Однажды ночью в августе Хислоп Виктория

Глава 18

У Манолиса теперь была собственная команда рабочих. Утром он вместе с Яннисом решал дела в конторе, а во второй половине дня работал бок о бок со своими подчиненными. Манолис явно обладал талантом располагать к себе людей – во всяком случае те, кого он нанимал, были ему преданы. Подобная сплоченность коллектива вдвое сокращала время работы, да и гарантия бонуса не давала бить баклуши, поэтому сроки никогда не срывались. Заказы сыпались как из рога изобилия, так что график команды Манолиса был расписан до конца года.

– С такими темпами мы скоро сможем купить себе собственный корабль, – пошутил как-то Яннис.

– Мне больше по душе работать на кого-то другого, чем на себя, – ответил на это Манолис.

Манолису нравилось ремонтировать старые корабли – они вновь становились как новенькие. Что может быть приятнее, чем вернуть потрепанному судну былую славу? Иногда ему хотелось сделать то же самое со своей собственной жизнью.

Ставрос теперь трудился на верфи только полдня, поскольку после обеда помогал Агати с пансионом: ремонтировал ванные комнаты и одну за другой перекрашивал спальни. Пансион никогда не пустовал, жильцы вносили арендную плату своевременно, так что у Ставроса с Агати было более чем достаточно средств для комфортной жизни.

С самого дня своей «свадьбы» друзья Манолиса жили в счастье и согласии. Редко встретишь двух людей, настолько довольных обществом друг друга.

Как-то утром Манолис со Ставросом вместе отправились на работу. Внезапно Ставрос остановился, схватив друга за руку, и, бледный как смерть, прошептал:

– Смотри, Манолис! Вон там!

Они как раз миновали паромный терминал, откуда один за другим выходили на улицу пассажиры.

– Это она! – с ужасом пробормотал Ставрос. – Те му! Бог мой! Уверен, это она.

Манолис принялся искать глазами в толпе женщину, которую встречал до этого лишь однажды. С момента той встречи с женой Ставроса прошло уже немало лет, да и в любом случае он вряд ли смог бы легко опознать ее со спины.

Ставрос, однако, не унимался:

– Смотри же! Та женщина в зеленом пальто.

Он спрятался за спину друга, а Манолис наконец понял, кого тот имел в виду. У женщины действительно были крашеные светлые волосы, как у жены Ставроса, но разглядеть ее толком не удалось. Если бы она в этот момент обернулась, то непременно заметила бы обоих.

Поэтому Ставрос опять схватил Манолиса за руку и потащил в обратную сторону. Они зашли в ближайшее кафенио на другой стороне дороги. Манолис заказал два кофе, и Ставрос после пары глотков потихоньку пришел в себя.

– Я знаю, это была она, – сказал он, весь дрожа. – Я в этом уверен.

Манолис не стал переубеждать своего друга.

– Даже если это и была она, – начал он, – а вполне возможно, что так и есть, – эта женщина не знает, где ты живешь, Ставрос. В прошлый раз мне определенно удалось убедить ее в том, что она ошиблась домом. Она даже не знает, под каким именем ты теперь скрываешься. Так что шансы, что она найдет тебя снова, равны…

– Они не равны нулю, Манолис. Однажды ей уже удалось меня разыскать. А раз так, она запросто отыщет меня вновь.

– Ее пистолет все еще у меня, – попытался подбодрить друга Манолис.

Но ничто не могло убедить Ставроса в том, что им с Агати нечего бояться, и следующие несколько недель он страдал от бессонницы. Он написал родителям, чтобы узнать хоть что-то о жене, и, к его ужасу, те подтвердили, что она несколько недель назад покинула Салоники. Однако родители Ставроса понятия не имели, куда она направилась.

Агати пыталась успокоить своего возлюбленного, и Манолис нередко присутствовал при этих тщетных попытках привести Ставроса в чувство.

– Я позабочусь о тебе, агапе му, – уверяла она его. – Я не позволю никому и ничему встать между нами.

– Ты ее не знаешь! – причитал Ставрос. – Ты ведь даже не видела ее той ночью, когда она заявилась в пансионат, размахивая пистолетом.

Действительно, Агати и не подозревала, на что способна эта женщина. В отличие от Манолиса, который очень четко представлял себе, как та штурмует двери.

Страх изменил Ставроса. Прежде благодаря Агати он был спокойным и счастливым человеком, а теперь превратился в невротика, страдающего манией преследования. Он частенько оглядывался на прохожих, не покидал квартиру после наступления темноты, а под его глазами от недосыпа набрякли мешки.

* * *

Минул год. Однажды вечером Манолис пришел с работы и обнаружил на полу в коридоре стопку конвертов. Он быстро просмотрел их в поисках письма от Антониса – давненько он не получал от него долгожданной весточки. Может, Антонис снова собирается приехать в Пирей?

Однако никто ему не писал… Несколько писем было адресовано другим постоянным жильцам пансиона, а одно – Агати. Манолис заметил на конверте пометку «Авиапочта» и множество ярких марок с изображением экзотических цветов. Письмо пришло из Австралии.

Он сунул конверт под дверь квартиры Агати, а остальные письма положил на стол в коридоре.

Тем вечером Манолис ужинал вместе с Агати и Ставросом. К компании также присоединились Элли и ее муж Филиппос. У молодой пары были для Агати важные новости: ее племянница ждала ребенка.

Услышав об этом, все очень обрадовались и тут же принялись поднимать тосты за будущую мать, которая залилась румянцем от такого внимания, и за пополнение в семье. Несмотря на всеобщее веселье, Ставрос выглядел подавленным – впрочем, таким он теперь был всегда, с тех пор как увидел женщину в зеленом пальто возле паромного терминала.

Бледно-голубой конверт с яркими марками хозяйка прислонила к вазе с цветами, украшавшей обеденный стол. Манолис с интересом поглядывал в ту сторону, желая узнать, почему конверт заслужил столь почетное место, и вскоре его любопытство было удовлетворено.

– Я получила хорошие новости! – Агати подхватила конверт и помахала им. – Мне написал мой троюродный брат из Мельбурна.

– Дядя Павлос? – уточнила Элли.

– Он самый, агапе му, – кивнула Агати. – Ты его помнишь? Но ведь ты была совсем маленькой, когда он уехал!

– Это произошло всего десять лет назад, дорогая тетушка, – с улыбкой ответила Элли.

Взволнованная Агати попросила у всех минуточку внимания.

– Вообще-то, – начала она, обращаясь к мужчинам, – у меня очень много кузенов. Некоторые из них уехали в США, но Павлос отправился в Австралию по программе массовой иммиграции[20]. Честно говоря, я думала, что мы больше никогда о нем не услышим. И хотя в то время в Греции было не все гладко, ехать на другой конец света мне казалось опрометчивым.

– И что он думает об Австралии теперь? – спросил Манолис.

– Что это рай на земле! – просияла Агати. – Настоящий рай. – Женщина обвела взглядом слушателей. – Все эти годы от Павлоса не было ни словечка, и тут вдруг…

– Тетушка! Расскажи нам, что написано в его письме!

– Я лучше вам его прочту.

Агати сделала глубокий вдох, и ее груди заколыхались под блузкой с вызывающим декольте. Все, даже простое чтение письма, она превращала в спектакль. Впрочем, Манолису это в ней даже нравилось.

– «В Мельбурне у меня сейчас три таверны и два кафе, – начала Агати, – и еще два я планирую открыть в следующем году. Это традиционные греческие кафенио, и народу в них всегда полно. Все мои клиенты – греки. Каждую пятницу и субботу в моих заведениях выступают певцы и музыканты». А теперь самое главное. – Агати выдержала театральную паузу, и, захваченный этим представлением, Манолис безотчетно подался вперед. – «Я собираюсь открыть бузукию, самую большую в Мельбурне. И хотя мои планы можно назвать амбициозными, я уверен в их успехе».

– Звучит довольно захватывающе, – сказал Манолис.

– Я не закончила, Манолис! – Агати махнула на него рукой в притворном гневе из-за того, что ее так бесцеремонно прервали. – Вот что он пишет дальше. «Я хочу, чтобы ты, Агати, пела в этой новой бузукии! И непременно желаю видеть тебя на ее открытии. Если ты согласна, я вышлю денег на дорогу. Ты сама сможешь убедиться, насколько хорошо тут живется. Австралия, можно сказать, улучшенная версия Греции. Здесь тепло и солнечно, и тебе даже не нужно учить английский! Большинство в нашей греческой общине не знают по-английски ни слова».

Агати закончила читать и подняла глаза на «зрителей», чтобы оценить произведенное ею впечатление. К ее удивлению, Элли заговорила первой.

– Что ж, тетушка, думаю, тебе стоит поехать, – решительно заявила она. – Особенно если дядя собирается взять все дорожные расходы на себя.

Манолис взглянул на Ставроса и впервые за несколько дней увидел на его лице улыбку. Стало ясно, что содержание письма ему уже известно.

– А ты что думаешь, Ставрос? – спросила Элли.

Манолис посмотрел в глаза своему другу.

– Думаю, нам стоит поехать, – сказал Ставрос.

– Наверное, вы тоже смогли бы принять участие в этой программе массовой иммиграции? – предположил Филиппос.

Манолис знал Ставроса достаточно хорошо и понимал, почему перспектива поездки в Австралию кажется другу столь заманчивой. Кроме того, что смена места жительства давала им с Агати шанс начать новую жизнь, это навсегда избавило бы его от страха рано или поздно быть настигнутым гневной супругой.

Элли немного устала, поэтому они с мужем решили пойти домой.

– Спасибо за ужин, дорогая тетушка, – поблагодарила она Агати.

– А тебе спасибо за прекрасные новости о ребенке, агапе му, – откликнулась та.

– Я серьезно думаю, что вам стоит поехать, – тихо сказала Элли своей тете. – Тебе ведь уже не нужно за мной присматривать.

– Да, но ребенок! Вы точно справитесь? – забеспокоилась Агати.

– Конечно справимся, – заверила ее Элли, ласково посмотрев на мужа. – Теперь у меня есть Филиппос.

– И потом, кто знает? – воскликнул Филиппос. – Может быть, однажды мы тоже переберемся в Австралию. Уверен, и там можно было бы открыть кондитерскую.

– Но ведь никто не говорит о переезде! Пока что Павлос просто приглашает меня на открытие бузукии… – возмутилась Агати.

– Ты же сама понимаешь, тетушка, что это не просто приглашение на открытие нового ресторана. – Элли легонько коснулась руки Агати.

Все понимали, что Элли права. Скорее всего, если они уедут, то уже не вернутся.

Элли и Филиппос ушли. Ставрос наполнил стаканы.

– Побудь с нами еще немного, Манолис, – попросил он.

Они сели за кухонный стол, на котором громоздились немытые тарелки. Ставросу явно не терпелось обсудить новости с Манолисом.

– Я все-таки думаю, что стоит поехать, – начал он. – Только представь себе, Агати! Нам больше не нужно будет сдавать комнаты. И хотя времена золотой лихорадки давно прошли, там наверняка есть и другие сокровища. Совершенно новая жизнь…

Агати с нежностью посмотрела на своего спутника. Ей тоже нравилась идея навсегда избавиться от угрозы встречи с женой Ставроса.

– А ты как считаешь, Манолис? – спросила она.

– Это прекрасная возможность, которую, я думаю, не стоит упускать.

Судьбоносное решение нередко принимается гораздо легче, чем незначительное. В тот вечер Агати потратила гораздо больше времени на то, чтобы решить, какой пирог испечь к ужину, чем на то, чтобы обдумать приглашение троюродного брата. Решение было принято еще до того, как все пошли спать.

В ту ночь Манолис долго не мог уснуть. Его одолевала безмерная грусть. Он не представлял себе жизни без этих людей, которые стали ему родными.

Когда наступило утро, Манолис встал с постели, подошел к окну и отдернул шторы. Ему хотелось увидеть, как восходит солнце. И только сейчас он наконец понял: минувшей ночью ему было грустно не от предстоящей разлуки с друзьями. Он расставался с Грецией. Практически не осознавая этого, Манолис принял решение поехать вместе со Ставросом и Агати.

В Австралии он тоже сможет начать новую жизнь. Все называли ее страной возможностей, и не было еще ни одного грека, который бы захотел вернуться оттуда на родину. К тому же в Греции царила военная диктатура, и наконец избавиться от нее тоже было бы неплохо. Власть в стране принадлежала теперь «черным полковникам», и тюрьмы Греции были полны политзаключенных, которых, по слухам, там жестоко пытали. Манолиса пока не коснулись эти перемены, однако его друг Михалис, придерживавшийся левых взглядов, уехал во Францию, чтобы избежать преследований.

Навсегда покинуть Грецию его заставляло и еще одно, более личное обстоятельство. Он наконец сможет освободиться от бремени прошлого. В конце концов, не только Ставросу было от кого убегать. Только Манолиса преследовали призраки, а не реальный человек.

* * *

Ближайшие дни Агати была занята исключительно приготовлениями к отъезду. Она отправила своему брату телеграмму, и деньги на дорогу были почти сразу же переведены на ее банковский счет. Павлос явно был человеком небедным. Он прислал деньги на два билета – для Агати и Ставроса, – а его секретарь изучил расписание всех рейсов в Австралию. Корабль отплывал через три недели.

Агати принялась упаковывать свои фарфоровые фигурки и складывать одежду в чемодан. Элли с Филиппосом попросили разрешения забрать после отъезда Агати ее обеденный стол и стулья, а остальную мебель решили оставить в квартире.

Агати довольно легко удалось найти нового хозяина для пансиона. Режим полковников активно поощрял туризм, и владелец ближайшей гостиницы с радостью воспользовался возможностью приобрести новую собственность и расширить свое дело. Все большему количеству туристов и коммивояжеров требовалось где-нибудь переночевать, перед тем как отправиться на острова первым же паромом, и пансион Агати идеально подходил для этих целей.

С каждым днем Агати все чаще плакала при мысли о скором отъезде. Она была особенно сентиментальна с Манолисом – тот же никому ни слова не сказал о своем плане. Он хотел, чтобы это стало сюрпризом для нее и Ставроса.

– Где ты будешь жить? – как-то раз спросила его Агати.

– Я уже подыскал себе кое-какое жилье. – Манолис обнял свою хозяйку. – Не волнуйся.

– А ты будешь присматривать за Элли вместо меня? Если ей что-нибудь будет нужно, ты поможешь?

– Конечно помогу, – заверил ее Манолис. – Но уверен, что с Филиппосом она не пропадет.

Ставрос уже отработал последний день на верфи, а теперь пришел черед Манолиса рассказать пареа, что и он уезжает вместе со своим другом, – до отплытия оставалось всего ничего. Яннис воспринял новость очень тяжело и выглядел опустошенным. Еще бы, ведь он одновременно терял лучшего работника и верного друга.

– Ты же знаешь, что всегда можешь вернуться, если с Австралией ничего не выгорит? – Яннис отвернулся, чтобы Манолис не увидел, как он плачет.

Тем вечером они отправились в бар и пили до упаду. Иначе прощаться эти мужчины не умели. Товарищи пообещали как-нибудь приехать навестить Манолиса, а он, в свою очередь, поклялся, что наведается к ним при первой же возможности. И хотя обе стороны были довольно искренни в своих обещаниях, говорилось это лишь для того, чтобы облегчить боль расставания. Только время покажет, смогут ли они сдержать свое слово.

Перед отъездом Манолису предстояло завершить кое-какие дела, оплатить несколько счетов – например, портному – и зайти попрощаться в пару любимых кафе. Затем надо было решить проблему с паспортом. Время летело быстро. Манолис хотел сообщить о своем отъезде Антонису, но так и не нашел времени написать ему. Что ж, он пришлет ему открытку из Мельбурна – то-то Антонис удивится!

Иногда Манолис вспоминал о Софии. Вряд ли они узнали бы друг друга, повстречавшись на улице. Скорее всего, девочка не подозревала о его существовании. Малейшее сомнение в том, что ее настоящий отец Андреас, было невыносимо для Манолиса, поэтому он гнал от себя подобные мысли. Он решил, что постарается написать Марии и ее мужу уже из Мельбурна и пришлет немного денег к следующей Пасхе. Наверняка всем двенадцатилетним девочкам нравятся новые туфли.

За день до отплытия Агати постучалась в комнату Манолиса. Жильцов попросили съехать до конца следующей недели.

– Я могу войти? – спросила она.

Манолис впустил ее. Агати вошла и протянула ему фотографию.

– Думаю, тебе это понравится, – сказала она. – Помнишь, у нас на свадьбе был фотограф?

На снимке Агати стояла между Манолисом и Ставросом. С тех пор минуло почти десять лет, и Манолис порадовался, что все участники той «церемонии» неплохо сохранились.

– Это очень мило с твоей стороны, – ответил он. – Спасибо большое. Я пока поставлю ее рядом с фотографией родителей.

– Кто будет тебе готовить, Манолис? Кто будет стирать твои рубашки? – На глаза Агати вновь навернулись слезы. – Я бы так хотела, чтобы ты встретил какую-нибудь хорошую женщину. Тогда я бы не стала за тебя сильно переживать. И куда только смотрят эти девицы – ты ведь самый красивый мужчина во всем Пирее!

Случалось, Манолис флиртовал с девушками, иногда ходил на танцы и пару раз просыпался в чужой постели. Но этим дело и ограничивалось.

– Ах, Агати… Если бы только у тебя была сестра-близнец! – Манолис знал, как она любит комплименты.

Женщина покраснела.

– Манолис, – сказала она. – Ты не представляешь, как я буду скучать по тебе.

Он обнял ее, и она ушла. Сегодня Агати собиралась паковать свою драгоценную коллекцию пластинок. Некоторые из них были виниловыми, но большинство – шеллачными и довольно хрупкими. Каждую из четырехсот пластинок приходилось упаковывать отдельно.

Тем вечером они впятером отправились ужинать в ресторан, поскольку квартира почти опустела – вещи Агати были подготовлены к отправке.

Все пятеро пытались казаться веселыми и не переставая поднимали все новые тосты за будущее, однако улыбки были натянутыми, а в душе царила глубокая печаль, оттого что близилась разлука.

Манолис посвятил Элли в свой план, и та чуть не испортила весь сюрприз, слишком крепко обняв его в конце вечера при прощании. Агати ничего не заметила, но Ставрос был слегка озадачен увиденным.

На следующий день, в пять часов утра, Агати со Ставросом вышли из своей квартиры, где ночевали в последний раз. Судоходная компания уже успела увезти все восемь больших чемоданов багажа. Агати заверили, что она увидит их через шесть недель, когда чемоданы выгрузят с того же корабля, на котором поплывут они со Ставросом. Последнему пришлось горячо убеждать Агати, что именно так и будет.

– Даже если этого не произойдет, моя голубка, мы купим тебе кучу блузок в Австралии, – заверял он ее самым обнадеживающим тоном.

– А как же мои фарфоровые леди? – волновалась Агати. – Некоторые из них такие хрупкие!

– Я видел, как ты их упаковывала, агапе му, – ласково отвечал Ставрос. – Они обернуты в такое количество слоев ткани, что им, вероятно, предстоит более комфортное путешествие, чем нам с тобой.

Некоторые из жильцов поднялись ни свет ни заря, чтобы проводить своих хозяев. Среди них был и Манолис. Он ждал в коридоре, его машина стояла у входа в пансион. Манолис вызвался посадить друзей на корабль. Его вещи уже лежали в машине – они занимали всего одну сумку, ту самую, что он привез с Крита много лет назад.

Путь до порта занял не более десяти минут. На стоянке Манолис открыл дверцу машины для Агати, затем достал из багажника два чемодана. После этого вытащил оттуда свою сумку и поставил на землю рядом с чемоданами.

– Куда это ты собрался? – удивленно спросила Агати, заметив сумку Манолиса. – Ты можешь еще целую неделю оставаться в пансионе.

– Это просто кое-какие мои вещи, – сказал Манолис и обнял свою подругу.

Именно тогда Агати заметила огонек в его глазах и все поняла. В конце концов, она слишком хорошо знала этого мужчину и очень сильно любила.

Агати вскрикнула и бросилась ему на шею.

– Манолис! – Она плакала от счастья.

Вокруг было много провожающих. Кто-то решил, что эта женщина прощается с очень дорогим для нее человеком, которого она может никогда больше не увидеть.

– Манолис! Манолис! Я не могу поверить. Я просто не могу в это поверить… – причитала Агати.

Ставрос улыбнулся и слегка покачал головой.

Раздался гудок, означавший, что до отплытия корабля осталось всего пятнадцать минут.

Манолис увидел, как к их компании приближается его товарищ Тасос, и мягко высвободился из объятий Агати.

– М-Манолис! – задыхаясь, проговорил Тасос. – Из-з-звини, что за-заставил тебя ждать! Ав-автобус опоз-з-здал.

– Не стоит переживать, – заверил его Манолис. – Теперь тебе больше не придется пользоваться автобусом. – С этими словами он вручил своему другу ключи от машины.

Тасос взял их, явно не понимая, что происходит.

– Н-н-но…

– Она теперь твоя, филе му. Води с удовольствием.

Тасос не знал, что сказать. Жест Манолиса стал для него полной неожиданностью. Он никогда в жизни не получал такого подарка. Ярко-зеленая «альфа-ромео». Красивая и блестящая. Мечта любого мужчины.

– Слушай, нам пора, – быстро заговорил Манолис. – Я напишу, как только доберемся. Береги себя… И помни: эта машина очень шустрая!

Он повернулся в сторону Агати и Ставроса, которые ждали его на берегу. Они оставались последними, а ведь предстояло еще пройти паспортный и билетный контроль. Громада корабля с несколькими палубами, заполненными людьми, возвышалась над ними. Пассажиры махали платками провожающим, те выкрикивали последние слова напутствия.

Манолис поднял глаза на корабль. Он долгое время работал на судах, ремонтируя их. Но с тех пор, как он плавал на одном из таких красавцев, минули годы. Ему казалось, что все это происходит будто во сне, его ладони стали влажными от пота, когда он взял свою сумку и начал подниматься по трапу. Манолис представил, что идет по мосту, переброшенному от его прежней жизни к новой.

Огромные тросы, удерживавшие корабль, отвязали, якорь был поднят, и судно медленно начало разворачиваться для выхода из порта.

Вскоре все трое нашли свои каюты, оставили там вещи и поднялись на палубу, где с трудом отыскали место, чтобы рядышком встать у борта.

Агати настояла на том, чтобы Элли с Филиппосом их не провожали, поэтому друзьям некому было махать рукой. После того как корабль развернулся, перед ними открылся потрясающий вид на Пирей. Втроем они смотрели на город, ясно осознавая, что видят его в последний раз.

Агати вновь заплакала и почти ничего не видела сквозь туман своих слез. Ставрос нежно обнял ее за плечи, стараясь успокоить.

Корабль медленно и неуклонно шел на юг, и Манолис не мог отвести глаз от города, который с каждой минутой становился все меньше и меньше, пока не превратился в точку на горизонте. А потом вся суша – материк, острова – постепенно исчезла из поля зрения. Родина осталась вдали. Впереди открывались бескрайние морские просторы, и ничто не нарушало ровную линию горизонта.

Манолиса захлестнула волна ностальгии, столь глубокой и сильной, что он чуть не потерял сознание. Большинство пассажиров, включая Агати и Ставроса, вернулись в свои каюты, поскольку ветер начал крепчать. Манолис же еще целый час стоял на палубе, вцепившись в поручни. Океан оказался очень уединенным местом.

Манолис вспомнил, когда в последний раз смотрел на волны, – на следующий день после смерти Анны, когда были еще совсем свежи воспоминания о ее прикосновениях и рана в его сердце горела огнем. В тот день в кармане его брюк лежала сережка Анны. Годы спустя он все еще хранил это маленькое сокровище и теперь нащупал его в кармане своей куртки.

Оно блеснуло на его ладони, и Манолис в последний раз представил себе, как сережка свисает с нежной мочки ее уха, представил себе ее улыбку… А затем он повернул ладонь, и украшение выпало из руки. Оно долго летело вниз, и цвет камней сливался с цветом моря. Манолис не видел, как сережка коснулась поверхности воды. Наконец он смог оставить воспоминания об Анне в прошлом.

Глава 19

Вскоре в Айос-Николаосе София впервые испытала настоящее горе. Мусатос-Паппус подхватил легочную инфекцию и больше года прожил в семье своей дочери. Однако оправиться так и не смог и осенью 1969 года мирно скончался в своей постели.

Когда умер Александрос Вандулакис, София была слишком мала, чтобы понять всю силу такой потери, но в этот раз она горевала безутешно, и Марии было труднее справиться с ее печалью, чем со своей собственной. Несколько недель София плакала по ночам. Казалось, со смертью дедушки закончилось ее детство, она стала взрослой.

Мария не навещала Андреаса все то время, что ухаживала за отцом. Ей не хотелось рисковать здоровьем своих близких.

После похорон и сороковин Мария решила первым делом поехать в Неаполи. За прошедший год она часто думала об Андреасе, но из-за нехватки времени не написала ему ни строчки, и ее мучила совесть. «Недостаточно просто переживать за кого-то, – как-то раз сказала она Николаосу, который надеялся, что визиты Марии в тюрьму наконец прекратятся. – Ты должен непременно показать этому человеку, что переживаешь за него».

Когда Мария вошла в камеру, Андреас лежал на кровати – лежал так тихо и неподвижно, что женщина подумала, будто он спит или заболел.

– Андреас? – тихонько позвала она. – Андреас, это Мария…

Подойдя ближе, она увидела, что глаза ее зятя открыты.

– Мария? Ах это ты, – раздался слабый голос.

Андреас выглядел сильно изможденным. Он попытался сесть и едва смог приподняться и прислониться спиной к стене.

За прошедшее время Андреас сильно изменился. Мария представляла себе его просветленным и улыбающимся, но как далек был этот образ от реальности! Тюремная одежда висела на нем мешком, и он казался старше своего возраста лет на десять.

Андреас, очевидно, был полностью погружен в себя. Он не задал ни единого вопроса, даже не поинтересовался, как дела у Софии. Единственное, что ему в тот момент было важно, – это его собственное душевное состояние.

Марии пришлось наклониться, чтобы расслышать слова Андреаса, настолько слабым был его голос.

– Я постился, – пояснил он. – Это сближает меня с Господом.

– Я тоже иногда пощусь, – ответила Мария. – Пару дней как минимум на Страстной неделе.

Она честно пыталась воздерживаться от принятия пищи во время Страстной недели, но обнаружила, что не может совмещать пост с работой в больнице. Ведь ей приходилось заботиться о пациентах, и слабость от недоедания сильно этому мешала.

– Я соблюдаю пост не несколько дней в году, Мария. Я делаю это месяцами. Начал поститься еще в прошлом году. Ты знаешь, что наш Господь провел в пустыне сорок дней и ночей без еды?

– Да, Андреас. В память об этом мы и соблюдаем Великий пост, разве не так?

– Именно так, и поэтому сорок дней ни еда, ни питье не касались моих губ. Я так близко подошел к Нему, Мария. Он был со мной – рядом со мной, внутри меня…

Мария разрывалась между религиозными и научными представлениями о человеческом теле. Она не хотела быть циничной, но между тем отлично осознавала, какие галлюцинации может вызвать столь длительное голодание.

– Ты знаешь Господа, Мария? Он посещал тебя? Сидел рядом? Ты чувствовала исходящее от Него тепло? Свет? – Андреас при этом активно жестикулировал, и Марии его ладони показались неестественно большими – настолько исхудали, иссохли его плечи и предплечья.

От вопросов Андреаса Марии стало слегка не по себе. Они бросали вызов ее собственным, очень личным представлениям о вере и духовности.

Да, она знала о мире Господнем. Марии также было известно, какую силу человеку может придать вера. Все эти годы, проведенные на Спиналонге, она наблюдала силу духа у стольких пациентов, для которых не было никакой надежды на исцеление от проказы. Марии приходилось провожать в мир иной десятки людей, и она видела, как в самом конце их поддерживала вера в то, что это не конец, а начало. Присутствие Бога рядом с ними она ощущала почти физически, даже если пациенты умирали в страшных муках.

Вместо ответа Мария сдержанно кивнула, и Андреас продолжил:

– После сорока дней поста я хотел только одного – не есть или пить, нет, – я хотел остаться с Господом. Я видел Его в окружении света, в окружении ангелов. Мне было видение небесной благодати, Мария.

Она просто сидела и слушала. Казалось, большего от нее и не требовалось. Подобный фанатизм не нуждался в ответе.

– С каждой минутой я все ближе к Нему. Каждый день я съедаю кусочек хлеба и делаю несколько глотков воды, и все.

Мария внимательно посмотрела на своего собеседника. Было очевидно, что он болен или даже умирает. Она хотела что-нибудь сказать, но слова застряли в горле. Перед ней был человек, который медленно убивал себя.

Тон Андреаса внезапно изменился, будто что-то придало ему сил.

– Я иду Ему навстречу, Мария. Я имею в виду, что вскоре навеки с Ним соединюсь. Он зовет меня, Мария. Я знаю, что Он ждет меня!

В голосе Андреаса было столько нездорового возбуждения, что Мария в ужасе отпрянула. Ей придется оставаться наедине с этим фанатиком до тех пор, пока не явится охранник…

– Но на моем пути к Нему что-то стоит! Что-то мешает! Что-то разделяет нас, Мария! Я чувствую Его терновый венец, как будто он надет на мою голову! Чувствую, как гвозди впиваются в мои руки! И в ноги! Но есть какое-то препятствие…

Мария с опаской посмотрела на Андреаса. Затяжное голодание часто вызывает галлюцинации. С каждой минутой Андреас распалялся все сильнее. Марию лишь немного успокаивала мысль, что, если он бросится на нее, она легко сможет себя защитить. Андреас был настолько тощим, что, казалось, его нетрудно переломить пополам. А весил он, наверное, в два раза меньше, чем сама Мария.

– Я знаю, что именно не дает нам соединиться! – внезапно воскликнул Андреас. – Нужно открыть правду, Мария. Я должен рассказать всю правду!

– Правду? – спокойно спросила она. – Ты можешь рассказать эту правду мне?

– Нет! – вновь вскричал Андреас, и в его голосе Мария уловила нотки гнева. – Лишь один человек должен знать эту правду. Тот, к кому она имеет отношение. Это его правда, Мария. Только он должен ее знать. Только… он… должен… знать… ее!

Марии подумалось, что Андреас бредит. Она украдкой взглянула на дверь, в надежде, что та вот-вот откроется.

– Мне нужно написать ему, Мария. Мне нужна бумага. Дай мне листок бумаги. У тебя есть бумага, Мария? Скорее, мне нужен листок бумаги.

Сердце Марии готово было выскочить из груди. Она рывком подняла с пола сумку и принялась отчаянно в ней рыться. Она знала, что никакой бумаги там нет. Ей незачем было носить с собой бумагу. Все, что она смогла найти в недрах своей сумки, – это простой карандаш. При виде карандаша лицо Андреаса помрачнело.

– Не только карандаш! Бумага! Мне нужна бумага! Бумага, Мария! Бумага!

На глазах у Марии навернулись слезы. В панике она начала ощупывать свою верхнюю одежду и вдруг в боковом кармане пальто что-то зашуршало. Мария чуть не расплакалась, когда вытащила оттуда лист бумаги. Это был список покупок, нацарапанный на тетрадном листе в линейку, и его оборотная сторона была пустой.

Андреас чуть не вырвал лист у нее из рук. Он схватил Библию, которая лежала на кровати, и положил на книгу бумагу.

Мария протянула ему карандаш, и Андреас начал яростно писать. Он был похож на одержимого. Мария не могла видеть, что именно он писал, но Андреас заполнил всю обратную сторону листа, поставил свою подпись и дважды сложил лист, не торопясь отдать его Марии.

– Пожалуйста, – произнес он тоном, каким начальники обращаются к своим секретаршам. – Пожалуйста, проследи, чтобы это послание было доставлено Манолису Вандулакису.

– Но я… – начала было Мария. Она хотела сказать, что понятия не имеет, где сейчас Манолис, но Андреас вряд ли стал бы ее слушать.