Седьмая вода Чередий Галина

– Да есть немного, – вздохнула я, вспоминая, как Арсений встретил меня сегодня.

– Давай я приеду и наваляю ему? – тут же оживился Кирилл.

– Не надо. Я сама с ним справлюсь, – я не стала говорить вслух, что, если честно, немного сомневаюсь в исходе поединка, случись он когда-нибудь.

Арсений и раньше не был слабаком, а сейчас и вовсе стал напоминать матерого мускулистого волчару, уверенного в каждом жесте и движении. Аура угрозы исходила от него, создавая некую угрожающую оболочку. Словно на груди у него висел плакат со здоровенными светящимися буквами: «Сунешься ближе – убью!» И главное, что сомневаться в правдивости этой невидимой надписи не приходило в голову. За годы жизни с ним рядом я неоднократно видела, как он обращал в бегство парней гораздо крупнее себя одним только своим убийственно тяжелым взглядом. А уж быть свидетельницей того, как он ведет себя в реальной драке, я не хочу больше никогда на свете. Хватило и того, что видела. Потому что если уж этот псих и бросался в схватку, то становился совершенно безумным. Он был из тех, кто побеждает любой ценой или подыхает на месте. При воспоминании о его сумасшедших, почти белых глазах, когда он впадал в ярость, у меня даже сейчас волной бежали ледяные мурашки по спине.

– Ты уверена, Лиса? – Я слышала, что Кирюша встревожился.

– Конечно. Не бери в голову. Ну что он может мне сделать, кроме как вопить и пытаться достать, как обычно?

– Просто если он попытается тронуть тебя…

– Кир, перестань. Ты единственный, кто знает правду обо всем. Он ничего и никогда не делал силой. Все только я сама. Да, он доставал меня, изводил, портил жизнь… Но в этом смысле… никогда и ничего. Так что перестань.

– Ладно, Лисонька, извини. Ты собралась спать ложиться?

– Да.

– Ну, тогда спокойной ночи.

– А тебе хорошо повеселиться!

– Да что это за веселье без тебя!

Улегшись в постель, я долго не могла найти себе место. Хорошо знакомые звуки движения через стену мешали и отвлекали непрошенными картинками. Стоило прикрыть глаза, и я видела гибкое, сильное тело, отливающее влажным серебром в свете уличного фонаря, замершее без движения надо мной, подобно совершенному изваянию. Каждый мускул вздулся и натянул гладкую загорелую кожу, словно готов лопнуть от немыслимого напряжения. И сквозь пелену отступающей острой боли в самой сердцевине моего тела я вижу его глаза. Огромные, шокированные и словно одурманенные. Слышу хриплый прерывистый шепот, в котором чудятся боль и нежность, коих нет на самом деле. «Почему? Почему ты… ты не сказала? Маленькая моя… почему?»

И мое глупое тело отзывается болью и жаром на это воспоминание, и я выдыхаю придушенный стон. Не хочу помнить все это! Это ошибка! Ошибка! Неисправимая, но не значит, что столь красочные напоминания о ней должны преследовать меня всю оставшуюся жизнь! Все совершают глупости и даже гадости под влиянием эмоций! Потом, успокоившись и осознав, сожалеют, но, поумнев, – прощают и себя, и других и отпускают плохое из своей жизни. Вот только мне никак пока так и не удалось этого сделать. Нет, я, конечно, разобралась, что совершила опрометчивый поступок. Точнее, целую их череду. Но уже научилась признавать это и не перекладывать на других ответственность, позволяя гневу и обидам быть ширмой, за которой я прячусь от собственной былой слепоты и доверчивости. И чувство боли давным-давно притупилось. Вот только окончательно отпустить никак выходило. Причем, в первую очередь это касалось того, что произошло между мной и Арсением. Разве мне не стоило больше страдать и мучиться воспоминаниями о человеке, с которым я когда-то хотела связать свою жизнь и была, кажется, безумно влюблена? Но нет же! Я, спустя всего пять лет, не могу воскресить в своей памяти почти ничего. Ни его запаха, ни звука смеха, ни ощущения прикосновений. Зато каждая секунда, каждый прерывистый выдох и отблеск на влажной коже из той единственной ночи отражаются, стоит лишь прикрыть глаза, так отчетливо, как будто они навечно выжжены у меня на подкорке. Захотелось двинуть по стене изо всех сил. Но я просто накрыла голову подушкой и постаралась думать о чем угодно, кроме факта, что за мужчина находится в столь непосредственной близости от меня.

Спала я плохо. Неудобным было все: и слишком мягкая подушка, и чересчур жесткий матрац, и вечно сбивающееся в ногах одеяло, и в принципе узкая теперь для меня кровать. Почувствовала себя капризным ребенком из старого мультика. По потолку беспорядочно метались тени веток, которые яростными порывами ветра кидало прямо на мое окно. Я в полудреме слушала эти требовательные завывания начинающегося шторма и понимала, что совершенно от этого отвыкла в столице. В детстве я даже любила спать под подобный неравномерный гул, а теперь мне реально было страшно, что крышу вот-вот сорвет, и я останусь один на один с разгневанной стихией. Глупые страхи! Да уж, дорогуша, разнежила тебя жизнь в мегаполисе.

Промаявшись так часов до четырех, я все-таки встала. Включила планшет, залезла на тот самый профессиональный сайт серферов и всех производных от этого вида спорта, о котором мне рассказали мои случайные вчерашние знакомые. Тихо присвистнула, заметив силу ветра. Да, это именно шторм, не просто сильный ветер. Фуру он еще, быть может, и не перевернет, но крышу снести или человека протащить по асфальту с десяток метров – запросто. Неужели и правда есть безумцы, готовые полезть в воду при таких условиях?

Поеживаясь и стуча зубами после ледяного душа, принятого, чтобы разогнать тяжесть в голове от бессонной ночи, я снова включила планшет… Зашла в интернет и набрала наугад: «Кайтсерфинг в шторм». За следующие полчаса я окончательно уверилась, что эти люди все-таки немного не от мира сего. Они напомнили мне главного героя голливудского фильма «На гребне волны» – так же, как и он, они колесили по всему миру в поисках новых местечек для катания с ровным, устойчивым, а главное для них, постоянным ветром: Тенерифе, Доминикана, Вьетнам, Египет, Мадагаскар, Венесуэла… Кто-то же конкретно гонялся именно за такими штормами, как бушующий нынче у меня за окном. Колеблясь между желанием поработать и увидеть воочию то, что с таким восторгом комментировали подписчики кайт сайтов, я все же выбрала второе.

Одевшись потеплее и навесив через плечо сумку с любимой «Лейкой», нашпигованной Киром всевозможной оптикой, я на минутку тормознула перед самой дверью: ни на втором, ни на первом этаже я не услышала никакого движения, хотя при выходе из душа мне показалось, что хлопнула входная дверь и даже послышался шум. Нет, вроде все тихо. С затаенным дыханием я на цыпочках прокралась по лестнице и подошла к выходу. Из кухни слабо пахло натуральным кофе, как будто кто-то пил его ночью или под утро, а из ванной рядом с маминой спальней пробивался свет. Не желая никого встречать в эти ранние часы, я юркнула за дверь и еле удержала ее – порыв ветра чуть не вырвал ручку у меня из рук. Чертыхаясь и пытаясь подбородком удержать сползающую лямку фотоаппаратуры, я как-то умудрилась прикрыть дверь тихо и, подгоняемая ветром, шустро засеменила к калитке. Еще одно сражение с расшалившимся воздушным божеством – и я уже бежала по улице, спускающейся к морю.

Хотя «бежала» – не совсем верно сказано, меня в большей степени нес ветер, настойчиво, а иногда и с ускорением подталкивая в спину. Да уж, только испытав на себе лично, начинаешь реально понимать смысл привычных с детства фраз, типа «Попутного ветра», дул бы он в лицо, пришлось бы точно вызывать такси или тупо ползти на четвереньках. Нет, Геша мне вчера ненавязчиво предлагал свои услуги по доставке на, как он это назвал, «соло Седого», причем мне показалось, что в его голосе, кроме явного восхищения, было и затаенное ревностное чувство, которое мужчина может испытывать по отношению к другому, более успешному представителю своего пола. Но я не жалела, что отказалась от Гешиной помощи и от участия в их утренней тусовке. Безусловно, все эти люди мне очень понравились, я была счастлива, что познакомилась с ними, да и просто рада, что такие, оказывается, есть, причем совсем рядом. Но сама я себя ощущала среди них чужой, ненужной, лишней. Я так долго пыталась отрастить броню, и у меня так хорошо это получилось, что я боялась показаться им холодной столичной стервой. Без подобной защиты не прожить в модной тусовке, где тебе приторно улыбаются в лицо, а стоит отвернуться, и улыбка обращается ядовитым оскалом. И только и смотри, чтобы тебя не укусили и не попытались воткнуть острый предмет в спину. Фигурально, конечно, но я была свидетельницей и настоящих схваток. Желание отгораживаться и изготавливаться к любой гадости у меня уже стало условным рефлексом. А такие простые и открытые люди могут запросто прочитать его. Боялась увидеть разочарование в глазах Машки или Рыж, страшилась разглядеть безразличие или презрение на лицах Шона или Цыпы. Вот, казалось бы, какое мне дело до их мнения? Увидела ведь первый, и в моих силах, чтобы в последний раз. Но даже Геша, с его щенячьим восторгом в глазах и по-детски восхищенным взглядом не казался мне провинциальным простачком, которого надо сразу и бесповоротно «отбрить», а, скорее, искренним и умным парнем, до сих пор сохранившим веру в любовь и женскую верность. Я просто боялась их заразить своим цинизмом и равнодушием.

А сейчас мне надо просто проветрить мозги. Да. Именно так. Ничего я там специально высматривать не буду. Мне предстоит серьезная работа над очередной серией костюмов. Нужны мысли, идеи, краски, образы. Да. Я иду к морю исключительно по работе.

Я вспомнила про еще одно потайное местечко – не очень далеко от места моей вчерашней встречи с кайтерами, но слегка в стороне и на взгорке, откуда хорошо виден пляж и происходящее на нем, а снизу меня можно будет увидеть только с воды. Замечательный уголок, где я могу наблюдать за всеми, оставаясь сама невидимкой.

Море завораживало. Оно открылось мне внезапно, вдруг, моментально наполнив мои легкие своим терпким запахом, осев соленой пылью на губах, притянув к себе загипнотизированный взгляд крольчишки перед ошеломительно огромным драконом. Море, такое разное накануне и сейчас. Вчера – бирюзовое, дружелюбное, лишь иногда сверкающее мелкими задорными барашками волн. Сегодня – седое, суровое, стремительно обрушивающее трехметровые волны, покорные его воле, туда, где, по его мнению, необходимо рассыпаться на миллионы сверкающих серебром брызг, в очередной раз напоминая скалам, что и они рано или поздно не устоят перед его мощью и настойчивостью.

И вдруг среди этой стихийной вакханалии, при одном взгляде на которую волосы невольно начинали шевелиться на загривке, я увидела взлетевшую в небо человеческую фигуру. Ярко-голубой кайт с нарисованной на нем летучей рыбой, повинуясь, казалось, силе мысли своего наездника, закрутил петлю и аккуратно опустил человека на гребень волны. Я дрожащими руками достала свой фотик и, настроив оптику, начала щелкать, как сумасшедшая. Этот безумец при таком ветре и такой волне взлетал и садился на воду так же спокойно и невозмутимо, как я, например, сажусь или встаю со стула на своей кухне. Иногда я замечала, что он, держа планку управления кайтом одной рукой, второй гладит пенные шапки волн, как будто трепля по загривку огромного сторожевого пса, что позволяет делать это только своему хозяину. Я даже не обратила внимания на то, что ветер давным-давно сорвал с моей головы капюшон ветровки и уже успел расплести наспех собранную косу. Волосы плескались вокруг лица, испортив пару десятков кадров, но я даже и не думала прерваться хоть на секунду, боялась упустить очередной взлет. Мое сердце замирало каждый раз, когда я теряла его из вида, заслоненного очередным гребнем. И только змей, по-прежнему парящий в небе, уверял меня в том, что человек в порядке.

Я бывала на многих спортивных состязаниях с Киром. Его приглашали и на открытие гонок, и несколько раз за сезон на рысачьи бега. Даже пару раз случилось посетить с ним боксерские поединки и, морщась, сидеть на VIP-местах, где видно то, на что хочешь смотреть, и даже то, что не очень. Но нигде и никогда у меня не возникало такого неистового желания молиться за совершенно незнакомого и, в какой-то мере, ненормального мужика. А сейчас я молилась, глотая сухой ком в горле и до побелевших костяшек сжимая фотоаппарат. В один из очередных безумных прыжков на высоту многоэтажного дома, как мне показалось, что-то случилось или пошло не так. Из рук кайтера ветром вырвало планку управления змеем. Фигурку развернуло в воздухе вверх ногами, и он обвис, безвольно свесив руки. «Господи, спаси и сохрани этого идиота», – сквозь слезы шептала я, продолжая фиксировать практически каждый миг этого невероятного танго втроем: человека, стихии и смерти. Но тут порывом ветра до меня донесло гул собравшейся внизу компании и… приветственные крики. Они тоже рехнулись? Там что-то нехорошее случилось, а они еще не вызвали спасателей и радостно гомонят? Настроив максимальный зум, я поймала в объектив парящее тело. Человек вскинулся, как будто просто повисел на турникете, отдыхая, легко подтянулся и спокойно и непринужденно цапнул планку. Вторая рука показывала… большой палец.

«Придурок чокнутый. Они все чокнутые придурки. Я больше не буду на это смотреть», – твердо пообещала себе я и… простояла еще минут десять, наблюдая, как Седой (его ведь так называли вчера ребята?) начал неторопливо и уже без особых выкрутасов приближаться к пляжику.

Я дождалась того момента, когда он выбрался на берег. К нему тут же бросились друзья, гомоня и явно восхищаясь этим ненормальным. Но, как ни странно, он сам смотрел, не отрываясь, не на них, а в мою сторону. Странное чувство заскреблось внутри, и я попятилась дальше, так, чтобы меня уж точно нельзя было заметить снизу. Постояв еще пару минут, я развернулась и, преодолевая теперь уже встречный ветер, стала выбираться на дорогу.

– Девушка, вам не в центр? – раздался сзади голос с акцентом.

Обернувшись, я увидела невесть откуда взявшееся тут в такой час такси. На переднем сидении маленькой «япошки» с правым рулем уже была одна пассажирка, и поэтому я и решила, ничего страшного в том, что я сяду в машину, не будет. Так-то меня нельзя назвать доверчивой особой. Через минуту я уже скрючилась на неудобном заднем сидении, отходя от пронзительного ветра и приводя в порядок мои отпущенные на свободу непокорные волосы.

Выйдя из машины частника прямо перед больницей, я снова провела минут сорок в больничных коридорах, дожидаясь с обхода маминого лечащего врача. Сидя на жесткой кушетке, которая, наверное, помнила проходящих мимо старушек юными комсомолками с горящими глазами, я от нечего делать просто изучала глубину и фактуру мелких трещин на стенах, чей возраст безуспешно пытались прикрыть ремонтом. Может, в больнице и навели лоск и снабдили самым современным оборудованием, но с тем, что то там, то тут наружу лезут свидетельства прожитого зданием времени, сделать ничего не смогли. Я пробовала заняться предварительным просмотром отснятых кадров и удалить совсем уж испорченные, но очень быстро поймала себя на том, что не могу сосредоточиться на фото. Вместо свинцово-серого сегодняшнего моря я видела его совсем другим. Мистически черным, почти совершенно гладким, словно озеро нефти, с яркими лунными бликами, складывающимися в знаменитую, воспетую тысячами поэтов дорожку. И еще нежным и теплым, ласкающим кожу, подобно трепетному, робкому любовнику, который так боится позволить себе лишнего, хоть и обладает сокрушительной силой. Таким оно бывало в моем детстве, когда я сбегала из дома, только услышав, что мама и дядя Максим ушли спать, а мой мучитель, ставший причиной моего почти добровольного заточения, убрался из дому на очередную гулянку. Именно во время одной из таких тайных ночных прогулок я стала случайной свидетельницей реального секса. И, конечно, мужчиной не мог оказаться никто другой как обязательно мой сводный братец. Будто из миллионов парочек, во все времена занимавшихся сексом на пляже, я просто неминуемо должна была наткнуться на него с очередной однодневной пассией. До этого я, конечно, сто раз видела почти голых, обнимающихся весьма откровенно людей. Ради бога, многие ведут себя, мягко говоря, весьма раскованно даже в общественных местах, находясь на отдыхе. Тут, видимо, срабатывает некий механизм, отпускающий на волю тайные фантазии и обманчивое ощущение оторванности от обычной обстановки, и самоубеждение, что раз ты далеко от дома и об этом никто не узнает, то можно и почудить, и дать волю глубоко спрятанным порочным желаниям. Я давно научилась не замечать чужих прилюдных ласк и никак не соотносить это с собой, не примеривать и не задаваться вопросом, как бы это могло ощущаться, если бы так прикасались ко мне. И в этот раз, шагая по пляжу, я буквально выскочила на парочку, сплетенную в тесных объятиях на мелкой гальке. Замерев, как олень, попавший в свет фар, я стала судорожно размышлять, как бы ретироваться, пока меня не заметили. И в этот момент я услышала голос мужчины и остолбенела, бесстыдно приклеиваясь взглядом к происходящему интимному действу. Арсений говорил тихо, но отнюдь не шептал, явно не особо переживая, что их услышат. Хотя он, наверное, вообще никогда не переживал и от природы не умел испытывать чувство смущения. Тем более его партнерша стонала и охала так громко, что разобрать его отрывистые слова было невозможно, только резало слух, что звучал он более хрипло и грубее, чем обычно. Рассмотреть девушку с моего места я не могла, только широко раздвинутые ноги, между которыми Арсений вклинил свои мускулистые бедра в слегка приспущенных джинсах. Господи, он даже не разделся полностью! Разве это нормально? Да, на нем не было футболки, но он и так их почти не носил летом, откровенно красуясь накачанным торсом. Я пыталась тогда вызвать в себе волну возмущения, убеждая, что он мерзавец, если не соизволил снять даже штаны, прежде чем заняться… этим. Ведь наверняка это должно обижать его партнершу… ну, мне так казалось. Но судя по звукам, долетавшим до меня после каждого плавного тягучего толчка Арсения, его партнерша была всем довольна. А я сама, как идиотка, не могла оторвать глаз от движений волнообразно сокращавшихся мускулов, когда он посылал свои бедра вперед, а затем отступал. Что-то происходило со мной, нечто сродни нарастающей боли и давлению в самых неожиданных местах, и это нечто усиливалось с каждым стоном женщины, которые становились все отчаянней. Сжав до боли кулаки, я заставила себя зажмуриться и начать пятиться. Партнерша Арсения вскрикнула особенно громко, и он на несколько секунд замер.

– Кончила? – он, собственно, не спрашивал, а констатировал, и мой слух резануло, что в его грубом голосе не было и тени нежности или заботы, а только, скорее уж, нетерпение. Разве это нормально?

Женщина ответила что-то невнятное, а Арсений стал вбиваться в ее тело так, точно с цепи сорвался. Исчезли те плавные, скользящие движения. Он просто резко долбился в распростертое под ним тело, и это было настоящим актом агрессии, а не высшим проявлением любви, каким подобное рисовалось в моем воображении раньше. Мое нутро прямо-таки узлом свернуло от этого действа, от глухих шлепков плоти об плоть и от того, что женщина под моим сводным братом от стонов перешла буквально к истошным воплям. От этого всего со мной творилось что-то невообразимо пугающее. Словно одновременно тебя скручивало от подступающей дикой тошноты и в то же время изводило приступом неумолимого голода. Нужно было бежать оттуда, и я, не глядя, шагнула в сторону. И, конечно, именно сейчас под ногу попался брошенный кем-то пластиковый стаканчик, который смялся с поистине оглушающим звуком. Ну и, разумеется, Арсений оглянулся через плечо, позволяя мне увидеть свое сведенное яростной судорогой лицо. Вот тут-то меня будто пнули в спину, и я понеслась как сумасшедшая в сторону дома, закрывая при этом уши руками, потому что не могла слышать несущийся в спину мужской рык.

– Кринникова?! – Мужской голос над самой головой заставил меня дернуться и растеряться от резкого выброса в реальность.

– Госпожа Кринникова? – Мужчина в белом халате смотрел на меня с любопытством, причем, судя по всему, профессиональным, потому как я, наверное, выглядела совершенно и бесповоротно тупящей.

– Эм… нет. Я Орлова. Марина Кринникова – моя мама, – наконец смогла сосредоточиться я.

– Хорошо. Не возражаете, если мы поговорим в ординаторской? – спросил он, чуть улыбаясь, и, видимо, чтобы предотвратить очередной приступ моей тормознутости, пояснил: – Я лечащий врач вашей мамы. Вы просили о встрече со мной.

Я кивнула и пошла за ним, при этом продолжая задаваться вопросом, почему моя память соизволила подсунуть мне именно эту живую картинку из прошлого из-за просмотра только что отщелканных фото. Какая вообще тут связь, или моему воображению совершенно плевать на логику?

Глава 6

Арсений

– Сурово катаешь, – неодобрительно протянул Шон, приняв кайт и подойдя ко мне, как только отхлынула толпа восторженных зрителей, девяносто процентов которых наверняка в глубине души считали меня психом. – Только ты, болезный, скажи мне, неразумному, ты дедмена мочил с какого переляка? На такой-то волне? Али смерти не боишься?

Я только скупо улыбнулся, обшаривая глазами пляжик и окрестные скальные выступы. Говорить правду я был не готов, а вранье Шон просечет сразу. Так что в ситуации промолчать или рискнуть оскорбить друга ложью я выбрал первое. Он поймет.

– Шон, мила-а-ай, да ты, по ходу, волновался за меня? Помнится мне, ты на высокий штиль только по нервяку сползаешь, – криво ухмыльнулся я, переключая разговор на него и отстегивая трапецию.

– А ты как стартовал-то? Опять с колеса? – Шон все понял и переключился.

– Не, я, конечно, суровый кайтер, но мозг у меня пока что еще имеется. Мне отец подкинул. Мы вместе приехали, – мотнул я головой в сторону стихийной парковки.

– О, дядько Максимум здесь? А мы его не видели, – стал озираться Шон, выискивая в толпе отца.

– Он уехал. Подкинул, посмотрел, как я начну, и уехал. Ему в больницу надо. – Не знаю почему, но последние слова прозвучали глуше, хоть я всячески и старался не выдавать эмоций.

– Как она? Не лучше?

– Да пока… так же. Слушай, – сворачивая стропы и продолжая нервно оглядываться по сторонам, решил все же спросить я, – ты здесь сегодня чужаков не видел?

Шон с недоумением взглянул на меня, заставляя прочувствовать, как, наверное, странно я выгляжу – непривычно взбудораженным. Мне оставалось надеяться, что он отнесет это к отходнякам после каталки.

– Не вкурил. Каких чужаков?

– Ну-у-у, не знаю, посторонних, не наших, зрителей левых не заметил? – Я еще раз ощупал взглядом окрестные скалы.

– Седой, ты перекатал? Что-то тебя как будто подколбашивает. – «Знал бы ты, до какой степени! Вон уже конкретные глюки посещают с мотыляющимися на ветру золотыми волосами». – Ты, типа, не знаешь, что если о твоей каталке заранее узнают твои фанаты, они куда угодно припираются. Может, кто и был из чужих, я не особо смотрел по сторонам. Зевал больше. Меня сегодня ночью Рыж укатала в хлам, – с непонятной гордостью проворчал Шон.

– Э-э-э… мужик, с каких это пор ты стал делиться такими интимными подробностями? – слегка толкнул я друга плечом.

– Седой, дебил, я не про это, – беззлобно промычал Шон, позевывая в кулак. – У нее сегодня вообще непонятный приход случился – ей нужны были одновременно сок из сельдерея, шпината и мяты, аутентичный ирландский, ирландский, Карл! фильмец – «Шоб взрыднуть и поржать», как она его описала, и массаж стоп. Но обязательно, мать его, на гостовской детской присыпке, нас на Джонсонс Бейби тошнит, понимаешь. Так что, если нужен шпинат и гостовская детская присыпка, обращайся без стеснения, я теперь готов поделиться.

Я не смог сдержать смех, поражаясь, как он совершенно невозмутимо и даже сдержанно радостно говорит о, на мой взгляд, жутко раздражающих вещах. Нет, я слышал и неоднократно, что мужикам реально жизнь не в кайф, когда их половины беременны. Но вот почему-то Шон не выглядел ни несчастным, ни даже сколько-нибудь недовольным. Скорее уж – наоборот. М-да, мне пока этого не понять, да и пытаться я не собираюсь. Эта шкурка не по мне. Вот ближайшие лет десять уж точно.

– Решил уже, где рожать будете? – однако решил я поддержать тему.

– Да в Краснодар повезу, уже практически договорился. Осталось только эту свинину упертую убедить. Ей, видишь ли, приперлось, что она должна рожать дома в воду. Я ни в какую без врачей. А она мне, мол, где те врачи были сотни лет назад. И как это, мол, человечество без них умудрялось прекрасно плодиться и размножаться? И хоть ты выспись на ней! Так я ж на нее сейчас и рыкнуть-то не могу. Губки скукожит, лапку на пузико сложит, гладит его и зыркает зенками своими. Манипуляторша, млин, – Шон нахмурился, но не раздраженно, а, скорее, раздосадовано.

– Как это дома в воду? А аппаратура, а стерильность, что там еще? – недоуменно воззрился я на приятеля.

– Так ото ж. Но ей же что как втемяшится в бошку – хрен легче вывести, чем ее переубедить, – обреченно махнул рукой Шон. – У нас кума так рожала пару лет назад. А ее на помощь звали. Так она на следующий день как вернулась, так все. Хана. Сказала, если хочу второго, то рожать она будет только так. И Секта еще эта…

– Какая секта? – встревоженно переспросил, аж подзависая.

– Да это я так Анюту дразню, акушерку, которая как раз роды в воду принимает. У нее у самой пятеро, и она всех так и рожала, с мужем, дома. А одного вообще в море. А они же давно знакомы, дружат, на девичники вечно собираются. Как, блин, засядут – ржач до полночи стоит, аж стекла дрожат. Кобылицы, ей-богу. Вот эта Анюта ей в уши и дует. Давай, мол, я тебя подготовлю, дышать научу, молиться, поститься и прочая ересь. А моя ж продвинутая. Вон, с Плодожоркой неделями на фруктах сидят – типа, готовятся.

Из пояснений я мало что, если честно, понял, кроме одного. Бедному Шону приходится в одиночку противостоять хорошо организованной идейной бабской банде, а это реальная жесть. Да уж, на его место я точно не хочу и не захочу никогда. Аминь!

– Ну так и разрешил бы. Да и сам проконтролировал, если что. – Ну, а что тут еще скажешь? Со стихией можно заигрывать и подстраиваться, можно даже попробовать направить в нужное русло, а не бороться. Ну, мне так кажется.

– Сен, когда Рыжа рожала Настену в роддоме, я уехал оттуда, забыв на тротуаре все ее вещи и с открытым багажником – и это на Ниве! А вместо дома поперся к ее родокам в деревню. Просто реально паморочный был. Мне тесть хреновуху наливает, а она в меня как вода проваливается и не берет ни разу. Какой контролировать? Среди моих высших образований, знаешь ли, нет ни одного с медицинским уклоном. Не. За недельку до срока отвезу в краевую, вот пускай там дожидается и рожает. – Шон сделал решительное лицо и даже кулаки сжал, будто давал сам себе жесткую установку, но потом снова расслабился и заулыбался.

Как-то совершенно неожиданно вспомнилось, как они выглядели втроем: Рыж, Шон и их Настена. Как говорили, прикасались, смотрели, излучая в окружающий мир энергию взаимного тепла и… счастья? Да, я хронический одиночка и на самом деле не желаю ни с кем сближаться, не вижу для этого ни единой разумной причины. Длительные отношения, подразумевающие подстраиваться под другого человека, а тем более семья и дети, это точно не мое… Но вот глядя на них вместе, я начинал переживать нечто, похожее на зависть. Нет, не черную, типа – хочу себе это забрать, нет. Скорее уж в каком-то сопливом ключе типа – ах, если бы… Смех один, короче, вообще не про меня, но в груди от этого болело.

– Счастливец ты, Шон. Небось сам еще не понимаешь, какой же ты счастливый засранец, – отвернулся от улыбающегося друга я.

Нет. Наверное, мне просто померещилось. И куртка просто похожа на Маринкину. Да и волосы эти. Мало, что ли, девиц с длинными патлами? Откуда ей здесь взяться-то? За эти дни я ни разу не слышал, чтобы она выходила из своей комнаты раньше девяти утра. А сейчас, поди, еще восьми нет. Да и ветрюган раздул. Отвыкла она в своей столице от ветра, от ранних прогулок на море, от дома. И от меня вот тоже отвыкла. Осмелела. Изменилась. Да ни хрена подобного! Прежней и осталась! Че-е-ерт. Кулаки сжались так, что даже от коротко остриженных ногтей на ладонях отпечатались явные следы. Какого хрена! Пять лет уже прошло! Столько баб перетаскал в постель! Что за… Почему, стоит только подумать о ней, и в башке фосфорными бомбами взрываются картинки ее запрокинутой головы, тяжелого водопада волос, сводящих меня с ума своим запахом, испуганно распахнутых глаз и одинокой слезинки, скатившейся после того, как я… Нет! Придурок чокнутый! Не смей думать об этом! Гидрик вообще ни разу не скроет того, что нижняя часть тела явно настроена на йи-х-ха-а-а! Даже надетые сверху просторные шорты всего не замаскируют. Если сейчас к Шону подойдет Рыж, блин, стремно будет. Ваще не комильфо.

– Седенький, если бы я была твоей старшей сестрой, то я бы прям щаз, прям на глазах у изумленной публики сняла бы тебе штаны и набила морду. Ты знаешь, что мне пугаться нельзя? – раздался обманчиво ласковый голосок.

Во, помяни ее. Вон уже и катится, колобочек. Я невольно улыбнулся, наблюдая за тем, как аккуратно переступает маленькими шажочками по влажной гальке приближающаяся женщина и как подхватился только что бурчавший на нее Шон, цапнув ее ладошки сразу обеими руками. Нет, все-таки эта пара меня по-детски умиляла. Такой серьезный и спокойный Шон, чье чувство юмора мог переварить не всякий интеллект, и такая шебутная, громкая, яркая Рыж. Она и вправду была всеобщей старшей сестрой: вытереть сопли, слюни, обработать раны, напоить чаем, накормить, уложить спать, загасить на корню даже нетрезвый спор, развести костер на песке и принять кайт, поддержать и приободрить, порадоваться их успехам – у нее хватало времени и желания на всех в нашей не самой маленькой тусовке. Она всегда была в хорошем настроении и всем была рада. Но при взгляде на мужа ее улыбка становилась еще нежнее, глаза сияли еще ярче, и эту их абсолютную и безусловную любовь, казалось, можно потрогать руками. Вот, опять со мной происходит эта сопливая ерунда, от которой рождается чувство тоски.

– Это было нереально кру-у-уто. Нереально круто и так же божественно суро-о-ово, – с придыханием пропела Рыж, встав на цыпочки, чтобы чмокнуть, и я охотно наклонился, подставляясь ей. – Это был самый офигенский дедмен, виденный мною в этой жизни!

– Привет, Матушка Гусыня. Как твой Гусенок? В футбик играет? – Я наклонился, прислонил ухо к круглому животику и замер на несколько секунд в неудобной позе.

Рыж, поглаживая пузеню, засмеялась:

– О, прямо в ухо твое толкается. Он у нас так только на кайтеров реагирует. Видать, чует хороших людей. А, вот еще на вчерашнюю Русалку так же среагировал.

– Какую русалку? – удивленно взглянул на друга, выпрямляясь и приобнимая Рыж за плечи.

– Да мы тут вчера термик караулили. Но он только Машку Плодожорку потянул, и то на двенашке. А по скалам девушка красивая гуляла. Прям в твой «Грот» и пригуляла. А там мы сидим. В засаде. На нее Геша стойку такую сделал – что твой ирландский сеттер на утку. Аж извелся весь, что она отказалась прийти сегодня на твое шоу одиночки. Говорит, не девушка – мечта. И умница, и красавица, и воспитанная, и не наглая…

– И откуда такая мечта мечтательная? Из приезжих, отдыхающих? – На самом деле не интересовала меня эта Русалка, но болтовня Рыж – замечательное отвлекающее средство.

– Да ты знаешь, странно как-то. Говор у нее практически наш – южный, мягкий. И тропки местные знает, и в городе хорошо ориентируется. Но сказала, что здесь то ли давно жила, то ли недавно вернулась.

Бу-у-ум! В голову словно прилетел невесть откуда взявшийся шар для боулинга, вышибая все мысли, кроме быстро растущего гнева.

– А Геша что же, заценил прям так сразу? – резко осипшим голосом спросил я, внезапно ощущая, что лицо свело в оскале вместо недавней улыбки.

– Эх, у нашего Гешеньки нос не дорос на таких девочек заглядываться, не по Сеньке шапка. А вот тебе бы такая сурьезная невеста не помешала. А то совсем ты от рук отбился, а я одна не справляюсь, – невинно хлопая глазищами и нарочито высматривая что-то в небе, заявила Рыж.

– И где, собственно, этот сам счастливец-страдалец в одном лице? – Я оглядел пляж теперь уже в поисках Геши.

– Да кто ж его знает, – пожал плечами Шон. – Рассосался куда-то. Такая толпа тут была, разве поймешь, кто куда делся.

Стало неожиданно жарко, и весь кайф и умиротворение, наполнившие тело после каталки, исчезли. Впечатление и так было подпорчено потерей концентрации, когда меня посетило видение до боли знакомых волос, терзаемых штормовым ветром в отдалении. Что ж мне покоя даже в море от этой занозы нет!

– Эй, Седенький, ты никак оглох у нас? – Рыж ткнула пальцем меня в бицепс, вынуждая обратить на нее внимание. – По чаю, говорю?

– А? – Я секунду пялился на нее, будто не знал ответа на этот простой вопрос. – Нет. У меня… встреча… деловая. Срочная. А я, дурень, забыл совсем. Мне бежать надо.

Я понимал, что собираю снарягу чересчур уж торопливо, на грани небрежности, чем притягиваю к себе полный недоумения взгляд Шона, но замедлиться сейчас все равно не выйдет. К тому же, зная Рыж, просто уверен, что если дам ей больше времени, она вцепится в меня с расспросами, уж больно ехидно сверкали ее хитрые глазки. Так, словно меня уже готовы были поставить к стенке и расстрелять снарядами ее неуемного любопытства. А отвечать ни на один из вопросов я и себе-то не был готов, не то что этому кучерявому дознавателю-мозговыносителю.

– Вот говорю же я, жениться ему пора! – проникновенно посмотрела Рыж на мужа, как будто решение данного вопроса было полностью в его власти. – А то посмотри – совсем плохой стал. Провалы в памяти, руки трясутся. Если так и дальше пойдет, лучшим подарком на свадьбу будет годовой запас виагры.

Шон сдавленно хмыкнул, но оставил слова жены без комментариев, за что я ему был искренне благодарен. Рыж за язык только потяни.

– Все! – сказал я, закончив сборы. – Увидимся!

Я практически помчался к машине.

– Эй, Седой, а это тебе, значит, больше без надобности? – поднял с гальки Шон мою трапецию.

– Спасибо. – Я вернулся и, пожав другу руку, поспешил уйти. Но все равно услышал «шепот» Рыж:

– Ну вот видишь! Говорю я тебе, пора его пристраивать в добрые ручки!

Схватив в машине телефон, я увидел несколько пропущенных с рабочих номеров, но пока проигнорировал их и набрал номер Василисы, который довольно бесчестным образом добыл в отцовском гаджете. Гудки шли, пока не включился автоответчик, выводя меня из себя. Хотя, если честно, я особо не знал, что буду говорить, когда она ответит. Как вариант спрошу – не проводит ли она время интимненько с так своевременно исчезнувшим Гешей? Ага, просто гениально, особенно если окажется, что все это мои домысли, глюки и куча совпадений, и пресловутая Русалка к моей Василисе Прекрасной не имеет никакого отношения. Нет, прямо какой-то идиотизм вытанцовывается вокруг меня: Русалки, Василисы Прекрасные, Снежные Королевы… И я в двух шагах от того, чтобы стать сказочным дураком с эпичными тараканами в башке. Вот прямо ржал бы без остановки, если бы не злился непонятно на что до одури.

Уговаривая себя оставить в покое телефон, я, тем не менее, еще дважды набрал Васькин номер, лишь для того, чтобы в середине второго вызова получить сообщение от механической тетки, что абонент выключен. И от злости аж в глазах потемнело. Вот, значит, как?! Не хотим разговаривать? И плевать, что она не знает, что это я ей звоню. Что? Так занята, что трудно ответить?

Спустя час я уже сидел у себя в кабинете и ничего не мог поделать с мрачным настроением и вспышками злости оттого, что каждый новый входящий звонок был не от этой занозы. Ощущая себя натуральным идиотом и мазохистом, представлял, как они гуляют где-нибудь по набережной с Гешей, и он из кожи вон лезет, чтобы заставить ее смеяться. Или, скорее уж, в такую погоду сидят в уютной кафешке, и этот чертов везунчик поет ей вдохновенно о каталках и веселой жизни нашей тусовки, о работе своей, где он герой и спасает жизни. Что, кстати, правда. Ей все это реально может быть интересно? А вдруг совсем скоро я увижу Василису на берегу, в толпе собственных друзей, а Геша будет обнимать ее за плечи, лыбясь, как самый счастливый придурок в жизни, пока она будет смеяться и сверкать своими зеленющими глазами. И если так и будет, то разве меня нового, такого, каким, мне казалось, я стал за последние годы, не должно это радовать? Геша – отличный парень. Умный, добрый, заботливый, честный. Не лентяй, не гуляка, на такого можно опереться. Если у них срастется, то он уж точно будет лучше для Василисы, чем этот лощеный красавчик столичный. К тому же и жить бы она тогда тут осела, и я смог бы ее видеть, и, если мне покажется что-то не так и не дай боже Геша накосячит, я тут же… Да какого же хре-е-ена-а-а! Что я тут же? Что? Приду и, мать его, спасу мою Царевну-лягушку, как в гребаной сказке? Да какой смысл себе так вдохновенно врать? У меня даже от мрачной фантазии, что на моих глазах к Ваське кто-то будет просто прикасаться, вкладывая в простой жест всю возможную только между двумя интимность, нутро узлом сворачивало. Так и накрывало желание что-то разрушить. Это было иррационально и запутывало все еще больше, ломая мою решимость разобраться уже во всем этом раз и навсегда. Я ведь всегда, с самой юности знал, что Василиса не для меня и что желать того, о чем вопило мое тело рядом с ней, не просто запретно и порочно. Ради бога, это были не те доводы, что могли остановить меня, особенно тогда. Скорее уж, любой запрет работал как вызов. Но каким бы жестоким и испорченным придурком я ни был, даже тогда я отчетливо осознавал, что навязывать себя Василисе будет совершенно подло с моей стороны. Да и что во мне было (и есть сейчас) такого, что можно предложить такой, как она? Да, я больше не тот хам, отравлявший ей жизнь только потому, что бесился от понимания, что она слишком хороша для меня. Нет, я ни тогда, ни сейчас не страдал неуверенностью в себе. Уж чего-чего, а этого добра во мне всегда было на троих. Просто я точно знал, что Василиса – это та территория, с которой, если ступлю, обратной дороги не будет. Если причалю к этому берегу, то уже с концами, навсегда. Это не мои однодневные интрижки и даже не скоротечные романы, в которые ни я, ни мои партнерши практически не вкладывали эмоций. Как только хоть немного появились мозги, я стал выбирать женщин, которые точно знали, на что идут, связываясь со мной. Никаких иллюзий или заблуждений. Никаких неоправданных ожиданий с обеих сторон. Я им давал немного от себя, ровно столько, сколько нужно для взаимного удовольствия, и получал в ответ столь же дозированную отдачу. Только тело, даже близко не затрагивая душу. С Василисой это не сработает никогда. Она из тех, кто заберет у мужчины все, безмолвно потребует целиком, с потрохами, не позволит ничего утаить, потому что и сама отдастся полностью, без остатка. За ледяным фасадом Снежной Королевы я ощущал притаившееся адское пламя. Я даже видел его короткую вспышку однажды, и память об этом мучала и искушала меня с тех пор. Или дело как раз в том, что я хочу от нее так неоправданно много? Что меня ни в коем разе бы с ней не устроило все на уровне чистой физиологии. Так! Стоп! Хватит! Я потер ладонями лицо, больше всего желая начисто стереть из головы все эти лезущие друг на друга мысли. А может, мне так и надо – увидеть, как она будет счастлива с Гешей, с актером своим, да с кем угодно, но главное, чтобы это было настоящее, и тогда меня попустит? Какого черта? Я не должен хотеть ее для себя. Я не хочу видеть ее ни с кем другим. Не хочу, чтобы снова уезжала, но вот как нам жить рядом – тоже не представляю. Как бы во всем этом разобраться? Может, тогда появится в моем штормовом небе хоть какой-то намек на просвет.

Тихий стук отвлек меня от мыслей и безуспешных попыток копаться в себе.

– Арсений Максимович, к вам госпожа Зарицкая, – сообщила секретарша, появляясь в дверях, но ее тут же бесцеремонно оттолкнула Ольга, практически врываясь в мой кабинет.

– Отвали, курица, я сама тут разберусь! – грубо фыркнула она на Свету, продефилировав по кабинету. – Кофе принеси! Черный, без сахара! – по-хозяйски распорядилась она и уселась в кресло напротив меня.

Похоже, прошедшее время очень повлияло на ее внешность, но никак не сказалось на манерах. Передо мной сидела жгучая брюнетка с роскошными изгибами и ухоженным красивым лицом. При этом ее окружал некий ореол дразнящей порочности, на которую, надо признать, мы, мужики, ведемся чисто на первобытном уровне. Но хоть Ольга и научилась одеваться не только дорого, но еще и стильно, однако же наглую хабалку из этой стервы ничем не вытравить. Всегда ее терпеть не мог, особенно за ее прежние беспардонные попытки добраться до моего члена, когда раньше напивался вусмерть. Уж как-то предпочитаю сам проявлять инициативу. Но больше всего бесила в ней подлость и патологическая изворотливость. Когда однажды Васька застала ее липнущей ко мне в школьном коридоре, эта сучка умудрилась повести себя так, будто это я до нее активно домогался. Как будто я вообще на нее бы клюнул. Но мисс Ледышка, она же Справедливость в одном лице, само собой, тут же причислила Ольгу к лику святых, пострадавших от демона меня. А эта стервозина, не будь дурой, воспользовалась шансом впиться в Ваську, как пиявка, самозабвенно изображая ее единственную подругу по гроб жизни. А та и рада была, купилась и доверилась во всем с потрохами. И даже видеть не хотела, что Оленька – хитросделанная девица – таскается за Васькой только потому, что мы с Марком тоже постоянно где-то рядом. Впрочем, усилия Ольги не пропали даром, и она таки оказалась в нужном месте в нужное время, быстренько утешила Марка после отъезда Васьки, и вуаля – теперь она у нас мадам Зарицкая. И то, что полученный приз с душком, ее нисколько не смущало.

– Если у тебя недостаток кофеина, не обязательно вламываться сюда. На первом этаже неплохая кофейня. А у моей помощницы есть более важные дела. – Я откинулся в кресле, гадая, за каким хреном ее принесла нелегкая.

– Ага, принимать нужную позу по команде, – презрительно фыркнула Ольга, и Света тут же вспыхнула, густо краснея.

Вот ведь дрянь, и правда нисколько не поменялась, разве еще хуже стала. Пожалуй, стоит поменять свое мнение о том, кто прогадал больше – она, женив на себе Марка, или он, совершив такую глупость. Хотя не то что бы я его все равно когда-то пожалел.

– Если ты пришла сюда оскорблять мой персонал, то лучше выметайся сразу! – Я не стал повышать голос, но ясно дал понять, что не потерплю ее выкрутасов.

– Ой, ладно! Извини! – небрежно махнула она рукой. – Не нужно мне твое кофе дурацкое! Плюнет еще секретутка твоя!

Света с плохо скрываемым облегчением удалилась, немного хлопнув дверью. Надо потом объяснить девчонке, чтобы не расстраивалась.

– Ну, здравствуй, Сенечка! – Ольга даже попыталась изобразить улыбку, но скорее это напоминало злобную гримасу. – Мне тут поговорить с тобой надо. Точнее, посланьице передать. Сестренке твоей, принес ее черт.

И тут я заметил, что она дико зла. Причем до такой степени, что ее аж потряхивает.

– Да ладно, ты что, не рада подружайку увидеть, спустя столько лет? Ты же раньше на ней как клещ висела. Куда Васька, туда и ты. – Я Ольгу всегда насквозь видел, в отличие от Васьки. Но чем больше тыкал дурынду в то, кем является ее приятельница, тем ярче та сияла для наивной лягушонки. Ну, а с другой стороны, особого выбора для общения, благодаря мною же созданной зоне отчуждения, у Василисы и не было. Еще один мой косяк. Целиком и полностью.

– Иди ты, Сенечка! Что было, то прошло! Была дружба, да вся вышла! – Ольга сделала пренебрежительный жест, будто стряхивала с пальцев нечто ничтожное, и во мне опять поднялась волна глухой злости за обманутое доверие наивной девчонки.

– Да не было с твоей стороны никогда никакой дружбы. Ты Ваське голову дурила, чтобы около нас с Марком тереться! – плевал я на вежливость с такими, как эта Ольга.

– Ну вот видишь, все ты понимаешь! Каждый свою жизнь сам устраивает, как может, а выбор средств – это уже дело десятое! Обо мне, кроме меня самой, некому заботиться было, а всю жизнь в земле ковыряться и, как паханы, клубнику растить я не собиралась. Еще в детстве задолбалась грязь из-под ногтей вычищать!

Ни для кого в нашем круге общения не было секретом, что Ольга, выскочив замуж за Марка, полностью открестилась от родителей и совершенно не общалась с ними.

– Ты примчалась мне тут объяснять, почему у таких нормальных и работящих отца с матерью такой меркантильной сукой выросла? Надеешься, я проникнусь и взрыдну, тебя жалеючи? – дозировать презрение в голосе не получалось, но меня это не волновало. С какой стати?

– Да плевать я хотела на то, что ты обо мне думаешь. Ты мне давно не интересен! Я здесь потому, что твою сестрицу дома у вас не застала!

– А кто же это тебя к нам домой-то приглашал. – Я напрягся и подался вперед, уже даже не предчувствуя, а отчетливо различая открытую угрозу, исходящую от Ольги.

– А мне приглашений ничьих не требуется! Потому как я приходила сказать, чтобы Васька держалась от Марка подальше! Пусть не думает, что может вернуться спустя пять лет и получить его обратно! Я своего не отдаю! Так что пусть манатки собирает и вперед, в свою Москву!

У меня в глазах потемнело и от наглости этой фурии, и оттого, что она даже смела предполагать интерес Василисы к этому куску дерьма.

– Слушай меня, истеричка ты припадочная! Василиса будет приезжать и оставаться здесь столько, сколько ей вздумается! Здесь ее дом. А ты со своими предъявами иди лесом, пока еще дальше не послал. А твой Марик ей и даром не сдался! Она его кинула пять лет назад, потому что рассмотрела, что он чмо и не стоит ее времени, и сейчас на него не поведется!

– Она рассмотрела? – Ольга рассмеялась так мерзко, что остро захотелось пойти и принять душ. – Да если бы не моя предприимчивость, она бы еще сто лет ничего даже у себя под носом не увидела.

– И что это, по-твоему, значит?

– А то, что она идиотка, если думала, что такой мужик, как Марк, станет дожидаться и поститься до тех пор, пока она соизволит его после свадьбы до тела своего драгоценного допустить. А когда узнала правду, хвостом махнула и умчалась! А теперь пожила и увидела все как есть в этой жизни на самом деле и решила обратно приползти. Да только все! Поезд ушел, и не хрен соваться! Марк – мой муж, а она пусть своими прелестями столичных дураков завлекает! – Ольга подалась вперед и только что ядом не плевалась.

– Ты и правда чокнутая, если думаешь, что он ей до сих пор интересен.

– Да твоя придурочная сестрица была в моего мужа, как кошка, влюблена! Такое не проходит!

– Тебе-то откуда это знать?

– Не твое дело! Короче! Пусть и не думает ноги перед Марком раздвинуть! Хрен она его получит!

– Что-то, когда он с тремя шлюхами на Новый год зажигал в гостинице, ты так не орала. Кому он нужен, твой Марк?

– Мне он нужен! Ясно?

– Да бабки его отца тебе нужны, а не Марк!

– А вот это, опять же, не твое собачье дело, Сенечка!

Мое терпение истончилось уже до полной прозрачности, и я еле держался, чтобы не наорать на Ольгу и не вытолкать ее взашей.

– Ну так вперед! Иди, вытаскивай его из постели очередной шалавы, чего ты сюда приперлась права качать?

– Пусть хоть совсем утрахается со шлюхами, мне плевать на это! Но если твоя сестрица к моему сунется, я, клянусь, ее изуродую! – Красивое лицо исказила судорога чистейшей, почти животной злобы. Да, кажись, я поторопился, зарекшись никогда не жалеть этого говнюка Марка.

– Это хронический недотрах делает тебя такой безумной сучкой? – Противно опускаться до уровня примитивных оскорблений и угроз, но другого языка Оленька у нас не понимает.

– А ты надеешься, что я к тебе за помощью в этом вопросе обращусь? Ты же у нас широко известный борец с бабским недотрахом.

– Не-е-ет! В твоем случае на меня в этом вопросе не рассчитывай! Я на тебя ни разу и спьяну не повелся, а с тех пор заметно поумнел.

– Да много ты о себе возомнил! – перешла уже почти на крик брюнетка. – Кому ты нужен? Такой же кобель, как и мой Марк, не зря вы раньше были лучшими приятелями.

– Я, может, и кобель, дорогая, но я не женат и не завожу серьезных отношений, чтобы потом изменять своей женщине направо и налево и унижать ее этим.

– Ой, как красиво сказано-то! Сенечка, ты пока не женат! Пока! Припрет – женишься, да только такие, как ты, не меняются. Так что будет твоя жена сглатывать дерьмо и глаза закрывать на измены, если окажется умная! Только плевать мне на это! Я тебе что хотела – сказала. А, ты передай сестренке, не забудь. Увидит ее кто рядом с моим Марком – она горько пожалеет, да поздно уже будет. Усек?

Меня окончательно достала эта сука и ее угрозы в сторону Василисы. Но, как ни странно, злость отошла на второй план, и основным чувством было отвращение к этой красивой, но совершенно мерзкой при этом женщине. Она сама сделала все, чтобы превратить свою жизнь в уродливый фарс, и, вместо того чтобы одуматься и попробовать найти выход из этого дерьма, яростно бросается на каждого, кто, как ей кажется, угрожает безупречному протеканию сего действа. Ее выбор. Пора этот цирк заканчивать.

– А теперь ты меня послушай и передай своему муженьку. Если кто-то где-то увидит его рядом с Василисой, я его так уделаю, что все прежние разы ему покажутся оздоровляющим массажем. Так что ты лучше его к юбке-то привяжи и там и держи! А сама даже думать в сторону Василисы плохо не моги, Оленька.

– Или что? И меня изобьешь?

– Я за свою жизнь ни одну женщину не ударил. И с тебя начинать не собираюсь. Мне тебя вообще жаль, ты себя уже как могла наказала и успешно продолжаешь это делать и дальше.

– Скотина ты! – завизжала Ольга и смахнула со стола мою многострадальную подставку для карандашей.

– Ну, как говорится, я б вас послал, но вижу, вы оттуда! Тебя проводить, или сама дорогу найдешь?

– Пошел ты! И сестрица твоя!

– Прощай, Оленька! – сказал я ей в спину и скривился от грохота, с которым она захлопнула дверь. М-да, такими темпами придется проводить незапланированный ремонт в кабинете. А еще, видимо, нужно самому повидаться с бывшим другом и доходчиво донести мысль не приближаться к Василисе. Ольга не просто так всполошилась. Такие расчетливые и продуманные бабы всегда нутром чуют, когда на горизонте маячит что-то по-настоящему опасное.

А еще очень мне интересно, что имела в виду Оленька, говоря, что Василиса не видела ничего под своим носом? Я предполагал, конечно, что Марк не будет ангелком, поэтому так и бесился, узнав об их с лягушонкой предстоящей свадьбе. Но что он мог быть таким одноклеточным дебилом, чтобы спать с единственной подругой будущей жены меньше чем за месяц до свадьбы… Это насколько же надо было сперматоксикозом страдать, чтобы мозги так отказали? Если все это так, то на одну тайну станет меньше, и я на шаг приближусь к тому, чтобы распутать весь этот клубок гадских событий, приведших нас с Василисой к тому, что имеем сейчас.

Глава 7

Василиса

Долгий, неторопливый разговор с лечащим врачом мамы принес некое подобие умиротворения в мою растревоженную душу. Несмотря на то, что вещи, о которых он говорил мне на протяжении более чем часа, отнюдь не были радостными, ему удалось донести до моего сознания их так, что перспектива возможной длительной и трудной реабилитации мамы не представлялась чем-то неподъемно трудным, а виделась постепенным, вполне посильным процессом. Хоть и не быстрым. Даже честное предупреждение о том, что полностью последствия инсульта могут и не исчезнуть, звучало не как сообщение о нависшем приговоре близкому человеку, а как призыв радоваться, что удалось сохранить самое ценное – жизнь. Может, конечно, это просто профессиональный навык – подобным образом говорить с родными больных, но если и так, то дай Бог всего самого наилучшего таким профи. Поэтому я выходила из больницы в боевом настроении и с намерением узнать все, что можно, еще и в интернете о постбольничном периоде для выздоравливающих после инсульта. А еще окончательно приняла одно важное решение. Я и так не собиралась никуда уезжать, пока не увижу маму на ногах, а теперь намерение стало четкой личной установкой. И не важно, что это должно занять гораздо больше времени, чем мне представлялось. Может, я сбежала однажды потому, что не могла справиться с реальностью и последствием собственных импульсивных поступков, но сейчас все совершенно поменялось. Время побегов закончилось, пора было поворачиваться к настоящей жизни лицом и учиться быть полезной самому близкому человеку на земле. Нет смысла изводить себя чувством вины за то, что все вышло как вышло. Скорее уж, сейчас мне, взрослому человеку, было стыдно, что я никогда не делилась ничем с мамой. Не знаю уж почему, но с того момента, как в ее жизни появился Максим Григорьевич и потихоньку вывел ее из потерянного состояния после смерти отца, я будто вздохнула с облегчением и отгородилась от них. Нет, никаких обид с моей стороны не было. Скорее, это был какой-то эгоизм, что ли. Подспудная радость, что я могу быть теперь как бы сама по себе. То, что у мамы теперь был мужчина, на которого она могла полностью опереться, мною воспринималось как освобождение. Поэтому и все попытки мамы вникнуть, что же не так между мной и Арсением, я мягко, но однозначно отклоняла, считая только своим личным делом. Да и при свидетелях мой личный демон вел себя просто идеально. То ли дело наедине. Я тряхнула головой. К черту! У меня сейчас имелось достаточно проблем гораздо более серьезных, нежели перебирание старых обид, словно они фото в семейном альбоме, заслуживающие, чтобы смотреть на них снова и снова. Мне придется задержаться дома надолго, а это значило, что Кирилл остается у меня совсем один. И я, если честно, даже не знала, как ему это сказать. Он, конечно, все поймет, поддержит и ни словом не упрекнет, вот только как мне самой перестать думать, что подобная новость может вырвать фундамент из-под шаткого, построенного ценой таких усилий здания его спокойствия. Хотя, может, я слишком все утрирую? Возможно, это я привыкла быть ему необходимой за эти годы, став зависимой от этой роли собственной исключительности в чужой жизни. Подсела на то, что Кирилл столь открыто мне демонстрировал, как я ему нужна, на то, как мы заполняли столь плотным присутствием в жизни друг друга некие пустоты в душе. Кирилл стал для меня всем: братом, именно таким, о котором мечталось и какого не вышло из Арсения; настоящим другом, какого у меня так и не появилось до встречи с ним; мужчиной, который откровенным восхищением вылечил мою годами жившую неуверенность в себе и показавшим, какая я в его глазах и в глазах окружающих. Так что сейчас сердце в пятки у меня уходило не только от страха за него, но и от возможности потерять все это. Выходит, это опять рецидив моей трусости и эгоизма. Или нет? Но не только из-за Кирилла мои чувства были в полном раздрае. Отрицая это, я кривлю душой. То, как будет происходить наше дальнейшее взаимодействие с Арсением, тоже являлось источником моего беспокойства. Ведь если уезжать я не собираюсь, то остро встает необходимость объясниться с ним и избавиться от этого напряжения и неловкости в присутствии друг друга. Или все эти эмоции испытываю только я? Нет. Я видела что-то постоянно в его глазах. А значит, окончательного объяснения с расстановкой всего по местам не избежать. Вот только у меня по-прежнему все нутро начинало, как в юности, трусливо сжиматься, как только представляла его холодное насмешливое лицо. Я так и слышала его ответ на мои жалкие попытки поговорить о той ночи. «Ой, да ладно тебе, лягушонка костлявая, было и было! Я ведь с первого дня видел, что ты влипла в меня по уши! Вот и пожалел тебя разок. А ты, что же, все забыть не можешь? Вот уж напрасно! Там особо не о чем вспоминать».

Я сжала кулаки и нарочно прикусила и без того обветренную губу. Боль и солоноватый привкус крови привели меня в чувство. Да и пусть себе говорит, что хочет, даже и попытается поглумиться, как раньше! Мне главное для себя подвести черту под прошлым, освободиться. Нам, скорее всего, предстоит сталкиваться каждый день, и я не собираюсь из-за этого подсаживаться на успокоительное. В конце-то концов, мы оба уже совершенно взрослые люди. Я стала другой, он изменился, и только реакции все те же, как будто подверглись длительной консервации. Вот и будем вскрывать эти консервы. Разговору быть, и если выяснится, что Арсений так и не сумел повзрослеть, то это его проблемы, но ему придется смириться с тем, что я уже не та Васька, в чью жизнь он может вламываться без стука и вести себя по-хозяйски.

Я, пытаясь достичь внутреннего равновесия, еще несколько часов бродила по родному городу, отмечая, насколько он изменился. Повсюду на месте прежних домишек с белыми глухими заборами, как грибы мутанты, повырастали многоэтажные гостевые дома разной степени готовности, меняя внешность знакомых улочек почти до неузнаваемости. Было немного жаль, что город теряет свой неповторимый шарм, обращаясь в один сплошной конвейер для приема бесконечной череды жаждущих моря и солнца туристов. Прогулка проветрила, конечно, мозги, но, однако же, Кирюше я так и не позвонила, подумав, что буду решать по одной проблеме за раз. И сегодняшней я назначила объяснение с Арсением. Впрочем, как построить или хотя бы начать разговор, я так и не придумала. Ну, будем надеяться, что оно как-то само пойдет, а начав, я уж точно донесу до Арсения, что считаю нужным, хочет он этого или нет. Его ведь никогда не останавливало мое нежелание слушать все, что сыпалось из его рта. Так что переживет как-нибудь.

Войдя во двор, я нос к носу столкнулась с крепким молодым человеком в синей спецовке, который нес мягкий стул из дома в гараж. Данный предмет мебели был прекрасно узнаваем, так как являлся частью гарнитура из святая святых – кабинета Максима Григорьевича. Заглянув в гараж, я увидела там письменный стол и шкаф, сиротливо приткнувшиеся у дальней стены. Оказавшись в доме, я застала там человек шесть грузчиков и самого хозяина выдворяемой мебели. Максим Григорьевич отдавал приказы, они же их исполняли без лишней суеты. Большая светлая комната, бывшая его кабинетом сколько мы тут жили, теперь удивляла пустотой и неожиданной просторностью.

– А, Васенька, ты вернулась! – бледно улыбнулся мужчина. – А у нас тут вот. Пошумим немного. Ничего?

– Да ничего, конечно, – недоуменно ответила я, озираясь. – А что тут, собственно, происходит?

– Да скоро же Мариночку из больницы забирать, а ей первое время кровать специальная нужна будет и уход особый. Да и передвигаться может быть тяжело, когда ходить начнет. Вот я и решил, что организую тут нам комнату, на первом этаже.

– В смысле – вам?

– Сейчас быстро стены освежим, а завтра кровать привезут. Вот тут поставим. А мне кушетку здесь, – мужчина указал на место в ногах маминой предполагаемой кровати. – Буду все время рядом.

– Вы же это не серьезно? – пораженно посмотрела я на него.

– Почему? – Максим Григорьевич обиженно нахмурился.

– Потому что доктор сказал, что мамино выздоровление может занять месяцы!

– И что с того?

– Боже… ее надо будет кормить, мыть, делать с ней упражнения и массаж, некоторые процедуры… да столько всего! – перечислила я все, что запомнила из разговора с Тимуром Вадимовичем.

– Василиса, я бывший боевой офицер. Поверь, я знаю, как нужно ухаживать за кем-то, кто не в состоянии передвигаться. А массаж и все остальное я смогу освоить. – Вот сейчас в его голосе прозвучали прежние волевые нотки, призванные внушить всем окружающим, что они могут положиться на этого мужчину, и он не подведет.

– Но вам нужно будет отдыхать и ходить на работу! – Что это со мной? Голос задрожал, и неожиданно стало больно от понимания, что не особо я кому-то тут и нужна. Ну а с другой стороны… это ведь я уехала, сбежала, никому ничего не объясняя, и практически вычеркнула их из своей жизни. Почему же удивляюсь, что они привыкли жить без меня и прекрасно обходиться своими силами.

– Вот тут рядом и буду отдыхать. А с делами пока и Арсений прекрасно справится. Вообще, думаю, пора ему все передавать, я на фирме уже и без надобности, только место занимаю, – не замечая моих переживаний, ответил Максим Григорьевич.

– Нет, все же я считаю, что это неправильно! – возразила я, ища аргументы, а честнее будет сказать – придумывая их.

– Ты считаешь, что я не справлюсь? – Вот теперь, похоже, я умудрилась еще и обидеть его.

– Конечно, справимся, но не вы, а мы вместе! – нашлась я. – Я остаюсь тут столько, сколько потребуется.

– Василиса, я прекрасно понимаю, что переживаешь, но у тебя своя жизнь… – А сейчас захотелось действительно заплакать, как будто мне вежливо указали на дверь.

– Нет, не понимаете! Я никуда уезжать не собираюсь, пока маму не поднимем. – Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, потому что едва не сорвалась на крик.

– Послушай, девочка, у мамы есть я, и тебе не обязательно приносить все в жертву. – Максим Григорьевич шагнул ко мне и как-то неуверенно положил ладонь на плечо.

– Нет, обязательно. И нет никаких жертв. Я так хочу.

– Ты просто не доверяешь? Думаешь, не справлюсь? В этом причина?

– Да нет же! Я, безусловно, верю в ваши силы и желание, но есть вещи… интимные. Которые я, допустим, не хотела бы, чтобы для меня делал мой мужчина… муж. По крайней мере, я бы на ее месте постоянно бы чувствовала себя неловко. Понимаете?

И это была чистая правда. Мне казалось, что мама бы со стыда сгорела, если бы Максиму Григорьевичу пришлось подмывать ее и менять пресловутые подгузники. А без этого не обойтись, доктор мне все объяснил. Хотя, может, я просто не понимаю степени близости, возможной между людьми, давно живущими вместе, и напрасно лезу тут со своими домыслами.

– Я считаю, Василиса права, – раздался прямо за спиной голос Арсения, и я вздрогнула так сильно, что это наверняка не ускользнуло от его глаз. Тут же разозлилась на себя за эту не поддающуюся контролю реакцию.

– Но дело не только в этом, – продолжил он, подходя так близко, что я ощущала его дыхание, щекочущее мой висок и щеку, и я едва сдержалась, чтобы резко не отшатнуться, потому что мне показалась – кожу словно обожгло. – Я полагаю, что у нас, уж извините меня, нет достаточно знаний и навыков, чтобы сделать все идеально. А одного нашего желания помочь недостаточно. Ну, по крайней мере, поначалу. Нам нужен кто-то с опытом, тот, кто хотя бы научит нас, как и что правильно, а что делать не стоит.

Я опешила не столько оттого, что Арсений поддержал меня, сколько оттого, что он совершенно естественно и убежденно произносил это «нас и наших». Так, словно этим он нас по умолчанию объединял… как в нормальной семье.

– Я не доверю Марину чужому человеку! Ни за что! – мгновенно взвился Максим Григорьевич, будто ему предложили совершить нечто святотатственное.

– Я тоже никогда бы о таком просить не стал, пап! У нее будем мы, но я предлагаю еще и нанять профессиональную сиделку, хотя бы поначалу, до тех пор пока и мы, и Марина освоимся в этом новом качестве, наладим быт и изучим все тонкости ухода.

– Поддерживаю, – пробормотала я, не веря собственным ушам. – Считаю, что это будет разумным решением.

– Чем она лучше меня, эта сиделка? Я могу делать все то же, что и она! – Теперь этот огромный мужчина звучал действительно обиженно.

– Можешь, пап, никто и не сомневается. Вот только ты уверен, что точно знаешь, как правильно? – В голосе Арсения были одновременно и настойчивость, и мягкость, и такого я от него никогда прежде не слышала.

– Дядя Максим, никто не говорит о том, чтобы сбросить маму на постороннего человека. Будем воспринимать ее как учителя для нас и как еще одно средство для скорейшего маминого выздоровления, – снова поддержала я Арсения. Ну не начинать же мне глупо упрямиться, просто чтобы противоречить ему?

Максим Григорьевич, продолжая хмуриться, повернулся к нам спиной. Постояв так с минуту, он шумно вздохнул.

– Ну ладно. Если вы оба уверены в том, что это необходимо, то так и сделаем. Но спать я все равно стану здесь.

– А вот это на твое усмотрение, – легко согласился Арсений, а я снова напряглась, лихорадочно обдумывая, как лучше подойти к вопросу о разговоре. Но, как и в случае с телефонным объяснением с Кириллом, ничего нужного сейчас не приходило в голову. Не спрашивать же мне прямо тут у Арсения, какие у него планы на ближайший час и не могли бы мы подняться к нему или ко мне. Я невольно поежилась, представив его ответ.

– Я хочу что-нибудь организовать на ужин, – только и сумела выдавить я, обращаясь к обоим мужчинам, хотя важен был ответ одного. – На вас рассчитывать, или вы будете ужинать не дома?

– Я никуда не собираюсь, – ответил Максим Григорьевич.

– Хотите что-нибудь определенное?

– Нет, Васенька. Съем все что угодно. – Мужчина уже отстранился от нас, уходя в свои мысли.

– Я тоже дома и даже готов тебе помочь. – Каким-то образом Арсений сместился и теперь стоял прямо передо мной. Слишком близко.

– Что, прости? – Я невольно зацепилась взглядом за линию скул и подбородка Арсения с двухдневной темной щетиной и соскользнула к его рту. Вдохнула резко и поняла, что сжимаю кулаки от того, что исходящий от него запах моря, ветра, сильного мужчины ударил в голову, как сильноалкогольный коктейль. Тут же сердце ухнуло вниз, и я едва успела остановить свои пальцы на пути к губам, которые вдруг заполыхали от краткого, но острого воспоминания. О прикосновении. О вкусе. О шепоте и дыхании.

– Говорю, что приму душ и собираюсь помочь тебе готовить. Не возражаешь? – Привел меня в чувство голос Арсения.

– Нет, не возражаю, – ответила я и, развернувшись, пошла, едва сдерживая желание бежать, как в детстве, в свое убежище за дверью моей комнаты.

Привалившись к всегда спасавшей меня преграде с обратной стороны, я хлопнула ладонями, злясь на себя, потому что в какой-то момент, стоя там напротив Арсения, просто не знала, чего я хочу сильнее – стереть со своих губ память о его поцелуях или ощутить хоть раз снова.

Арсений появился на кухне через минут десять после меня, и я была ему очень благодарна за то, что сейчас оделся нормально – в футболку с длинными рукавами, а не стал щеголять по своему прежнему обыкновению голым торсом.

– Что готовим? – спросил он меня, забирая уже очищенную большую луковицу и доставая нож. – Может, рагу?