он необычный молодой человек.

Филар наконец вытирает рот салфеткой, выпрямляется, а потом сует руку за пазуху и вынимает небольшую трубку с головкой из зеленоватого камня и с плоским чубуком, похожую на миниатюрный индейский калумет. Я окаменеваю от удивления, глядя, как он вынимает мешочек из мягкой кожи и расшнуровывает его.

Я вытягиваю свой «дублин» и кладу на стол. Парень чуть приподнимает брови и спрашивает, не хочу ли я его бакхуна, а мне хочется его радостно обнять, и я понимаю, что собрало нас вместе предназначение.

Я нюхаю, растираю в пальцах. Листья светлые, крупно нарезанные. Пахнут чуть как «берли», но есть в них и сладковатые нотки арабских табаков для кальянов и специи, липкая присадка. Я очень осторожно раскуриваю, и на губы мои выползает улыбка. Это не совсем табак, естественно, нет, но это нечто очень похожее. Достаточно похожее, чтобы решить: эта планета и вправду может быть заселена.

Я подаю парню горящую лучину, которую разжигаю в камине. Филар откидывается на спинку кресла, минутку пыхает, водя по нам взглядом, а потом начинает говорить.

Продолжается рассказ до поздней ночи, когда нам приходится лечь спать, а сразу после завтрака парень продолжает. Говорит складно, старательно строит фразы, потому я стараюсь не прерывать и не задавать вопросов, по крайней мере, пока он не закончит. Ему часто не хватает слов на языке Побережья, он тогда переходит на амитрайский, мне приходится помогать и переводить, и это длится долго, но зато оказывается, что с моей памяти снимается блок, и я вспоминаю все больше слов.

Когда он заканчивает на том, что сел в ладью, которая должна была высадить его в устье, но не слишком грубо, однако все же насильно довезла его до Ледяного Сада, я не могу усидеть на месте. Все отправляются подремать на сиесту, а я сижу за столом и думаю. Слишком многое нужно обмыслить. Ситуация, которая вчера казалась мне просто сложной, теперь превращается в адскую китайскую головоломку. Теперь это конкурс акробатического рок-н-ролла на минном поле. Еще я думаю об этом удивительном парнишке, который за неполные два года сумел побывать императором – властелином мира, бродягой, невольником, портовым работником, жрецом, шпионом, охранником каравана и бог знает кем еще. Который пользовался пятью именами, десятки раз пытались его убить разнообразнейшими способами, он стоял против чудовищ, Деющих, убийц, воинов – и все еще жив. К тому же он – законный наследник императорского трона, что тоже может иметь значение.

Канарейка находит Фьольсфинна в теплице. Под хрустальной крышей тянутся ряды саженцев, король сидит за базальтовым столом и с неудовольствием оглядывает маленький фиолетовый корнеплод, который удерживает в деревянных щипцах. Обычно меня заинтересовало бы, что он делает, но не сегодня. Он снова начал отпускать седую бороду, которая превращает его в сюрреалистического короля Лира.

– Фрайхофф в Амитрае, – говорю я без вступления. – Захватила власть над величайшей империей на континенте и проводит там массовые социальные эксперименты. А потому – против нас играет не только ван Дикен, но и нечто вроде монгольской – или китайской – империи, настолько же готовой перевернуть мир вверх ногами. Я также локализировал Пассионарию Калло. Она довольно недалеко, в горах к югу от Пустошей Тревоги, вот только она сбрендила. Погрузилась во что-то вроде магической кататонии и контролирует всю долину. Расклад сил слегка изменился, профессор Фьольсфинн, и что бы вы там ни говорили, у нас у обоих проблемы.

– Амитрай далеко, – отвечает он слегка нетерпеливо. – Они сюда не доберутся.

– Твои коллеги не обращают внимания на такую ерунду, как возможное и разумное. Они ведь боги, верно? Проблема не в том, что сделают, проблема в том, что попытаются сделать. И как полагаешь, отчего так? В этой ситуации конфронтация между теми двоими неизбежна. Две оставшиеся силы, Калло, ставшая депрессивной богиней в спячке, и мы, в этом нашем базальтовом Диснейленде, тоже участники игры. То, что оба они попытаются проглотить. Речь идет о запасе песен богов. Нечто, рядом с чем обогащенный уран стоит не больше овощного желе.

– Минутку… Откуда ты все это…

– Я профессионал. И у меня есть свои методы. Я знаю куда больше, чем тебе кажется. А кроме прочего, что у тебя в городе уже есть шпионы обоих. Кажется, что они сидят главным образом в Кавернах, но это иллюзия. Это не те люди, которые испугаются драконов над воротами или песен богов. Уже подбивают твоих мутантов, и если так оно и пойдет, получишь здесь бунт. Что станешь делать? Пошлешь армию на замирение Каверн? Перед самой войной? Концепция пассивного сидения в крепости кажется мне сейчас куда как сомнительной.

– Мутанты получают от меня защиту. Никто их не неволит и не убивает. Нигде в мире у них нет столько свободы. Я пытаюсь получить лекарство, которое развернет процесс вспять. Оттого они должны бы…

– Хватит играть, профессор. Я уже понял твой архетип. Я не говорю о тех несчастных, что попали сюда случайно – я говорю о жертвах твоих экспериментов. Ты неважный стратег – и я не имею в виду твои шахматные таланты, поскольку ты специально проигрываешь, чтобы я начал относиться к тебе легкомысленно. Но я делать так не намерен. К тому же я – никакой политик. Оттого не удастся втянуть меня ни в какие интриги, я – боевой инструмент. Простой, как цеп. Скажем, ты можешь желать меня контролировать. Шантажом, силой, можешь попытаться взять в заложники моих людей, вот только зачем? Уверяю, что оно может не получиться, но в любом случае будет стоить очень дорого. Потому что тогда мы окажемся на моей территории. В мрачной области оперативной практики. У тебя есть сильные враги, которые остаются и моими врагами, а потому перестань крутить. Я здесь, чтобы убрать весь этот балаган. Я должен оставить этот мир, по мере возможностей, таким, каким он был до вашего прибытия. Предлагаю тебе союз.

– Чудесно, но, боюсь, что ты мало что сможешь сделать. Нападешь на Амитрай?

– Я должен убрать их из этого мира. Буквально. Или посадить на челнок и отправить на Землю, или ликвидировать. Убить. Похоронить в болоте. Я приехал не для того, чтобы воевать или заниматься политикой. Потому я хочу твоих ассасинов, поскольку ты и понятия не имеешь, что с ними делать.

– Что-что?

– Твоя сказка. Твой юнгианский архетип. Это вовсе не «Сердце тьмы», но Хасан ас-Сабах. «Старец Горы». Что вылупился? Это же очевидно. Замок, а на нем мудрец, который обладает небольшой армией фанатично преданных ему сверхчеловеков. Потенциальных тайных убийц. Тех, кто ликвидирует вождя и сделает невозможной битву вместо того, чтобы ее вести. Людей, которым мастер воочию показал рай, куда они станут стремиться. Знакомо? Ас-Сабах пользовался гашишем и декорациями, у тебя есть песни богов и Ледяной Сад, что еще лучше. Мне это не нравится, но я это понимаю. По крайней мере с технической точки зрения идея неплоха. У тебя на кончике языка было: «Что же я получу от такого союза?», а потому позволь тебе объяснить. Ты ученый. Ксеноэтнолог. Ты знаешь сравнительную историю, если я верно помню, и отсюда эти вождистские закосы. Но я – полевой агент. Ты не используешь своих ассасинов, потому что понятия не имеешь о полевой практике. Ты даже не знаешь, чему их учить. Мутации помогут лишь потенциально, а этого недостаточно. Выковать меч – не проблема. Но чтобы им пользоваться, необходимо уметь фехтовать, а именно это я тебе и предлагаю. Фехтование. Практику разведки, саботажа и тайных убийств. Против твоих смертельных врагов. А еще я предлагаю тебе возможность эвакуации. Им – не предложу. Ты ученый, а что тебе от исследований, которые ты никому не сумеешь показать? Прежде чем мы с ними справимся, ты можешь продолжать исследования, а когда вернешься, будешь иметь материал, какого мир дотоле не видывал. И будешь единственный на Земле, если уж программа остановлена. Единственный эксперт по внеземной культуре. Будет у тебя несколько странный череп? Это только добавит тебе доверия и популярности. Могло быть и хуже, даже учитывая твой макет на голове. Подумай об этом. И ничего из этих планов не выйдет, если те двое колдунов и исправителей мира раздерут тебя в клочья.

– И что ты предлагаешь? Что вообще можно тут сделать?

– По моим сведениям, ван Дикен ищет долину Пассионарии и уже встал на след. Мы должны ее эвакуировать, прежде чем он до нее доберется. Украсть Скорбную Госпожу, если удастся, забрать оттуда элемент «М» и привезти сюда. Причем немедленно.

– Как? Нынче зима.

– Мы планируем не войну, а небольшую хирургическую операцию. Напряги мозги и используй магию. У меня есть определенные идеи. Нам придется приготовить пару средств, а реализацией займусь я. Тебе придется создать немало вещей изо льда с разными свойствами. И еще одно. Не мучай Твити, она ничего не знает.

– Кого?

– Ту магическую канарейку. Она ничего не записала. Я держу ее в дальней ванной, около текущей воды, за закрытыми и заглушенными дверьми, а когда собираю информацию по городу, тоже не пользуюсь ее услугами: она летает рядом, только когда я ищу тебя. Кстати. Пассионария Калло пока что бесхозная бомба, которая сидит в своей долине и ждет, пока кто-то ее присвоит. Если сделает это ван Дикен, то можем начинать прощаться. Это до тебя доходит?

– Доходит. Перестань меня ругать. Я не кручу, просто я пойман врасплох. Скажи, что я должен делать, и я этим займусь. Ты у нас практик. Я не знаю даже, с чего начать.

– Хорошо, – я сажусь по другую сторону стола и устраиваюсь поудобней, достаю трубку. – Давай бумагу для письма. Пункт первый: как долго делался ледяной драккар?

– Быстро. За несколько дней. Проблема в том, чтобы обдумать концепцию и создать, скажем так, заклинание. Но его-то я уже имею. Работал над ним месяцами методом проб и ошибок, однако оно готово. Мы можем получить такой драккар послезавтра. Вот только проливы и реки уже замерзли. Встанешь в пяти милях от побережья, и что? Пешком? Я не создам машину. Песнь Людей не позволит.

– Погоди. По очереди, способ найдется на все. Драккар удастся модифицировать?

– Займет больше времени, потому что придется поработать над программой. Модификация не должна нарушать Песни Людей, ее нужно обмануть, обойти страховку.

– Хорошо, вернемся к этому позже. Есть способ нейтрализовать магию?

– Можно перехватить фактор «М» in statu nascendi[12], но с готовыми продуктами сложнее. Все зависит от того, стабильны ли они.

– Это я уже и сам знаю. Я сейчас, скорее, о возможности экранирования. Нужно доставить сюда Пассионарию, а потом как-то прятать. Она не может разбить наш замок или превратить его в обезумевший детский сад, едва только стрельнет ей такое в голову. Она панически боится любой формы агрессии, ее мучают кошмары, и она травмирована на всю голову. И при том сильна.

Норвежец прикусывает нижнюю губу под своей неподвижной, ощетинившейся башнями слепой маской. Непросто разговаривать с кем-то, у кого всей-то мимики – движения губ и челюсти.

– Полагаю, это можно сделать. Можно сделать стабильную комнату, совешенно стерильную магически. Она использует то, что будет в ней самой, возможно, то, что размножит, однако не перестроит саму комнату и не раздобудет больше фактора. Если ей будет комфортно и знакомо, то, может, успокоится. Комнату мы можем создать под земную больницу.

– Еще мне нужно нечто вроде переносной капсулы или контейнера. Что-то, что позволит ее безопасно закрыть и перевезти. С системой поддержания жизни. Должно быть удобным и навевать мысли о безопасности. Еще мне нужны приличные карты. У тебя тут есть какие-нибудь карты?

– Сейчас попробую записать все это, а то позабуду.

– Лучше бы начать думать и записывать быстро. На эту фазу у нас всего несколько дней. Дальше мне понадобятся люди. Верные и преданные. Морально меня переполняет глубокое отвращение, но что ж, представь мне тех своих ассасинов. Особенно мне не нравится, что они зовут себя Братьями Древа. Мерзкое название. Дурные ассоциации. Что оно за древо?

– Ох, да просто архетипичный символ города. Такой себе genius loci[13]. Древо – это корни, постоянство, это мировая ось, согласно шаманистским коннотациям, и вообще выразительный графический символ. Откуда мне было знать, что ты не любишь деревьев?

– Что значит «не люблю»? Да я сам в каком-то смысле дерево. За работу.

* * *

Отплываем под покровом ночи тайным выходом размещенного внутри горы дока. Матовый, как тень, корабль тихо и величественно выскальзывает из крепости, минует пустой аванпорт, а когда цепи опускаются под воду, покидает порт и выходит в поблескивающее черное море. Драккар потерял свой характер и перестал быть драккаром, теперь это продолговатый веретенообразный объект, напоминающий подводную лодку. У него все еще есть мачта, штевень с головой дракона и пара средневековых элементов декора, в том числе щиты, повешенные на борт, и щербина на релинге – совершенно лишних, но без них он не хотел вести себя прилично и тонул. Несет минимум необходимого в Песне Людей, чтобы вообще плавать.

И – плавает. Как подводная лодка, поспешно приодетая для карнавала.

Стоит прекрасная, как для этого времени года, погода. Море волнуется, но дикий шторм нам пока что не грозит, разве что мороз докучает. Но мы стоим у бортов, пока огни Ледяного Сада исчезают во тьме, а потом спускаемся под палубу.

В кают-компанию, знакомую до отвращения, в зеленоватый свет адских мурен, что вьются в прозрачных стенах, и к ледяным полешкам, тающим в печи.

Дракон устремляет голову туда, куда ведет его запрограммированный курс, как бы увлекая корабль за собой. Драккар движется на Остроговые острова, ведомый инстинктом небольшой птички, заклятой в ледяной шар и подвешенной в растворе, что поддерживает ее жизнь. Птица – яркая, будто попугай, но в остальном похожая на аиста – пребывает в гипнотическом сне о весне и странствии на юг. В свою очередь, плоская рыба, дремлющая в другой емкости на дне рубки, следит за скалами, рифами и лабиринтом Остроговых островов и тянется в сторону устья.

Сложновато, но действует.

Пока что.

Есть еще прямое управление – ледяное кресло, которым могу пользоваться лишь я, и упрощенное ручное управление, которым, в случае чего, будет пользоваться экипаж Фьольсфинна.

Вода, отталкиваемая песнью богов, отекает киль и дно корабля и разгоняет его, используя поверхностное натяжение и волну мелких морщинок, что пробегают по корпусу, как по телу дельфина. У нас есть еще два водометных сопла вдоль бортов, но они действуют только в качестве аварийного двигателя, поскольку пожирают слишком много песни богов.

Ветер веет с северо-запада, прекрасное направление, а потому мы ставим на носу кусок материи, что издали сойдет за парус, и уменьшаем магический двигатель до минимума, но корабль все равно делает пятнадцать узлов и идет бакштагом с небольшим уклоном, режа черные ночные волны.

У нас две аркабалисты, метающие дротики с грузом драконьего масла, и поворотный метатель огня. Такой был и на греческих триремах, случаются такие и здесь.

Это, пожалуй, самый сильный корабль, который когда-либо плавал в этих водах. Будет плавать, пока не заметит его Песнь Людей и не посчитает анахронизмом.

Но пока что мы плывем.

На юг. К Пустошам Тревоги.

Экипаж не желает соединяться. Тринадцать ассасинов Фьольсфинна держатся отдельно, мои люди с молодым – отдельно. Меня ждет кошмар интеграции экипажа.

Сперва я говорю, что никто из нас не может носить ни знаков Людей Огня, ни символа Ледяного Древа. Объясняю, что миссия тайная. Никто не может знать, кем мы являемся и откуда прибыли. У нас соответствующая одежда – анораки и штаны из меха, похожего на тюлений, водоотталкивающий. А еще кольчуги и маскирующие белые комбинезоны с черными полосами. Мы выглядим похоже друг на друга, но до сих пор представляем собой два разных лагеря. Нет конфликтов, просто две группы, каждая по отдельности.

Я использую проверенные методы и организую тренировочные конкурсы в смешанных группах, чувствуя себя проклятущим отельным аниматором. Мне приходит в голову организовать аэробику в бассейне, бинго или турнир по дартс, а потому я наконец осторожно берусь за грифоново молоко – и это помогает сильнее всего.

Филар умеет читать карты. Были какие-то у него во дворце, а еще они пользовались стратегическими макетами. Вообще парень сечет исключительно быстро. Выучили его лучше, чем он сам готов признать.

– Вход в пещеру где-то на этом склоне, но он очень небольшой, совсем как нора, а сейчас все будет засыпано снегом, – говорит юноша.

– Справимся.

– Ты всегда так говоришь. Мне нравится, что ты не падаешь духом, но там будет непросто. Очень непросто. Много песен богов.

– Я прибыл сюда не падать духом, а вылечить твой мир.

– И это заставляет меня переживать. Никто не умеет лечить мир. Ты не можешь исправить то, что сложнее тебя самого. Они все хотят лечить мир, а делают то, что мы видим.

Я улыбнулся.

– Это исправление будет вроде ампутации. Я не должен лечить все, только очищу рану. А это можно сделать.

– Спалле говорит, что ты умеешь видеть в темноте и нюхать, как пес. И что движешься быстрее, чем может заметить глаз.

– Некогда я это умел, но меня искалечил тот Деющий, Аакен, и эти умения ушли. Хотя все равно кое-что я смогу. Научился немного деять.

– Это опасно. Мой отец Деющих карал смертью. Они всегда устраивали несчастья.

– Это кое-что другое. Твой отец был прав, поскольку настоящие Песенники сейчас уничтожают мир. Я же дею лишь чуть-чуть. Это как взять в руки инструмент. Я не хочу притворяться богом. Боюсь песни богов и того, что она делает с человеком. Всякий из них слегка безумен, даже Фьольсфинн.

– А если нам удастся, что с ним сделаешь?

– Его я тоже заберу домой.

– Он не желает возвращаться. Любит этот свой город и не сумеет снова жить в ваших краях. Я это вижу. Когда решит, что опасность миновала, перестанет быть союзником.

– Знаю, Филар. Но до того еще далеко.

* * *

Рассвет. Серый штормовой рассвет, когда всё цвета грязного полотна, с мелкими штрихами смолистой черни. Стальное небо, оловянная поверхность моря и светло-серый снег, покрывающий мерзлый лед, что высунулся в море языком в пять километров от устья реки и держится трехмильным поясом вдоль побережья.

Пусто и холодно, только птицы кричат, мечась в порывах ветра.

Корабль появляется будто ниоткуда – сперва едва видно пятнышко на горизонте, темно-серое на стальной поверхности моря, странная одиночная волна. Не видно парусов, только штрих мачты и низкие борта странной формы, словно продолговатый орех.

Нет парусов, но корабль плывет, проявляется выдвинутый вперед штевень, заканчивающийся резьбой в форме шипастой, ощеренной драконьей головы, но голова эта колышется из стороны в сторону и осматривается, моргая узкими глазками, в которых дремлет синее ацетиленовое пламя.

Корабль не снижает скорость, плывет прямо на вал льда и шуги, тянущийся до горизонта к едва видной линии берега, утонувшей в снегу под грязн-белым небом. Поднятый нос режет волну, а потом втыкается в лед, разламывая его на многоугольные плиты, что громоздятся по бортам; сотрясение проходит с шумом и грохотом через весь корпус, внутри что-то падает, отваливается один из щитов, висящих по бортам, но корабль плывет дальше. Нос еще сильнее задирается, плоское дно скользит по поверхности льда и давит его собственной тяжестью, за кормой бурлит и клокочет вода, выбрасываемая далеко назад, драконий корабль движется вперед, проламывая во льду темную полосу, полную колышущейся шуги.

Берег пуст. Никто не плавает, ладьи вытянуты на берег по сходням и укрыты в сараях и деревянных ангарах, законсервированы дегтем и просмоленной тканью. Море замерзло, реки встали. Побережье, сколько видит глаз, необитаемо, но там, дальше, где дремлют присыпанные снегом поселения, люди сидят в избах, жмутся к огню и прислушиваются к завыванию ветра. Зима. Все спит и ждет весны.

Только корабль с головой дракона на штевне движется, ломая лед, все медленнее, а потом останавливается. Корпус наполовину высовывается на лед, но уже не в силах его проломить, а потому потихоньку соскальзывает в полосу темной воды и замирает.

Раздается скрежет, и кусок борта опускается, открывая прямоугольное отверстие, изнутри вырывается пар, наружу высовываются сходни и упираются в лед.

Корабль выплевывает из себя людей. Фигуры разбегаются по льду, приседают, поводя вокруг натянутыми луками и небольшими арбалетами. Шестеро.

Едва заметные в белых одеждах, с мечами за спиной, с головами под капюшонами.

Минута тишины, и сдавленный окрик: «Чисто!»

Скрежет, топот, на сходнях появляется больше людей.

Теперь на снег друг за другом съезжают четверо больших, окрашенных в белый цвет саней. Они солидны, построены из наилучшего дерева и легких, крепких костей морских животных, с полозьями, на которые наклеены полосы меха морсконя, скользкого и крепкого, ложащегося назад и действующего как смазка, но не дающего саням соскальзывать в сторону.

На сани нагружены обернутые в кожу узлы, на одних едет большой, закругленный пакет, накрытый куском белой материи.

Теперь по сходням спускаются кони, накрытые белыми чепраками, коренастые, тяжелые тягловые кони побережья и пять скакунов. Все подкованы на четыре копыта зимними подковами, которые не дают скользить на льду.

Шесть стрелков все время контролируют окрестности, остальные управляются подле саней, запрягая по два коня в каждые и ведя скакунов.

Все происходит в тишине и поспешности и длится не больше десяти минут.

Драккайнен отстегивает кусок меха, закрывающего рот, и обращается к шкиперу, стоящему в открытом люке корабля.

– Осот, на море. Сигнал?

– Красный дым днем, синий огонь – ночью. Если невозможно, четыре обычных огня в ряд каждые десять шагов.

– Хорошо. Boh.

– Отыщи дорогу, Ульф. Найдите все, во славу Сада.

– Жди неделю, потом возвращайся.

– Никогда, стирсман. Я Брат Древа. Я не отступаю. Жду сигнала. Или пойду за вами.

Драккайнен вздохнул и застегнул капюшон. Потом обернулся к своим.

– Начинаем. Река замерзла, приведет нас к горам. Не гнать быстро, не форсировать лошадей. Ровный, быстрый темп. Сперва увидим, как оно идет, потом попробуем легкую рысь. Разрядить арбалеты, а то треснут. В дорогу. Каждый – в свои сани, бегом!

– Рьокан-ро!! – крикнул Спалле.

Драккайнен воздел очи горе и вскочил в седло Ядрана. Прижался на миг к его шее, поглаживая голову, а потом выехал во главу конвоя.

Сани скользили в тихом хрусте снега, естественно, безо всяких там звоночков и бряканья. Это лишь выглядело как святочные сани – за последними раскинутый мех, принайтовленный к небольшому шесту, затирал следы.

Лед на берегу моря вовсе не ровный – полно тут громоздящихся друг на друга плит, смерзшихся в странные формы, мелких застывших волн и неровностей. Сани с грохотом подпрыгивали, упакованная в свертки амуниция перекатывалась, но – как-то, да ехали.

Вот только значительно медленнее, чем предполагали.

До устья добрались только через час петляния и нащупывания безопасной дороги, слушая, как морские волны булькают и шипят подо льдом.

Драккайнен поднял ладонь и приказал остановиться на отдых.

Мгновенно накрыли исходящих паром лошадей толстыми попонами, Братья Древа соскочили с саней и натянули арбалеты, а потом залегли в снегу, целясь во все стороны света.

– Филар, ко мне! – крикнул Драккайнен, выходя на высокий берег реки и бредя по доходящему до колен снегу.

Парень отправился следом и остановился, глядя, как Вуко отряхивает от снега большую, торчащую над берегом скалу.

– Хорошо, эта подойдет.

– Ты о чем, Ульф?

– Ты здесь условился встретиться со своими людьми?

– В этих местах. При устье первой реки.

– Как пишут по-кирененски? Иначе, чем по-амитрайски?

– Иначе. Знаки у нас другие.

– Твои люди умеют читать? Этими знаками?

– Умеют. По крайней мере простым алфавитом, кораганом.

Драккайнен вручил ему кусок угля.

– Тогда пиши: «В городе Людей Вулкана, на северном острове» – и нарисуй свой клановый знак.

Филар отстегнул маску капюшона и взглянул на Вуко черными глазами, будто удивленный горностай.

– Но это же ничего не даст. Это уголь. Осыплется, ветер его сдует, а дождь смоет.

– Парень, я знаю, что говорю. Пиши. Остальным займусь я.

Вуко отступил и смотрел, как Филар чертит знаки на плоской поверхности скалы. Квадратные, сложные, из горизонтальных, косых и вертикальных линий. Уголь крошился на морозе, но геометрические линии, пожалуй, были читаемы. Понятия не имел, отчего ждал японских идеограмм. Ассоциации.

Символ журавля нарисовать было сложнее, но все же удалось, только что вышел тот довольно крупным.

– Теперь отойди, – приказал Драккайнен. Стянул зубами рукавицу и вынул из-за пазухи граненый пузырек хрусталя, в котором колыхалась толика маслянистой жидкости. Сбил горлышко, а потом повел по линиям, обозначенным углем, старательно, как сумел. Потом критично осмотрел результат и пустой хрусталь, отбросив тот далеко в сугробы.

Потом отступил и вытянул, растопырив пальцы, ладонь.

– Klatu barada nikto, perkele!

Фыркнуло, как магнезия – ослепительной вспышкой и клубами пахнущего порохом дыма, а потом открылись знаки, выжженные и наполненные чернотой.

– Видишь, можно деять и так, – сказал Драккайнен чуть свысока. – Одной каплей, как тушью. И скала вовсе не превращается в говорящего каменного медведя. Ладно, в дорогу.

По реке сани двигались куда быстрее, с шипеньем снега под полозьями и фырканьем лошадей, и осталось это единственными звуками, кроме карканья воронов.

Драккайнен ехал впереди как разведчик, время от времени осторожно осматриваясь по берегу или изучая заснеженную реку из сухого камыша на поворотах.

Часа через четыре оценил, что они преодолели три четверти пути, и приказал встать на отдых. Расставили караулы, в металлических посудинах загорелись куски огненного льда, разогревая в котелках густой суп. В каждых санях был свой котелок и смешанные группы Братьев Древа и Людей Огня. Вуко поймал себя на том, что то и дело поглядывает на Сильфану, сидящую подле Спалле и двух ассасинов Фьольсфинна, из которых один накрыл ее спину попоной, но Вуко только фыркнул и пошел чего-то перекусить. Кони получили высокоэнергетический фураж с жиром, сушеным мясом, овсом и орехами.

Потом они гнали что было духу, пока не опустилась ночь, но когда остановились, горы впереди сделались солидными и величественными, и стали напоминать, собственно, горы, а не какие-то синие невыразительные тучи, маячащие на горизонте.

Укрытых теплыми попонами лошадей привязали головами друг к другу посредине сухого камышника, сани встали рядом вдоль высокого берега, замаскированные белыми, присыпанными снегом кусками ткани. Спать легли между полозьями, на разложенных на льду слоях рубленного сухого камыша и на толстых шкурах. Края ткани, прикрепленные ко льду и к саням, охраняли от ветра, полешки тлели в котелках, нагревая воздух в таких вот подобиях шатров.

Когда уже установилась полная темнота, Сильфана придвинулась к Драккайнену и вжалась в него, а потом ладонь ее скользнула внутрь его комбинезона. А потом они лежали, прижавшись, пока не разбудил их синий морозный рассвет.

Горы выросли навстречу им еще до полудня.

А через полчаса Драккайнен поднял руку, останавливая все сани, соскочил с седла и присел в снегу.

Царила полная тишина, только ветер шумел в обрубках камыша.

Вуко сидел на корточках и водил пальцами по снегу.

– Что происходит? – спросил Грюнальди шепотом, осторожно подходя и придерживая в ножнах меч.

– Шестеро всадников. И я уже видел такие подковы. Затирали следы ветошью, но если присмотреться… А там – узкие, – ткнул пальцем. – Крабы.

– Змеи?! Здесь? Это слишком далеко.

– Значит, есть надежда, что их здесь немного. Наверняка прошли горами. Следы не слишком свежие, ветер их выгладил. А кажется, уже несколько дней не было снега.

– Что делаем?

– Они пошли прямо по реке в ту долину и дальше, в горы. Наша долина близко, за тем хребтом, а потому не станем их выслеживать. Нет на это времени.

Они выехали из реки и нашли край леса, спускающегося по склону.

– Коневоды, все укрыть и замаскировать. Первые сани ко мне! Втянем на склон?

Варфнир критично поглядел в ту сторону.

– До тех скал, если будем хорошенько толкать. Придется их привязать, иначе съедут.

– Хорошо, за работу. Глог, Лавр, Скальник и Вьюн – охранять лагерь. Остальные с нами наверх. Нужно подтолкнуть те сани, насколько возможно вверх.

– Так мы не тянем палочки? – капризным тоном спросил Спалле.

– Нет.

Сани с привязанным овальным предметом, упакованным в полотно, довольно гладко шли вверх метров триста, а потом стало слишком отвесно. Кони тянули с усилием, повизгивая и теряя клочья пены, полозья подскакивали на обледеневших камнях, и сани опасно наклонялись. Их толкали, но они, тяжелые, отъезжали назад, несмотря на тормозящий мех, отрывая целые пласты снега.

Выбороли они еще метров сто.

– Ладно, привязываем, – просопел Драккайнен. – Анемон, отведи лошадей в лагерь и возвращайся сюда.

Вуко сбросил с саней обернутый ремнями кожаный тюк. И еще один, продолговатый, овальный, диаметром с метр и длиной в пару, все еще обернутый полотном.

– В этом – песни богов? – осторожно спросил Варфнир, когда перевел дыхание.

– Немного, – признался Вуко. – Но закрыто плотно. Не причинят тебе вреда.

– Мы не боимся, – заявил ассасин, называемый Хвощ.