Седьмая вода Чередий Галина

– Ты же всегда его терпеть не мог, – усмехнулась я и откусила от морковки.

– Зато ты наминала так, что за ушами трещало. А так как ты сегодня единственная дама в доме, то за тобой и выбор блюда. – Арсений выхватил у меня морковь и, отхватив здоровенный кусок, стал громко пережевывать, пристально глядя на меня и улыбаясь. Именно просто улыбаясь, а не высокомерно ухмыляясь или ехидно-угрожающе скалясь, как раньше.

– Ну, рагу, так рагу! – согласилась я и полезла в холодильник за остальными овощами, ощущая на себе пристальный взгляд Арсения. По телу пробежала волна дрожи, как будто после жары резко погружаешься в прохладную воду с головой, и ты не можешь понять: приятно это или чересчур холодно. Так, стоп! Это совсем не то, о чем мне сейчас думать нужно! Но то, что Арсений и не думал отводить глаз, вовсе не добавляло мне концентрации. Но с другой стороны, куда ему тут еще смотреть?

– Нужно овощи почистить, – пробормотала я.

– Просто скажи сколько и отойди, – покрутил в пальцах нож Арсений.

– Что, прямо так сам и картошку чистить будешь? – Насколько я помню, он раньше и тарелки за собой мыл так, словно делал всем огромное одолжение.

– Василиса, да я этой картошки перечистил столько, сколько тебе за всю жизнь не придется, – рассмеялся Арсений. – Наряды по кухне – они такие. Так что в сторону, госпожа дилетант. За дело берется профи!

И он действительно стал чистить картошку с такой скоростью, что я только и могла, что удивленно пялиться.

– А разве на армейских кухнях нет… ну, не знаю, картофелечисток каких-то?

– Они-то, конечно, есть! Но техника – вещь нежная, в отличие от балбесов солдат, и если ею пользоваться, то в чем же будет состоять воспитательный момент? – Арсений одной рукой ловко несколько раз подбросил последний корнеплод, улыбаясь и подмигивая, как озорной мальчишка, а я не могла оторвать глаз от его лица. Он что, в самом деле пытается сейчас произвести на меня впечатление, рисуясь и жонглируя овощами? Если бы я могла забыть, что передо мной стоит мой сводный брат, целью которого было всегда поражать меня только своими худшими чертами характера, то я бы именно так и подумала. Но ради бога, это же Арсений, и ему плевать, что я о нем думаю. Василиса, давай соберись! Ты на этой кухне не ради ужина и уж тем более не для того, чтобы любоваться на выпендреж этого зазнайки.

– Мне надо…

– Я хотел…

Мы заговорили одновременно и так же синхронно замолчали. Мне в момент опять стало жарко, и мысли спутались.

– Давай ты первая. – Арсений быстро отвернулся к раковине, чему я была очень рада.

– Мне поговорить с тобой нужно. – Боже, ну и ужас! Я то ли пищу, то ли шепчу, но точно не звучу так, как представлялось.

– Говори. – Арсений развернулся и, опершись на стол, наклонился ко мне, опять оказываясь слишком близко. Ох, нет. Так не пойдет.

– Это не срочно, – попятилась я, отмахиваясь. Трусиха! Глупая трусиха! – Давай лучше ты говори, что хотел.

Арсений несколько секунд смотрел на меня так, что захотелось спросить: «Какого черта ты хочешь?» Но потом он опустил глаза и стал быстрыми отточенными движениями шинковать лук, а мои непослушные глаза будто приклеились к его кистям.

– Ты сказала отцу, что не собираешься уезжать, – сказал Арсений, не поднимая на меня глаз. – Это правда?

– Я сказала, что останусь до тех пор, пока мама не будет здорова.

– А потом? – Нож застучал еще быстрее.

– Что потом?

– Хочешь развернуться и снова уехать обратно?

– Ну… да. Там моя работа, жизнь, друзья… – Ладно, я лгала. Друг только один.

– Я не спросил, что и кто у тебя там. – Руки замерли, и Арсений уставился на меня так, что мне захотелось заметаться по кухне, вслед за кульбитами собственного сердца, ища убежища от какой-то беспощадной откровенности в его глазах. – Я спросил, чего ты хочешь.

Вот опять он это делает! Смотрит так, что не могу отвернуться, давит своим голосом так, что теряю контроль над эмоциями и мыслями, вторгается туда, куда вздумается, не обращая внимания на мои границы. А я, как раньше, в лучшем случае только и могу, что бессильно огрызаться, потому что никакая оборона с ним не работает. Арсений ее словно не видит. Запел мой телефон, который я положила на стойку поодаль, и Арсений схватил его, передавая мне, само собой не преминув глянуть на экран. По мелодии я и так знала, что звонит Кирилл. Лицо Арсения потемнело, на лбу появились глубокие складки – признаки гнева, глаза жгли насквозь, будто я самое никчемное существо на земле, а рот искривился в презрительной усмешке. Вот теперь передо мной был мой сводный брат, которого я знаю и помню. И это было как приводящий в чувство ледяной душ. Вся моя робость и его смущающее влияние на меня растаяли, как и не было, и появилась решимость.

– Я тебе перезвоню! – сказала я Кириллу, отключилась и засунула гаджет в задний карман. – Зачем тебе это знать? – привычка защищаться, выработанная годами жизни с Арсением, оказалась сильнее времени и собственных установок. И плевать, что раньше это не работало! Сейчас-то все поменялось! – Тебя это не касается.

Арсений швырнул нож на стол и стремительно обогнул его, оказавшись прямо передо мной. А я едва сдержалась, чтобы не броситься позорно наутек. Нет, нет, я больше не убегаю!

– Касается, Васька, – сказал он тихо, хотя я ожидала вспышки его обычного прежде гнева, но от звучания его голоса меня пробрало до самых костей. – Ведь всегда касалось, ты и сама это знаешь.

Я смотрела на его шею, на то, как дернулся кадык, когда он сглотнул, неожиданно остро осознавая, что если встречусь с ним взглядом, будет очень-очень плохо. Мы застыли посреди просторной кухни, в которой вдруг совершенно не осталось свободного от этого мужчины пространства. На секунду я стала той прежней Васькой, у которой никогда не было способности сопротивляться энергии, исходившей от Арсения, и что годами держалась на чистом упрямстве и старательно разжигаемых обидах. Я прекрасно понимала, что должна отступить, увеличить между нами расстояние, потому что так близко к нему мой боевой дух обращался в пшик с космической скоростью, но почему-то ничего не делала. Было отчетливое предчувствие, что, если хоть шаг сделаю назад, это разбудит в Арсении преследователя, и вот тогда он уничтожит даже эту крошечную, так нужную мне сейчас дистанцию между нами. И тогда непременно случится катастрофа, что сделает ситуацию не просто плохой, как сейчас, а фатальной. Глубоко вдохнув и призывая на помощь всю ту решимость, которую растила в себе эти годы, я подняла голову, встречаясь с ним глазами. Боже, как же я надеюсь, что он сейчас видит в моих глазах готовность дать ему раз и навсегда отпор, а не то, как мне тяжело дается такая близость к нему, к его телу и запаху.

– Я знаю лишь, что ты всегда вторгался туда, куда тебя не приглашали! И права такого у тебя не было ни тогда, ни сейчас.

– Может, и так, Васенька, но тот факт, что однажды меня все-таки пригласили, говорит о том, что насчет прав ты либо ошибаешься, либо привираешь! – Он подался вперед, делая наше положение совсем уж критическим для меня. Его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Это слишком мало, вернее, много. Гораздо больше того, с чем могу справиться.

– Сень, дежурный из офиса звонил! – Появление Максима Григорьевича стало спасательным кругом для меня. – У нас попытка рейдерского захвата на объекте. Надо ехать.

– Да, пап, – ответил Арсений, так и не отводя глаз и не отстраняясь.

Я же заполошным зайцем метнулась в сторону, натыкаясь бедром на кухонный стол, и сжалась, услышав, как победно хмыкнул Арсений.

– Что же, семейный ужин отменяется. – Довольный голос Арсения заставил закусить губу до боли, чтобы не дать вырваться воплю досады. – Но завтра мы обязательно продолжим с этого же места.

Они ушли, а я стояла и смотрела на ненавистную картошку, которую он так виртуозно чистил. По одной проблеме за раз, да, Василиса? Ну так сегодня ты, выходит, облажалась и не решила ни одной, с чем себя и поздравляю! Да и ладно. Арсений сказал – продолжим завтра с того же места? Вот, значит, так и сделаем. И тогда-то я точно буду готова!

Глава 8

Арсений

Дорога к объекту, который пытались подмять под себя рейдеры, заняла около часа. К моменту нашего с отцом приезда группа быстрого реагирования уже была на месте и блокировала всех посторонних, пытавшихся проникнуть в офис завода и захватить всю документацию. Нападающих было вдвое больше, чем ребят из опергруппы вместе с нами. Но что могли противопоставить бывшим ВДВ-шникам и отставникам из спецвойск хоть и крепкие, но дилетанты? Ведь при подобных операциях расчет всегда на эффект неожиданности и на то, что толпе агрессивно настроенных молодчиков будут противостоять простые рабочие и управленцы. Но владелец этого завода оказался дальновидным и нежадным и, как только запахло жареным, нанял нашу охранную фирму и не прогадал. Отец дал команду на жесткое задержание, и я был по-настоящему рад выпустить пар и снизить градус бурлящих внутри противоречивых эмоций, которые буквально рвали меня в противоположные стороны.

Приобретенная в последние годы разумная часть моего сознания требовала прекратить любые игры, отказаться от иллюзий и душить на корню все нездоровые фантазии, что будит во мне близость Василисы и ее неоднозначная реакция на меня. Ведь, будь сегодня на ее месте любая другая женщина, я бы трактовал язык ее тела как возбуждение. Но в случае с Василисой я скорее отнес бы это к подавляемому сильному гневу. Рассудок настаивал на том, что мне нужно вообще отказаться от попыток анализировать и мои, и ее эмоции, а, поговорив однажды и расставив все точки в прошлом, просто начать игнорировать Василису как женщину. Пора действительно научиться видеть в ней только сестру, как и надо было с самого начала, а не противника, жертву или средоточие запретной чувственности.

Но вот проблема в том, что другая примитивная часть меня просто с ума сводила потребностью докопаться до сути испытываемых этой женщиной чувств. Причем и ее предполагаемый гнев, и возбуждение были одинаково привлекательны и непреодолимо притягательны для меня. Это было нечто не на уровне «хочу-не хочу», а скорее уж «жизненно необходимо». Темная, дикая и вроде укрощенная часть моей натуры нуждалась в том, чтобы вытащить эти эмоции Василисы на поверхность, заставить взрываться и полыхать, и плевать, что при этом сам сгорю к чертовой матери. Мне было нужно, невыносимо нужно это от нее, не знаю зачем, только вот по-другому прямо никак. И если не видя, не чувствуя запаха, не находясь так непереносимо близко, я еще мог заставлять себя мыслить в правильном, адекватном направлении, то оказавшись в считанных сантиметрах, да еще после звонка этого хлыща столичного… Секунды отделяли меня от того, чтобы совершить что-то по-настоящему глупое и неправильное, то, что окончательно бы превратило происходящее между нами в бардак вселенского масштаба. Или может… может, наоборот, все стало бы на свои месте, как ему и полагалось, не будь я таким тупым и жестоким когда-то. Эй! Прекратить эти фантазии! Это должно закончиться и стать простым и однозначным для нас, а не повергнуть в такой водоворот, что целыми и прежними уже не выбраться. Но как же меня ломало и болело все нутро при мысли о том, что Василиса уедет, вернется на ту территорию, где права на нее принадлежат другому. Да твою же дивизию! Что же это такое! Что, разве здесь эти самые права принадлежат мне? Какие вообще, к такой-то матери, права? Задурила мне голову! Эх, Васька, Васька! Хотя собственное подсознание гадко глумилось, шепча, что особых усилий ей для доведения меня до грани вменяемости никогда не требовалось, достаточно было самого факта присутствия и попыток установить между нами границы, чтобы во мне просыпалось чудовище, желающее снести, стереть на хрен все эти воображаемые рубежи и продемонстрировать, что все и везде – мое пространство. Вот только зачем, кто бы мне сказал!

Два десятка качков лежали мордой в землю и дожидались прибытия наряда полиции в окружении восьми наших парней. Тут же поодаль валялись отнятые у них биты, пруты и даже парочка ломов, явно для того, чтобы вскрывать двери кабинетов и сейфов. Мне прилетело чем-то из этого арсенала вскользь по плечу, но я отвел душу, возвращая любезность. Отцу пришлось дважды одернуть меня, потому что очень уж хотелось продолжения банкета. И сейчас он смотрел на меня пристально, как будто видел что-то, что его беспокоит, хоть и без осуждения.

Один из задержанных, судя по костюму, организатор, вопил, не замолкая, что-то про то, что он судился и будет судиться, а еще о высокопоставленных покровителях и неприятностях, которые нам следует всенепременно ждать в ближайшее время. Такое слышать приходилось и раньше неоднократно, так что особо к его словоизлияниям и угрозам никто не прислушивался. Наряд прибыл практически одновременно с владельцем завода, и следующие два часа были посвящены нудным опросам свидетелей и сбору доказательств. Мы с отцом всегда тщательно подходили к вопросам правовой защиты своих ребят, поэтому под конец у меня уже голова трещала от штудирования каждого слова из записанных полицейскими показаниях, чтобы ни дай боже нельзя было потом что-то вывернуть или истолковать не в нашу пользу. К моменту, когда все следственные действия были закончены, я чувствовал себя вымотанным, и в голове была одна пустота вместо мыслей. Впрочем, сейчас я прямо-таки приветствовал это состояние, потому что это давало передышку от порядком задолбавших вопросов, роящихся в голове с возвращением Василисы. Не то чтобы и раньше они не посещали меня, но когда ее не было рядом, расставлять все по местам и приходить к правильным выводам было просто. А сейчас от этой простоты ни черта не осталось. Разве, разобравшись во всем и получив все ответы, я вдруг прозрею и смогу просто помахать Василисе ручкой, когда она поедет обратно, в эту свою жизнь с друзьями, работой и… прочим? Что-то я сильно сомневаюсь.

Отец тоже, видно, устал и молчал половину обратной дороги. Но как только я стал настраивать себя на то, что сейчас приеду, заберусь под душ, а потом упаду, и до утра меня нет в мире людей и проблем, он решил поговорить.

– Сень, я никогда не лез особо в твои отношения с девушками… женщинами… но тут такое дело, – отец замолк, видно, подбирая слова.

Я же не раскрывал рта, потому что меня посетило чувство странной тревоги и напряженности. На самом деле единожды разговор у нас состоялся. Это было во времена моих прежних похождений, когда девчонки за мной толпами таскались, и доходило до дежурства под двором и даже пару раз до девчачьих потасовок с визгами и выдранными волосами. Одной из них и стал свидетелем отец и сделался таким мрачным, каким я его редко видел. Позвал меня в кабинет и молча указал на стул, продолжая хмуриться.

Я, по своему тогдашнему обыкновению, вальяжно развалился, готовясь к лекции о раздолбайстве и возмущении соседей из-за разыгравшейся сцены.

– Арсений, ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать – подобные вещи не должны случаться, – начал он своим обычным командным голосом.

– Даже не представляю, как бы я мог предотвратить это, – ухмыльнулся я. – Я никого из них не звал и ничего ни одной не обещал. Какие ко мне вопросы?

– То безобразие, что произошло на улице, целиком и полностью тобою спровоцировано, и ты несешь полную за это ответственность! – припечатал отец, и я невольно сел прямо под его суровым взглядом.

– С какой стати? Если они сами, идиотки, напридумывали себе, я-то при чем? – огрызнулся я, хотя в глубине души уже тогда знал – отец прав.

– Так обращаться с девушками, женщинами – недостойно и низко. Мужчина, если он таковым является по своей сути, никогда так не поступает. Подумай, что было бы, если бы это увидел не я, а Марина или Василиса?

На самом деле уж кто-кто, а Васька была свидетельницей подобного раньше, что заметно поднимало градус ее и без того немалого презрения ко мне. И упоминание об этом вызвало злость. А вот при мысли о том, что Марина присутствовала бы при той кошачьей драке, меня накрыл удушливый стыд.

– Достойно следует обращаться лишь с достойными женщинами, а если эти сами виснут и липнут – не отцепишь, то с какой стати мне с ними носиться, как с писаными торбами? – Вот уж посетившее меня чувство вины я точно демонстрировать не собирался.

– Ты сам выбираешь свое окружение и тех, с кем сближаешься. И значит, тоже только сам несешь ответственность за то, какие люди рядом с тобой. А если ты их не считаешь заслуживающими уважения и порядочного обращения, то можно ли тебя причислить к числу достойных? А что касается женщин, какими бы они ни были – я всегда считал, считаю и буду считать, что мужчине с ними нужно либо вообще не общаться, либо общаться с должным уважением. На этом все, что я имею тебе сказать. Свободен!

– Сеня, сынок, – наконец решил продолжить отец, возвращая из прошлого. – Ты уже не в том возрасте, когда мне нужно учить тебя. Хочу только сказать… есть такие моменты в жизни мужчины, когда нужно быть полностью уверенным в том, что делаешь. Если протягиваешь за чем-то руку, ты точно должен знать, что именно это тебе нужно. Причем не на время, не на сию минуту, а навсегда. Понимаешь меня?

Я испытал секундное желание прикинуться идиотом, до которого не доходит, но тут же устыдился. Вышел я уже давненько из того возраста, когда мог ускользать от честных ответов и ответственности за поступки, прячась за хамством и якобы полным отсутствием совести или злостным непониманием. Поэтому все, что я мог, – это пробормотать: «Понимаю, пап». И лишь спустя минут десять я решился спросить совета, впервые в жизни. И заставить себя было совсем не просто. Но с другой стороны, меня всегда восхищали отношения отца и Марины, хотя с моей матерью ничего у него не срослось, так у кого же спросить, как не у него. Никогда отец не сказал ни единого дурного слова о женщине, которая, произведя меня на свет, сочла семейную жизнь и воспитание ребенка чрезмерной обузой для себя. Ну, опять же, это я так думаю, потому что отец не комментировал и не обсуждал это со мной. А если так, то значит, что, даже делая все правильно и по совести, как мой отец, ты не получаешь гарантии, что будешь счастлив и сделаешь счастливым близкого человека.

– Как мужчина должен узнать… что это твое? А уж тем более навсегда. – Я смотрел прямо перед собой, сосредоточившись на темной дороге, хотя на самом деле основным сейчас был слух.

– Сень, а я и не говорил, что ты можешь узнать – твое или нет. Близкий человек не вещь, не питомец, чтобы быть твоим или вообще чьим-то. Тут вопрос в том, готов ли ты стать его опорой, взять на себя обязательства, а не определиться с правами собственности. Ты либо делаешь это, либо должен честно и окончательно отойти в сторону, если видишь, что не тянешь, или это не тот человек, для которого ты готов пойти на это. Тут все просто. Сомнениям не остается места.

– Но ведь она… этот самый человек тоже должен хотеть этого. А если не хочет? Если ты не сможешь дать… всего… то есть как узнать, достаточно ли того, что делаешь, или нет? Вдруг вся твоя забота ей просто не нужна, как и ты сам? – Неожиданно ощутил себя потеющим, как на экзамене… хотя разве я на экзаменах потел?

– Сомнения, Сень. До тех пор пока здесь, – отец постукал по лбу пальцем, – плодятся эти «если», значит, есть сомнения. А раз так, то лучше уйди с дороги.

– А если… – твою же ж с этими «если», – может, я не готов уйти!

– Сеня, ты мужик. Такие вещи должен точно знать, – отец отвернулся, вглядываясь в темноту.

Я понял, что он дает мне шанс самому продолжать этот разговор или прекратить его. И я решил, что продолжить не готов. Может, когда мы сможем наконец поговорить с Василисой нормально, а не так, как сегодня, срываясь на прежние заезженные рельсы, у меня и появится это мифическое знание, о котором сейчас сказал отец. Пока же мне эта однозначная уверенность представлялась чем-то из разряда фантастики.

Рагу на кухне все же было, правда, уже едва теплое, и хотя казалось, я устал так, что о еде просто думать не могу, на удивление проглотил изрядную порцию. Раньше я частенько высмеивал кулинарные таланты Василисы, конечно, чаще из вредности, но вот сегодня подумал, что сто лет не ел ничего вкуснее. Поднявшись наверх, я со вздохом отметил отсутствие тонкой полоски света под дверью Василисы. А с другой стороны, я разве был сегодня готов продолжить разговор? Скорее уж нет. Отец тут прав. Нужно мне в себе первым делом разобраться, а потом уже ждать ответов от Василисы.

Выйдя на общий для наших комнат балкон, я сел прямо на пол и откинул голову на стеклянную перегородку, что столько лет была непреодолимой преградой между мной и тем самым желаемым. Я должен знать, чего хочу? Ее хочу. Обнаженную, замершую испуганной ланью подо мной, не знающую, чего ожидать. Глядящую широко распахнутыми огромными глазищами своими. С дрожащими губами, с которых так и не сорвалось нужное тогда признание и предупреждение. Но и слов упрека тоже не было, и это мучило еще сильнее. Как и собственная тупость и черствость. Мне бы не ждать ее жалоб, ведь мог бы уже вызубрить, Васька не из тех, кто жалуется, а сразу в ногах ползать и прощения вымаливать, а я только смаковал чувство столь долгожданной победы. Не смог скрыть своего торжества, безмерного кайфа от того, что не просто получил то, что так невыносимо втайне желал, но и оказался первым. Не дал ничем почувствовать, что нисколько не злорадствую, как прежде, а с ума схожу от шальной радости, получив такой незаслуженный подарок. Но не смог, не захотел, струсил. Вместо того чтобы открыться, поделиться настоящими чувствами, как только опомнился, повел себя как всегда. Так, словно не случилось ничего хоть сколько-то важного. А ведь видел, как щеки Василисы тогда запылали уже не от возбуждения, а от смущения. И это я, я та скотина, тварь неблагодарная и бесчувственная, которая своим малодушием, страхом перед бурлящими внутри эмоциями заставила ее устыдиться самого интимного прекрасного мгновения.

Я повернул голову, прижимаясь щекой к холодному стеклу. Как же я хочу все исправить. Если не во всем, то хотя бы в том самом моменте нашей близости. Хочу снова проводить по ее коже руками и губами и пьянеть, наблюдая, как она покрывается мурашками, как съеживаются ее соски, словно от холода. Слушать, как дыхание то замирает вовсе, то становится жадным, практически всхлипами, как будто она тонет в диком водовороте паники и растущего возбуждения, утягивая меня за собой. Ловить влажными пальцами первую дрожь ее тела… потом еще и еще. Упиваться тем, как взгляд туманится, как даже малейший контроль ускользает, и она больше не пытается его удержать. А потом сорваться следом самому. Отпустить себя, утонуть в ней, срываясь в это безумие между нами без всяких тормозов. Шептать, рычать, стонать, выворачивать себя словами наизнанку, чтобы видела, что творит со мной. И вечность потом ни черта не видеть от темноты в глазах и только содрогаться под сокрушительными волнами огня и холода, прокатывающими по телу, пока твой разум в отключке. А потом все снова, но уже медленно смакуя и чувствуя каждую мелочь, прикосновение, нюанс так, чтобы запомнить, укоренить в нас, сделав чем-то постоянным, нестираемым, неудаляемым никакой силой. И только когда немного перестанет ломать и колбасить от этой зверской потребности быть в ней, лежать, гладить, пропускать сквозь пальцы ее волосы, касаться губами влажной кожи и чутко прислушиваться, как рваное после секса дыхание становится расслабленным сонным посапыванием. Да, именно этого я сейчас хочу, от этого меня рвет и вяжет в узлы одновременно. Но похоть, вожделение – это проходящие вещи, уж я-то как никто это прекрасно знаю. И то, что я продолжаю так упорно желать Василису – это все моя гадская упертая натура, с которой борюсь изо дня в день. Как бы противно и пошло ни звучало – не «наелся» я ею. Лишь попробовал. И забыть теперь не могу, все катаю вкус на языке. Да и чувство вины сидит в черепе, как гвоздь. Сколько раз уже передумано, пережевано, перефантазировано, как мог бы, да не сделал, что сказать нужно было…

Вот только, сложись тогда по-другому, готовы ли мы были бы к иному развитию отношений? Я уж точно нет – дебил-дебилом был. Так что, может, это Васька нам обоим огромное благо сделала, избавив от необходимости строить что-то, для чего не было ни фундамента, ни навыков? Тогда, может, и да. А сейчас? Разве готов взять на себя ответственность за ту, к которой так тянутся мои загребущие, трясущиеся от вожделения руки? И упиралась ей куда эта моя готовность и ответственность, даже будь они точно в наличии? Ага, засунь себе, Сень, свои «хочу», куда солнце не заглядывает, и иди подрочи в душе, первый раз, что ли? У Васеньки и без тебя в жизни полный комплект и порядок. Вон, мужик имеется. Звонит, переживает. Надеюсь только, что не такой же мудак, как Марк. А то у Васьки, похоже, патологический талант притягиваться ко всяким уродам и змеюкам подколодным. Сейчас Марину на ноги поставим, и только Василису тут и видели. Вот, кстати, о змеях. Надо кого-то из ребят поставить походить на всякий пожарный за Василисой. Мало ли, что эта психованная Ольга решит вытворить. Или не мелочиться и за ней тоже назначить кого-то посмотреть? Вот только нужно так, чтобы отец не знал, что я парней выдергиваю. Ему сейчас еще и беспокойства за Василису не хватало, не мальчишка уже, и сердце не то, что раньше. Сам со всем справлюсь и договорюсь с мужиками, чтобы не трепались, за кем ходят и почему. Ладно, это уже все завтра.

Я потер лицо руками и последний раз посмотрел сквозь стекло на плотные шторы, через которые не пробивалось никакого признака света. Спи, Васька, заноза ты моя. И я пойду, пожалуй. Глядишь, мне приснится сон, в котором ты запрыгнула на меня прямо на кухне и сама отымела так, что коленки подогнулись. Ага, и проснусь я, как в ранней юности, мокрым, но зато, мать его, счастливым! Эх, Сень, ты дебилом не был, ты им остался!

Глава 9

Василиса

К своему стыду, Кирюше я так и не позвонила. Подержала телефон в руках, посмотрела на его фото и поняла: если сейчас стану говорить, он поймет, в каком я раздрае, и тогда точно не сработают мои уговоры не приезжать. Из нас двоих не я обладаю актерским талантом, так что мне его даже при всем желании бодрыми фразочками не обмануть. Не говоря уже о том, что ни одной из них у меня в запасе нет. Вот честно, мало веселья в необходимости сообщить Киру, что в ближайшие два-три месяца я не вернусь. Поэтому все, на что меня хватило, – это отправить эсэмэску: «Со мной все хорошо. Я позвоню завтра. Люблю тебя!»

Да, блин, я гений коммуникации, и спасибо огромное Кириллу за простой ответ: «Ок. Я тебя тоже», не стал перезванивать и засыпать вопросами.

Я все же закончила готовку и, убрав за собой, с полчаса послонялась по дому, постоянно выглядывая в окна. Сама не знаю зачем открыла дверь в комнату Арсения, но так и не вошла, словно меня удерживал какой-то силовой барьер. Прихватив плед с дивана, я закуталась и вышла во двор. Ветер тут же стал пробираться под плотную колючую ткань, будто желая согреть свои замерзшие пальцы теплом моего тела. В рассеянном свете уличного фонаря все успевшие расцвести мамины тюльпаны были серо-коричневатыми, как будто принадлежали миру призраков. Огромный старый орех чернел на фоне неба и слегка раскачивал ветвями – то ли пугал меня, ставшую почти чужой этому месту, то ли приветствовал, предлагая вспомнить, сколько часов случалось провести в его тени с альбомом, погрузившись в мир моих фантазий. Но как назло вспомнилось совсем другое. Такое чувство, что с момента приезда вообще все картины из моего прошлого будто прошли сквозь своеобразное сито, в котором на самой поверхности остались только те, что связаны с Арсением, а остальные просыпались сквозь, и собрать их никак не выходит. Вот и сейчас я не могла отчетливо воскресить в памяти ни одного рисунка, на которые тратила много часов, а иногда и дней, но будто снова ощущала, как грубая кора впивается в кожу спины, потому что я что есть сил вжимаюсь в ствол, отчаянно желая получить хоть один лишний сантиметр пространства от моего персонального демона, нависшего надо мной.

Тот день я считала своим личным праздником, ведь все отмечали проводы Арсения в армию. А это значит, у меня впереди счастливые месяцы свободы. Никто не будет маячить угрожающей тенью за спиной, стоит хоть кому-то приблизиться ко мне. Никто не будет высмеивать каждый мой шаг, манеру одеваться, говорить… Не будет запугивать и унижать любое существо противоположного пола, имевшее неосторожность приблизиться, а уж не дай бог заговорить со мной. И вообще, у меня, наконец, начнется нормальная жизнь. Буду ходить куда хочу, причем сама по себе, и плевала я на всяких!

Веселье шло полным ходом. Со стороны внутреннего двора слышались музыка и смех – в основном девчачий, и я недовольно поморщилась. Вот предлагали же мама и дядя Максим Арсению отгулять проводы в кафе, так нет же, он с чего-то уперся – только дома. Главного дружка моего сводного брата Марка Зарицкого проводили в армию еще полгода назад, так что сегодня из гостей были всего с десяток парней, из тех, что вечно смотрели на них с Марком, восхищаясь непонятно чем, и в два раза больше девчонок. Как я узнала от Ольги, которая тоже напросилась на «отвальную», мой братец сейчас, типа, ни с кем не встречался. Как будто он когда-то умел это делать! Так вот почти все девчонки, кроме тех, что пришли со своими парнями, были из когорты грезящих о том, что именно ее Арсений попросит ждать его из армии. Глупость несусветная, ну не могли же они верить, что такой, как он, и в самом деле нуждается в этом? Да он забудет об этой девушке раньше, чем город покинет! Но как пояснила Ольга, никого по большому счету это не волнует. Просто это даст право случайной счастливице называть себя девушкой Арсения Кринникова, по крайней мере до тех пор, пока он не вернется и не исправит своим поведением данное недоразумение. Поэтому-то все девчонки за столом и вырядились, как на конкурс «Мисс Вселенная», и из кожи вон лезли, чтобы поразить этого самовлюбленного придурка – виновника торжества. Прямо какие-то ритуалы, лишенные для меня всякого смысла! Я же ускользнула из-за стола сразу вслед за мамой и дядей Максимом, которые, пожелав молодежи хорошо повеселиться, ушли, давая понять, что, так сказать, официальная часть мероприятия окончена. Ольга отказалась уйти со мной, сказав, что посидит еще немного. Заходить в дом и отвечать на вопросы я тоже пока не хотела и поэтому устроилась на своем обычном месте – любимых качелях под старым орехом. Поджав под себя ноги, я слегка раскачивалась, запрокинув голову и глядя на звезды, казавшиеся мне особенно яркими из-за того, что мое настроение стремительно двигалось вверх. Вот уже завтра Арсений помашет нам всем ручкой и поедет в учебку, а я стану свободной. Что делать с этой свободой, я не слишком четко представляла, и само слово имело тонкий привкус грусти, противоречащий той радости, которую мне уж точно полагалось испытывать.

Неожиданно качели остановились так резко, что я практически слетела с них. Оказавшись на ногах, я обернулась, хотя и так уже поняла, кого увижу позади. Даже не узнай я запах Арсения – знакомую мне смесь ароматов парфюма, его тела и агрессии, ледяной поток мурашек, всегда возникающий, когда он близко, быстро бы развеял мое неведение.

– Ну, где бы ты еще могла быть? – усмехнулся братец в своей обычной самодовольной манере. Тоже мне, гений сыска.

– Чего тебе? – ощетинилась я, отступая подальше и тут же натыкаясь на толстый ствол дерева.

– Поговорить надо, Вась. – Надо же, я сегодня даже не лягушонка костлявая? Хотя так он меня уже давненько не называл. Теперь все чаще он меня в насмешку Царевной-лягушкой величал.

– С каких пор у нас темы для разговоров появились? – напряглась я еще больше.

– Ну, я-то с тобой все время говорить пытаюсь, это ты у нас больше молчунья. Прямо слова не допросишься. Что, не пристало Снежной Королеве с простыми смертными болтать? – Он, оттолкнув качели, шагнул еще ближе ко мне.

Я же только вздохнула. Вот и новое прозвище не заставило себя долго ждать. Ну и что с ним разговаривать-то?

– Знаешь, думаю, тебя твои друзья-подружки заждались. – Я попятилась, обходя ствол. – А ты, если что сказать мне хочешь, можешь письмо написать. Обещаю его даже прочитать. Когда-нибудь.

Но тут Арсений метнулся вперед и оказался прямо передо мной. Он уперся руками в ствол по обе стороны от меня на уровне плеч и наклонился вперед.

– Мне как-то в устной форме сподручнее, – недобро пробормотал он у самого моего лица, и я уловила легкий запах алкоголя.

Арсений нигде не касался меня. Ни единым сантиметром тела. Но я чувствовала себя зажатой в клетке, буквально стиснутой его близостью и энергией до невозможности шевельнуться или вдохнуть. И даже те крошечные порции воздуха, что мне удавалось втолкнуть в свои легкие, я вынуждена была делить с Арсением. Сердце зачастило так, что у меня зашумело в голове.

– Отойди, – прошептала я и подняла руки, желая упереться в его грудь и оттолкнуть.

Но мои ладони замерли в сантиметре от тела Арсения, как будто меня сковал паралич, и я в отчаянии глянула в близкое лицо мучителя. И у меня вдруг колени ослабели от того, как он смотрел на мои руки. Это было ожидание, но не терпеливое, а голодное, злое, требовательное и пугающее меня, как все в нем. Я сжала руки в кулаки и прижала к себе, а Арсений, гневно рыкнув, как взбешенное животное, откинул на секунду голову назад и набрал полные легкие воздуха, будто собираясь заорать. Но потом шумно выдохнул и снова подался вперед, теперь почти касаясь моего уха губами.

– Слушай меня, Васька. Слушай и хорошенько запоминай, – зашептал он, и от сдерживаемой ярости в его голосе меня до костей проморозило. – Не дай боже, пока меня нет, ты с кем-нибудь замутишь. Только попробуй подпустить к себе какого-то ушлепка рукастого, и я его живо смертником сделаю. Моя сестра ни с какими неудачниками встречаться не будет! Поняла меня?

Арсений оттолкнулся от дерева и, развернувшись, как ни в чем не бывало зашагал своей развязной походочкой обратно.

– Да иди ты! Я и не сестра тебе вовсе! – Моя смелость запоздало вернулась ко мне, как только он перестал давить на меня своим чрезмерным присутствием. – Да что ты мне сделаешь!

– Тебе – ничего. Но я предупредил, сестричка, – беззаботно бросил братец и исчез в темноте.

Я погладила шершавый ствол рукой, вспоминая, как сидела тогда еще больше часа, прижавшись спиной к дереву, и ревела, сама не знаю почему, слушая звуки недалекого веселья.

Ветер окончательно добрался до меня, и зубы стали выстукивать чечетку. В дом я возвращалась почти бегом. Свернувшись в постели калачиком, я еще какое-то время прислушивалась, но так и уснула, не дождавшись возвращения дяди Максима и Арсения.

Утром дядя Максим постучал в мою дверь и спросил, хочу ли я ехать в больницу. Я быстро собралась и, даже не став завтракать, вылетела во двор. Машины Арсения уже не было. А может, он вообще не ночевал? Раньше это было для него нормой, вряд ли что-то поменялось.

– Чего ты так бежишь? – удивился Максим Григорьевич. – Я бы подождал, без тебя не уехал. Хоть поела?

– Да я в городе чего-нибудь перехвачу, – отмахнулась я.

– Ну и зря. Там Сеня сыр твой любимый, который настоящий адыгейский, на базаре купил. Пропадет ведь. Его ж никто, кроме тебя, не ест, – вздохнул мужчина, выруливая на дорогу и не замечая моего удивленного взгляда.

Визит в больницу прошел почти как обычно. Нам повторили то же, что и раньше – без изменений. Если мама придет в сознание, нам тут же сообщат. Попрощавшись с дядей Максимом на больничной парковке, я решила опять побродить и на этот раз уж хоть подготовиться к разговору с Кириллом. Но желудок жалобно заныл, откровенно намекая, что неплохо бы в него хоть что-то положить.

Апрельское солнышко подпекало уже серьезно. Мелькнула мысль, что Кирилл в этом году не поддразнит меня моими первыми веснушками, которые я так не любила, а он вечно подлавливал и чмокал в нос, моментально покрывающийся этими мерзкими пятнышками, если я забывала его защитить от этой напасти кремами с UV-фильтрами. «Расслабилась ты, столько лет не приезжая в родной город в это время года, забыла, что на майские днем уже почти жара и в море иногда можно купаться, и солнца, соответственно, тут предостаточно», – подумала я, выбирая самый тенистый уголок открытой террасы кафешки, и присела за столик в ожидании своего кофе по-восточному.

Прихлебывая принесенный через десять минут напиток мелкими глоточками, я вдруг подумала, что за такой кофе недавний знакомец Геша получил бы как минимум выговор «с занесением»: некрепкий, пенка моментально расползлась по краям, смолот как для эспрессо… При воспоминании о шумной веселой компании кайтеров улыбка невольно наползла на мои губы.

– Мы там, значит, массово волнуемся, а она сидит тут, лыбится! Не, вы только посмотрите на нее! Ты почему так далеко от воды забрела, Русалочка? У тебя же жабры пересохнут, а фонтаны только послезавтра включат! Таки как прикажешь тебя спасать?

Я оторвала взор от чашечки и встретилась взглядом со смеющимися серо-зелеными в рыжую крапинку глазами Леси, деловито отодвигающей соседний стул за моим столиком.

– Че пьем? Фу-у-у, ты же это несерьезно? Девушка! Девушка-красавица! О, на красавицу всегда быстрее откликаются.

К нам подскочила девочка-официантка, которая при виде Рыж немного взгрустнула, но все-таки подошла принять заказ.

– Э-э-э, Дарина? Ага, вообще-то я этот бейджик на другой девочке видела, ну да не суть. Дариночка, вы вот эту чашечку у нашей Русалочки заберите, пожалуйста, а нам принесите кофе, сваренный по-восточному на молоке, без сахара, в средних чашках. Но только вы там Арсену шепните, что пришла капризная, громкая, вредная, сумчато-беремчатая дамочка, мол, стучит кулаком и требует мелко смолотый Марагоджип, который сама же уважаемому Арсену Миграновичу и принесла.

Я только вздохнула, сразу и моментально смирившись с застигшей меня в пути стихией, зовущейся Рыж, которая, царственным кивком отпустив девушку, повернулась и уставилась на меня своими пронзительными глазищами.

– Я совершенно точно знаю всей своей рыжей кучерявой сучностью, что улыбалась ты за нас и думала тоже за нас. Мы же такие сла-а-авные, правда? И ты по нам соскучилась. И хочешь к нам в гости. Но не знаешь, как нас найти. Вот и заливаешь тоску и печаль жутким пойлом, хотя могла бы пить не просто хороший, а самый лучший в этом городе кофе. – Рыж хитро прищурилась и подняла вверх указательный пальчик, унизанный набором тонких золотых и серебряных колечек. – Но добрая и вечная я прямо сейчас разрулю проблемы сразу нескольких замечательных человеков, которых люблю, не знаю по какой причине. С первого, заметь, с первого самого взгляда люблю! Эх, опять, правда, получу по шапке за то, что лезу, куда не просят. Законы космоса, понимаешь, нарушаю. Бесцеремонничаю, видишь ли. А как тут с вами церемонии чайные китайские разводить, если у вас все на лицах да в глазах написано, а слов из вас клещами не вытащить! Заставляете красивую беременную девушку нервничать и переживать за вас, ночами сны всякие видеть, вот, по всему городу, опять же, бегать, искать вас…

Рыж тормознула, чтобы набрать воздуха на очередную тираду, но тут к нашему столику подошел мужчина в поварской куртке и белой бандане, с подносом, увенчанном, кроме двух чашек кофе еще и маленькой вазочкой, в которой красовался белый с тонкими зелеными прожилками на лепестках тюльпан.

– Вай, какые красавицы у меня в гостях! Александра Михайловна, дарагая, от чистого сердца. Твой Марагаджип, только тебе варю, золотая! – он умудрялся эффектно жестикулировать одной рукой со свойственной только уроженцам Кавказа природной экспрессией.

– Жук ты, Арсен, свет Мигранович мой драгоценный, – Рыж словно тут же поймала его волну, подстраиваясь под эту чисто южную, наполненную театральностью манеру общения. – Как есть жук! Вот обижусь на тебя, перестану всем рассказывать, что лучший шашлык в этом городе Арсен делает, а девочкам вообще пожалуюсь, что ты тиграм в цирке мяса недодаешь.

– Э-э-э, Михална, почему так говоришь, да? Я хоть раз им мясо плохо сделал? – сделал мужчина огромные глаза и прижал освободившиеся ладони предположительно в район сердца.

– Мясо девочкам всегда нормально делал. А кофе хорошему человеку зачем сварил кое-как, да? – продолжила свою игру Рыж, и я уже изо всех сил боролась с улыбкой. Так что аж скулы свело.

– Кофе? Какой-такой кофе? – буквально взорвался почти натуральным возмущением мужчина. – Я только тебе и сварил. А-а-а, тот, что раньше, до тебя который? Так это моя новенькая, только вчера на работу взял, на сезон приехала. Ты же знаешь, первую неделю ну сплошной страх и ужас, ну ни магу прямо, да? Думают, раз тут толпы ходят, то можно халявить, мол, все равно съедят и выпьют, больше-то податься на отдых некуда. Э-э-эй, вот как их всех научить, что надо так работать, чтобы люди к тебе отдыхать шли не потому что больше некуда, а потому, что у Арсена самый лучший шашлык и самый вкусный кофе во всем городе! Расстроила ты меня, Александра Михална, припозорила при такой красивой девушке, пойду орать да ногами топотать. Вей, своих пятерых мне мало воспитывать…

Бурча и размахивая подносом, расстроенный хозяин и по совместительству главный шашлычник города удалился в глубь помещения, откуда до нас тут же донесся его грозный рык и жалобное блеяние проштрафившейся «новенькой».

– Александра Михайловна? – недоуменно уставилась я на Лесю.

– О-о-о, не напоминай мне это официальное паспортное имя. Я его когда слышу, аж вздрагиваю. Прям вот вся. Так что давай лучше Рыж или Леся, – кажется, немного смутившись, попросила меня новая-старая знакомая.

– Не вопрос, – улыбнулась я, соглашаясь.

– Русалыч, мы действительно переживали, что ты появилась, как ясно солнышко, один раз, вскружила головы, покорила сердца и пропала. Мы даже не знаем, как тебя зовут на самом деле, но уже полюбили всем сердцем, потому что чувствуем: ты – человек из нашего туннеля реальности. А ты на следующее утро не пришла. Или приходила, но мы тебя не видели? И вообще пропала. Никто не знает, ни где ты, ни с кем ты, то ли приезжая, то ли местная. Да мы местных всех так или иначе знаем, ну, сама понимаешь, городок-то маленький.

Я резко отвела взгляд и зачесала бровь и даже пару раз вдохнула, желая что-то сказать… только что? Врать? О чем? О том, что меня там не было, и я не видела, не рассмотрела совершенно особой атмосферы, которую эти люди словно генерировали вокруг себя? Мне притвориться слепой гламурной курицей, не способной увидеть или оценить это? Но даже зная ту же Рыж всего несколько часов, я смогла понять, что обычными в ходу в столичной тусовке похер-фейсами ее не провести. А оскорблять ее отвратной лживой игрой или защитной агрессией… нет, тут просто не знаю, кем быть надо. Не мною точно.

– Просто… Я здесь и не совсем живу, но и не на отдыхе, – промямлила я, выискивая обтекаемые формулировки и отчаянно осознавая, что слишком прозрачна в этих своих потугах перед простым открытым взглядом, устремленным на меня. – У меня… дела. И не во всем приятные.

Вот… Объяснила, называется. Прям приз тебе за убедительность и красноречие, Василиса.

– Ну-у-у, тогда тебе совершенно точно надо от них отключиться и отрешиться. У тебя глаза слишком грустные для такой юной, красивой и умной девочки. – Прозвучало как «то, что доктор прописал».

Я неопределенно пожала плечами и помотала головой, по-прежнему не желая встречаться взглядом со слишком уж проницательной молодой женщиной.

– Послушай, на майские у нас всегда отмечается официальное открытие летнего сезона. Собирается много народа, практически со всего края. Иногда и с других регионов приезжают. Поехали с нами в Благу, а? – Рыж заглянула в лицо, уже не оставляя места для побега. – Я тебя, понятное дело, заставить-то не смогу, но уговорить попытаюсь. Мы завтра выезжаем в обед, часов в двенадцать, до вечера у нас просто тусовка – пиво, шашлык, опен-эйр, все дела. Первого у нас «демонстрация», если ветер будет, а он, судя по прогнозу, должен быть в этот раз просто замечательный, – она не оставляла мне времени ни отказаться, ни ответить, ни, собственно, придумать срочный повод отказаться. – А второго с утреца большинство народа разъезжается. Да и если не по душе будет, найдем мы, как тебя домой отправить. Честно. Поехали. Мне кажется, что тебе понравится. А еще мне кажется, что тебе это надо. Вот нутром чую, что надо. Ты до завтра думай, ладненько? А мне вот по этому номеру позвонишь. – Леся выхватила белую салфетку и карандашом для губ, вытащенным из кармашка сумочки, нацарапала номер мобильного. – Смотри, я до двенадцати звонок ждать буду. А ночевать будешь с нами, в смысле, с моей семьей, мы домик уже забронировали. Я тебя с Настеной положу, там кровати удобные, вдвоем запросто разместиться можно.

Рыж, допив в один глоток свой кофе, аккуратно встала со своего стульчика, придерживая легкий цветастый палантин, укутывающий ее от жгучих лучей южного апрельского солнца. Она взяла свою сумочку, небрежно кинутую на внешний подоконник огромного французского окна кафе, а потом наклонилась к самому моему уху и прошептала, на корню пресекая мою еще даже не сформировавшуюся попытку возразить:

– Русалочка, милая, поверь старой опытной женщине, что бы ни происходило в твоей жизни, только ты в состоянии это разрулить. Один на удивление умный человек сказал: «If you could «do» it you can «un-do» it». А все внешние, типа, ни разу не зависящие от тебя обстоятельства – это просто антураж, подкидываемый богами в качестве декораций для твоих и только твоих решений и действий, которые надо принимать и осуществлять именно здесь и именно сейчас. А еще я открою тебе са-а-амый главный секрет во Вселенной. – Шепот Рыж вызвал волну мурашек, промаршировавших от копчика до самой шеи. – Все, что тебе надо в этом мире, всегда находится на расстоянии вытянутой руки. Так что… я просто жду твоего звонка завтра. Пока, моя хорошая.

И она ушла, мелькнула яркой бабочкой или райской птичкой, скрывшись за углом.

Остаток дня прошел в размышлениях на совершенно отвлеченные от реальной жизни темы, такие, какие посещают тебя только от обилия свободного времени или при отказе осмыслять чрезмерное количество входящей информации. Вечером дома Арсения я не застала. Ночевать он тоже не явился. Пойти и спросить у Максима Григорьевича, где его носит, когда тут остро надо разрулить одно давнишнее дельце? Ага, идея явно не для меня. С Кириллом же состоялся разговор ни о чем, в стиле «как прошел твой день». Это когда обоим есть что сказать, но обе стороны раздумывают, стоит ли это делать.

На следующий день, съездив с Максимом Григорьевичем в больницу и окончательно уверившись в том, что ничего пока не меняется, я, заручившись очередным клятвенным обещанием сообщить о любых изменениях, набрала в грудь воздуха и позвонила по оставленному мне Лесей номеру телефона. Трубку поднял ее муж, Шон:

– А, Русалочка, привет. Тебе Рыжую давать, или мне скажешь, где тебя забирать? – Такое ощущение, что только моего звонка он и ждал. Ну что же, да здравствует вежливость.

– Дмитрий, ты уверен, что я вас не стесню? Точно-точно? – Блин, как же мне некомфортно все-таки кого-то напрягать, аж чесаться вся начинаю.

Шон коротко хохотнул:

– Ты нас не только не стеснишь, ты нам, я бы сказал, руки развяжешь. Потому как Настена нам все уши прожужжала про то, что с нами едет сказочная русалка, с которой она собирается познакомить всех своих подружек. Так что давай, готовь уши на девчачью болтовню, бери теплые носки, свитер и говори, где тебя подхватить. – Это уже больше напоминало ЦУ.

После я уже особо не раздумывала: подготовила фотоаппарат к следующей, надеюсь, интересной фотосессии, кинула в рюкзачок пару шерстяных носков, запасное белье, пару баночек с солнцезащитными кремами, надела старенькие потрепанные джинсы, яркие кедики, привезенные Киром из Испании, завязала на поясе ветровку и с легким сердцем отправилась на оговоренное место, где меня должна была подхватить семейка Федоровых.

Давно я не ездила по трассе, ведущей в ту сторону – дорога приятно удивляла ухоженностью, свежей четкой разметкой и побеленными деревьями, мелькающими на обочинах с обеих сторон. В самой станице пляжный сезон как таковой еще не начался, все-таки рановато для массовых купаний на море и возлежаний на песке. Так что я предположила, что все увиденные мною машины имели отношение к тому мероприятию, о котором мне рассказывала Леся: внедорожники всех мастей и форматов, обыкновенные легковушки с прикрепленными на крышах багажниками, минивэны, под завязку забитые досками, парусами и прочим снаряжением – длинная вереница автомобилей тянулась по узкой дороге, на которой две машины могли с трудом разминуться. В определенном месте колонна растекалась на два ручейка, которые, как объяснил Шон, направлялись на два спота – один для новичков, второй для более уверенных в своем мастерстве и умениях райдеров.

Рыж не обманула, народу действительно было немало. Небо пестрело поднятыми в воздух воздушными змеями, коих лично я, пока не сбилась, насчитала под сотню, на пляже звучали радостные голоса, приветственные возгласы, громкие шлепки по плечам и хлопанье на ветру полотнищ уложенных на песке кайтов. До меня то и дело доносились обрывки фраз о проведенной в Египте или Вьетнаме зиме, все делились впечатлениями и строили планы на наступающее лето. Быть частью этого всего было непередаваемо возбуждающе, и я просто боялась, что мои глаза и мозг глюкнут от обилия новых красок, сияющих лиц и впечатлений. Ох, бедная же моя камера, ей то все это еще и запечатлеть пришлось.

К Лесе постоянно кто-то подходил здороваться, кидая на меня любопытные, но доброжелательные взгляды, и особо с расспросами не лезли, а она лишь вскользь представляла меня как свою хорошую подругу, решившую поближе посмотреть кайтсерфинг. Через пару часов фотик уже под завязку был забит кадрами моря, лимана, песчаной косы, парящих в воздухе С-образных ярких змеев, катающих райдеров с загорелыми докрасна лицами, старательно «работающих на камеру», их детей, носящихся по пляжу с пилотажками, стоящих рядом с машинами детских колясок… Вокруг меня царила атмосфера непринужденного праздника, кому-то показавшегося бы, наверное, совершенно неорганизованным, но мне, смертельно скучавшей на столь любимых Кириллом тусовках, здесь дышалось вольготно и спокойно. И я через какое-то время почувствовала, что оттаиваю, что ледяная корка, так долго покрывавшая броней мою душу и сердце, доступ к которым имел только Кирилл, потихоньку сползает, слезает лохмотьями обгоревшей на солнце шкурки. Захотелось поднять к сияющему невыносимой голубой беспредельностью небу руки и закружиться, вопя во все горло и выпуская к чертовой матери все, что мучает, жмет или лишает способности дышать упоенно, жадно, полной грудью.

Когда солнце стало клониться к закату, а основная масса уехала в станицу на ночевку, на пляже остались всего с десятка полтора-два уже знакомых мне ребят из нашего города. Один из них, распахнув багажник мощного внедорожника, установил на нем аппаратуру и подключал колонки и усилители.

– О, Сега сейчас нам крутой опен-эйр забахает, – Машка в восторге захлопала ладошами. – Ты пиво будешь? Только оно такое, не совсем пивное пиво, вот, держи. Меня на него Рыжа подсадила, когда еще тонкая да звонкая была. – Девушка протянула мне изящную бутылочку с ярко-бордовой этикеткой.

Хмыкнув при взгляде на наклейку, я все же решилась попробовать пиво со вкусом черной смородины. Но оно неожиданно оказалось вполне себе приятным, а будучи холоднющим, еще и пилось легко, и я даже не заметила, что на третьей, такой, казалось бы на первый взгляд, маленькой бутылочке в голове «приятная гибкость образовалась», и я уже начала пританцовывать под звуки бухающего клубняка, грамотно микшируемого нашим личным ди-джеем. Свет костра, разведенного ребятами в наспех сооруженном мангале, отдающие в груди звуки басов, льющиеся из динамиков, смех стоявших рядом новых подруг – все казалось таким простым, таким понятным и… правильным. Очень правильным для меня сейчас, очень уместным и нужным.

Окинув взглядом нашу стихийную дискотеку, я обратила внимание, что все машины, выставленные полукругом, чтобы немного прикрывать пятачок от порывов ветра и несомого им песка, стоят с включенными фарами, свет от которых образует дополнительные пляшущие тени, убегающие вдаль к морю. И только одна смутно знакомая очертаниями огромная машина расположилась немного поодаль с выключенным светом. А на ее капоте, сидел, не сводя с меня пристального взгляда… Арсений.

– Седенький приехал! Братик мой ненаглядненький! – дурной чайкой заорала Рыж прямо мне в ухо и кинулась к Арсению обниматься, при этом намертво впившись в мое запястье, так что мне волей-неволей пришлось поспевать за ней.

Глава 10

Арсений

Утро вечера мудренее, поэтому, встав еще затемно, я решил выдержать паузу в общении с Василисой. В конце концов, поругаться мы всегда успеем. Так что днем раньше, днем позже – погоды не сделает. А за майские, может, я все же проветрю мозги и определюсь, чего мне от всей этой ситуации и от самой Василисы нужно. Хотя тут лукавлю, конечно. С одним конкретным желанием относительно моей Снежной Королевы у меня была полная ясность. Вот только с тем, стоит ли даже двигаться в сторону удовлетворения этого желания, понятно не было. По уму – так ни в коем случае. А вот все мои инстинкты и нутро прямо скандировали – давай, Сеня, давай, вперед! А о члене и говорить нечего. У этого мерзавца вообще своя голова, независимая от директив сверху. И ему плевать на мое нежелание следовать туда, куда он, блин, укажет, компас долбаный. Потому как указывает он сейчас в одном и том же направлении. Когда добрался до офиса и попал в спортзал, там, само собой, в такую рань никого не было. Поэтому некому было одолевать меня дурацкими вопросами по поводу остервенелого избиения груши в шесть утра. Когда закончил истязать спортивный снаряд и себя, тряпки на мне выжимать можно было. Но зато хоть на время отпала проблема с бунтом собственного тела против разума. Приняв душ и переодевшись в запасной костюм, который держал на работе на всякий пожарный, я какое-то время стоял у окна и смотрел на медленно просыпающийся город. С высоты третьего этажа было видно, как первые прохожие идут, ежась от свежего утреннего ветра, который так и норовил нахально распахнуть на них одежду, будто жаждал видеть каждого в чем мать родила. Терпкий запах кофе возвестил об окончании программы у кофемашины. Прихлебывая обжигающий напиток, я размышлял, кого из ребят поставить походить за Василисой. Был у меня один фрилансер с лицензией частного сыщика. Неплохой парень, в офисе почти ни с кем не общается, потому как предпочитает работать от случая к случаю, а не на постоянку. Так что на его приходы-уходы никто особо внимания не обратит, и до отца все не дойдет. Да, пожалуй, он именно то, что нужно, если у него никаких планов нет на ближайшее время. Тут же пришел на ум гадкий вопрос. Чего я хочу больше: уберечь Ваську от опасности, которой может и не быть, или знать о каждом ее шаге? На секунду стало даже немного стыдно, но с другой стороны… Ну не могу я ничего поделать с тем, что меня бесит даже мимолетная мысль о возможности встречи Васьки с этим уродом. Вот хоть убей меня, но я не позволю этому случиться. Ненавижу эту малодушную, похотливую, трусливую тварь за то, что по его вине Ваське пришлось вынести столько боли физической, а теперь понимаю, что, возможно, и душевной. И наплевать, что я сам не многим лучше, если честно. По сей день не могу забыть, что именно его безответственность заставила меня пережить самый большой страх, случившийся до сих пор в моей жизни. Страх окончательной и бесповоротной потери. До сих пор при воспоминании об этом у меня сжимались до хруста кулаки, и душило желание найти ублюдка снова и бить, бить, бить, как тогда…

Звонок из дома застал меня в караулке сразу за КПП треплющимся с дежурным летехой на обычные мужские темы. Футбол, тачки, бабы… Хотя о последнем особо вдохновенно пел сам белобрысый молоденький лейтенант. Я больше молчал и хмыкал, точно зная, когда тот говорит правду, а когда откровенно заливает. Телефон загудел в кармане, и я посмотрел на собеседника. Наш командир части не приветствовал наличие сотовых, говоря, что плевал он на директивы командования. Типа, здесь он царь и бог, и если он считает, что сотовые – лишние блага цивилизации для балбесов солдат, значит, так оно и есть. И даже тот факт, что мой отец был его давним другом и сослуживцем, не давал мне в этом смысле привилегий. Так что гаджеты мы получали, только выходя за территорию. Я был как раз из увольнительной и, хоть официально и вошел в расположение части, телефон пока не сдал.

– Да ладно, ответь! – с барского плеча махнул рукой летеха. Как будто, если бы он запретил, я бы на него не забил.

Входящий номер не был знакомым, но почему-то внутри поднялась мутная волна беспокойства, когда я нажимал на маленький зеленый значок.

– Э-э-эм, Сень, это ты? – промямлил смутно знакомый мужской голос.

– Ну, очевидно, я, если ты мне звонишь, – не особо любезно ответил я.

– Я Лешка Савицкий… из параллельного. – Я напряг память и с трудом припомнил худую очкастую бледную немочь. Как-то раз я вправил мозг троим его крепким одноклассникам, которые пытались макнуть этого дрыща в сортир. Я бы, собственно, не вмешался, но было что-то во взгляде этого парня… Короче, уважаю я, когда ты морально не сдаешься, даже если тебя ломают и побеждают физически.

– Помню тебя, – ответил, недоумевая, с чего бы ему мне звонить. С того случая мы и двух слов друг другу не сказали.

– У меня тут… новость… плохая, кароч… Никто тебе говорить не хочет… но, думаю, ты должен знать… – он запинался чуть ли на каждом слове, и это начало подбешивать.

– Говори давай уже! – рыкнул я раздраженно.

– Сестра твоя в больнице… похоже, в коме…

– Что?!! – даже не знаю, заревел я раненым быком, или крик так и застрял в горле.

Лешка еще что-то лопотал про аварию, почему-то про Марка, который был пьяный и виноват, но я уже не слушал. В голове стучало только «Васька-Васька-Васька…» Жива ли? Неумный лейтенант встал на пути, пытаясь остановить меня, вопя что-то про то, что не имею права без разрешения часть покидать. Тупой смертник. Я вырубил его с одного удара. На самом КПП попалась еще парочка срочников, несших караул и попытавшихся тормознуть меня. Не могу даже сказать, что их особо заметил. Как и саму дорогу, длиной почти в сто километров. Кажется, меня подобрала какая-то сердобольная семейная пара, заметившая бегущего вдоль трассы солдатика. Не помню, о чем они спрашивали и что отвечал. На какой-то момент мозги прояснились, и я подумал позвонить отцу. Но потом вспомнил слова Лешки: «Тебе не хотели говорить», и меня опять заглючило от нового приступа злости. Вот, значит, как. Говорить мне не хотели! Тогда набрал снова номер Лешки.

– Давай рассказывай все! – пытался говорить спокойно, но, судя по заминке с той стороны, не особо получилось.

Вот тогда-то я и узнал обо всем. О том, как Марк, первым делом вернувшись из армии, пришел к нам домой. Как стал подбивать клинья к Ваське, пуская пыль всем в глаза и швыряясь бабками своего папаши-нефтесоса. И о том, что моя Васька почти месяц теперь не просто девушка, а уже, мать его, официальная невеста этого друга-предателя, тоже узнал. А еще, оказывается, Марк не бросил наших прежних общих привычек и прикладывался к бутылке так же часто, как и раньше. И в таком состоянии неоднократно влипал в истории, но его заботливый папаша с большими карманами постоянно его отмазывал. Буквально неделю назад добрый родитель презентовал ему новую тачку, и, само собой, этот ушлепок решил порисоваться перед невестой, не забыв заложить на радостях за воротник. В итоге не справился с управлением и въехал прямо в стену загородного ресторана. Подушка на Васькиной стороне не сработала, и она ударилась головой. К тому моменту, когда люди вызвали скорую, моя лягушонка была уже без сознания и в себя до сих пор не пришла. А за Марком прямо на место ДТП папа с охраной приехал и забрал. И теперь снова тот отделается просто легким испугом. На ублюдке даже ни единой царапины не было. Городок у нас маленький, и, само собой, все в курсе подробностей, вот только мне никто не удосужился сообщить. Вот нашелся только один нормальный человек, даром что чужой. Слушая рассказ Лехи, я медленно перешел от состояния ослепляющей злости к холодному всепоглощающему бешенству. И сменил направление. Теперь я не шел в больницу. Я искал уже бывшего дружка, будущего покойника. Нашелся он не дома, пребывающим в печали, и не обивающим пороги в больнице. Он, вполне себе радостный, бухал в окружении прихлебателей и телок в нашем любимом баре в центре. И он был очень рад меня видеть. Секунд тридцать. Дальше я радости на его роже не помню. Как и того, как и кто меня с него все же снял. Дорогу до больницы тоже смутно припоминаю. Ломиться в закрытые на ночь двери даже не стал. Просто залез на третий этаж по водосточной трубе, увидев открытое окно. А потом бродил по пустым ночью коридорам в поисках Васькиной палаты. Сидел около нее, не знаю сколько, глядя в бледное, осунувшееся лицо, с почти черными кругами под глазами, чувствуя, как постепенно превращаюсь в ледяного истукана. Ярость покинула меня вместе с силами и желанием двигаться, и единственной эмоцией остался страх. Такой невыносимый, смертельно отравляющий каждую клетку тела. Заставляющий густеть и замерзать кровь и, кажется, совсем останавливающий сердце. Я просто сидел и смотрел, ловя ее ритмичное дыхание в тишине, и не мог и не хотел думать или анализировать, отчего же мне так жизненно важно, чтобы эта девушка продолжала дышать.

Там же в палате меня и повязал военный патруль. Я, собственно, и не сопротивлялся. Неделя отсидки на губе… тонны объяснительных, и только огромное уважение бывших сослуживцев отца и его бесконечные хлопоты позволили мне не оказаться в штрафбате. Марк, несмотря на требования своего отца, не подал на меня заявление. Само собой, Ваське никто не рассказал о моей выходке, и когда она пришла в себя, посчитала разбитую рожу Марика и сломанную руку последствием аварии. А сукин сын не стал ее разубеждать.

Я выдохнул и разжал кулаки, которые, оказывается, сжимал все это время. Нет! Марка я к Василисе не подпущу. Уж лучше тот столичный красавец лакированный, чем снова он.

Света испуганно ойкнула, войдя в приемную и обнаружив меня у окна в полной неподвижности. Я ей успокаивающе улыбнулся, наблюдая за тем, как она, стараясь не выдать своего любопытства, быстро осматривает все вокруг и мою одежду в попытках понять, ночевал ли я здесь, и если да, то не происходило ли тут что-то «пикантное». Хорошая она девочка – умненькая, исполнительная, порядочная, но вот это ее чисто бабское желание сунуть хоть кончик носа в чужую жизнь было видно невооруженным взглядом. Ну да ладно, по крайней мере, она ни разу не попыталась перевести наши отношения из профессиональной плоскости в горизонтальную, в отличие от ее предшественницы.

Я, попросив у Светы еще кофе, пошел к себе в кабинет и погрузился в рутинные дела с головой. Впереди длинные майские выходные, и нужно было подбить концы и предусмотреть все на случай всяких форс-мажоров.

Входящий на личный, а не рабочий номер застал меня за изучением сметы на установление видеонаблюдения на новом объекте.

– Господин Кринников? – Голос на том конце вроде и мягкий, но явно принадлежит человеку, который привык к тому, что ему подчиняются. Уж я такое нутром чую.

– Да. С кем говорю?

– Мое имя не столь важно. – А-а-а, ну вот, похоже, начинается. – Гораздо важнее то, что вы и ваши бравые ребята доставили мне некоторые неудобства и стали причиной нарушения неких планов. Я это совершенно не приветствую. И хотел бы побеседовать на эту тему.

Ох уж эти мне пожелания, высказанные как полноценные требования. Да в рот ему тапки! Не первый раз, небось.

– Дико извиняюсь, но с тем, у кого нет для меня даже имени, вообще не веду никаких бесед. – Моей вежливостью вполне можно порезаться.

– Послушайте, Арсений, вам и вашей фирме ведь не нужны неприятности? – А вот уже и откровенное раздражение.

– Возможно, вы не обратили внимание, но я и наша фирма как раз и специализируемся на неприятностях, их устранении и предотвращении возникновения впредь. Так что неприятности – это основа нашего бизнеса. Благодаря им мы процветаем. – А теперь давай, чудила, будь предсказуемым плохим дядечкой и начни меня пугать.

– Чужие неприятности, но как насчет ваших личных? – Тон стал многозначительно-угрожающим. Приятно, когда тебя не разочаровывают.

– Это угроза? – уточнил, злобно улыбаясь, чтобы уж совсем все конкретизировать.

– Что вы, надеюсь, до этого у нас не дойдет. Просто не переходите мне дорогу, и у всех все будет хорошо. – Ой, спасибо, что успокоил, добрая душа.

– У меня и так все хорошо. А до тех пор, пока вы не наш официальный наниматель и заказчик, мне абсолютно по хрену, насколько хорошо все у вас. – Хватит, в задницу вежливость!

– Кринников, не советую ссориться со мной! – повысил голос собеседник. – Я из тех, кто всегда получает то, что хочет. А я хочу кусок земли под тем чертовым заводом!

Печаль-беда! Ну что же, мужик, все мы рано или поздно сталкиваемся с эпичными обломами. Поверь, я в этом почти эксперт!

– Всерьез воспринимать, а тем более ссориться с безымянной личностью не умно с моей стороны. И мне совершено плевать на ваши прежние достижения и нынешние желания.

– Этот разговор уже утомляет! – Я бы назвал это преуменьшением.

– Не могу сказать, что сочувствую.

– Еще раз вы и ваши люди помешают моим, и разговоры пойдут в другом ключе! – Уже рычит неназвавшийся визави.

– Если ваши люди еще раз вторгнутся на объект, находящийся под охраной нашей фирмы, разговоры им вообще не понадобятся. А все, на что они будут еще до-о-олгое время годны, – это разгадывать кроссворды, лежа в травматологии, – проговорил так, чтобы и сомнений не возникло в серьезности сказанного.

– Что же… мы не поняли друг друга. Весьма жаль.

Я тут же позвонил парням из технического отдела и попросил пробить последний входящий, но номер оказался левым, оформленным на какую-то бабульку почти девяноста лет от роду. Ну, в принципе, не особо я и надеялся. В конце концов, есть и другие способы узнать личность моего собеседника. Достаточно узнать cui prodest в этой суете с захватом подконтрольного объекта. Не то чтобы меня совсем не беспокоили нотки сдерживаемого бешенства в словах звонившего, я же не бессмертный горец. Земля у моря и так стоила сумасшедших денег, и цена продолжала расти с космической скоростью, ведь каждый ее клочок мог принести баснословные барыши, а, как известно, убивают и калечат и за гораздо меньшее. И хотя сейчас нет уже прежнего беспредела, о котором рассказывал отец, и все делают вид, что живут строго в рамках закона, но на самом деле в нашей работе приходится частенько пересекаться с человечками, считающими, что все можно либо купить, либо отобрать силой. Тем не менее причин впадать в панику и объявлять чуть ли не военное положение на фирме не вижу. В девяноста процентах случаев дальше угроз никто не заходит. Так что серьезность намерений звонившего покажут его дальнейшие действия. Однако я связался с нынешним владельцем завода и уточнил, твердо ли он намерен продолжать это противостояние. Не хочу чувствовать себя идиотом и подставить наших парней, если мужик вдруг струсит и решит включить заднюю, а мы об этом последними узнаем.

Что же, возможно, все складывается лучше, чем я думал. Теперь необходимость охраны для Василисы становилась для меня еще более очевидной, и в случае чего я всегда мог сослаться на эти угрозы личного характера. На короткий момент меня посетило сожаление о том, что она уже взрослая женщина, и я не могу, как раньше, просто подстроить что-то, чтобы она сидела дома и выходила, скажем, только со мной. Эх, это бы решило столько моих проблем и избавило от стольких причин для беспокойства. Дебильная эмансипация! Почему мы не в четком и ясном средневековье? Вот тогда бы я ее запер совершенно на законных основаниях по праву старшего брата. Хотя нет! Никогда я не хотел и не хочу быть ей братом! Нет у меня и слабой тени братских чувств к моей Снежной Королеве.

Остаток дня пролетел очень быстро, и, так как мое решение выдержать пока дистанцию оставалось в силе, я поехал ночевать к себе. Снаряга вся в багажнике, вот, кстати, гидрик уже можно поменять на летний, а он у меня на квартире. Да и кактусы нужно навестить, в конце концов, и пыль в хате разогнать, что ли. Но утром выяснилось, что один из пенсионеров не вышел на объект по причине банального предпраздничного пьянства, и пришлось срочно вызванивать и искать ему замену. Так что выдвинуться в Благу я смог только во второй половине дня. За это время мне позвонили уже, наверное, все: и Шон, и Цыпа, и даже, будь он неладен, Геша, которому мне без всяких объективных причин с недавних пор хотелось подправить его смазливую рожу. Если честно, то мне даже не очень-то и хотелось ехать в тусу, ну, разве что с Шоном потарахтел бы. А так… Поэтому я никому ничего четко и не ответил – буду, не буду, пока не знаю, типа, как срастется. А сам уже по темноте втихаря свернул на один небольшой секретный спот, который мне подсказал наш общий кайт-гуру – Дядя Виталик. Сказал, что про это местечко знают всего человек пять, а уж так поздно вечером там точно никого не должно было быть. Мне надо было немного проветрить мозги, почувствовать своего змея, просто тупо потрамваить да пару раз замочить труков чисто для адреналина – здорового такого, разгоняющего кровь и очищающего мысли лучше любой капельницы. Прошли те времена, когда я искал выход своим переживаниям в алкоголе и случайном трахе. Причем уже давненько. Как-то постепенно я пришел к тому, что гораздо лучше чувствую себя, катая наедине с морем и ветром, а не кувыркаясь и потея в постели с очередной женщиной, о которой толком ничего не знаю и, честно сказать, знать не хочу. Надоело это ощущение полной опустошенности по утрам после таких ночей. Ведь, становясь старше, я не мог уже не замечать, что даже в каждой случайной связи большинство женщин ищет чего-то большего, чем секс на одну ночь, хоть вслух, может, никогда и не скажет. Вот только я был не тем, от кого они могли получить хоть тень чего-то, похожего на эмоциональную связь. Да, я никогда не лгал партнершам, да, они знали, на что шли, и не устраивали сцен, но почему-то все чаще я, смотрясь в зеркало после бурного свидания, видел там бесчувственную скотину. То ли дело в море…

Я раздулся, переоделся, завел двигатель, врубил фары, запустился с колеса и на час выпал из всех моих нынешних, прошлых и будущих, реальных и надуманных проблем, вопросов и нерешенных загадок. Я был ветром, а он был мной, змей посвистывал стропами, разрезая ночной плотный воздух, а доска скользила по черному зеркалу лимана, вздымая мириады переливающихся в свете фар бриллиантов, когда я ставил ее на дыбы при смене галса.

На берег вышел уже почти в десять вечера. Пока переодевался да собирал снарягу, глянул в телефон – фигасе, сколько пропущенных, и все от наших. Только было собрался вообще на хрен выключить телефон – в конце концов, я что, не могу оказаться вне зоны доступа? – как увидел входящий от Шона. Его звонок я сбросить не мог – рука не поворачивалась.

– Привет, Седой. Это не ты бликуешь на сикрет-споте?

– С чего ты взял?

– Да так. Может, и померещилось. Так ты что, не приедешь сегодня?

– Да я тут…

– А то мне Рыжая уже мосх весь выела: «Где мой братик? Куда его черти поперли в такой день?»

Я невольно улыбнулся, тут же представив его шебутную супружницу. И в этот момент рядом с Шоном раздался взрыв женского многоголосого смеха, заглушивший его следующую фразу, но при этом я услышал перемежающийся ржачем вопль Леси:

– А-а-атставить тащить Русалыча! Вы ее сейчас на сотню золотых рыбешек порвете!

– Ну ладно, чувак, жаль, что тебя сегодня не будет. А завтра-то приедешь?

– Вообще-то я уже на подъезде, – сказал я сиплым от бешенства голосом и отключил чертов мобильник.