Искушение Ремизов Виктор
– Я за границей, вернусь через несколько дней…
– За границей?! А с кем?
– С Андреем.
– Даже ничего не сказала, подруга, называется…
– Я сама ничего не знала, – оправдывалась Катя.
– Да у меня тут новости – говно. Мать бабу Дину сдала в дом престарелых. – Настя замолчала.
– В дом престарелых? – не поверила Катя.
– Ну, я тоже в шоке! Еще до Нового года, я, конечно, свинья, не звонила бабуле две недели почти, тут у меня тоже хренота – она бы догадалась… – Настя тяжело замолчала. – Что мне делать? Ехать? Денег нет ни хрена…
– Ты как себя чувствуешь? Была в консультации?
Настя помолчала, потом заговорила нехотя:
– Не знаю, нормально чувствую, тошнит, как алкаша… – Она нервно вздохнула. – Да сейчас какая консультация? Я бабу Дину найти не могу, уже пять штук этих престарелых домов обзвонила… да еще и говорить не хотят, козлы. А ты в какой стране, в Турции?
– Нет… в Италии.
На том конце трубки замолчали.
– Ладно, сами тут разберемся, пока, давай! – и Настя повесила трубку.
Катя выключила телефон и молча глядела куда-то в безмятежное голубое итальянское небо за лагуной. Подавая резкие короткие гудки очередная белоснежная круизная громада делала маневр. Счастливая пестрая публика высоко, на верхней палубе, разглядывали венецианские крыши, показывали что-то друг другу и махали приветливо сверху маленькими руками.
– Что-то приключилось? Эта твоя Настя прямо притягивает к себе всякую дрянь.
– Да? – рассеянно ответила Катя. – У нее бабу Дину родная дочь в дом престарелых сдала. Как же так? Свою мать сдала…
– Кать, мы начинаем опаздывать, собирайся.
– Да-да, сейчас. У Насти ближе бабули никого нет.
– Надень то, светлое платье, да не горюй ты, Настя съездит, заберет ее обратно.
– Да, конечно… – Катя замерла, – тогда ей надо будет в Белореченске жить. А она хотела в Москве.
– Ну и что? Кать, рядом с оперой отличный винный бар, там поговорим!– Андрей доставал из шкафа новое вечернее платье.
– Тебе неинтересно про Белореченск. А там люди живут.
– Пусть они сами об этом подумают. Как живут и почему так живут?
– Это правильно, но просто подумать о них. Только подумать… старики, дети!
– Держи! – Андрей аккуратно подал платье.
Катя взяла, положила на кровать и стала снимать халат:
– Андрей, не смотри, иди туда, пожалуйста!
– А мне нравится, как ты раздеваешься. У тебя руки очень ловкие …
– Ну, пожалуйста, я не могу так… – Катя запахнула халат. – У меня все время такое ощущение, что на мне мои старые драные трусы, в которых я приехала в Москву.
– А по-моему, ты вообще без трусов!
– М-м-м-м!!! – Катя сердито затрясла головой. – Пожалуйста?!
– Ладно-ладно! – Андрей вышел на балкон, не закрыв дверь.
– Я тебе об этом столько рассказывала, а ты все не поймешь!
– О чем?
– В Белореченске нет работы. На что она будет жить?
– Жила же как-то…
– Застегни мне, пожалуйста… – Катя надела платье и встала спиной.
Андрей застегнул крохотные пуговки, повернул ее к зеркалу, прищурился оценивающе:
– Шикарно! Вернемся в Москву, что-нибудь придумаем. Не горюй! Это как далеко от Иркутска, я забыл?
– Триста километров. – Катя, глядя в зеркало, чуть добавила теней на веки. – Может, правда, ты что-то придумаешь? Мы здесь столько денег тратим. Давай сегодня не будем ужинать! – Она повернулась к Андрею. – На один наш ужин в Белореченске можно два месяца жить! Нет, правда, Андрей, два месяца, я подсчитала! – Она одернула рукой короткое платье, обтягивающее стройные крепкие ноги. – Не очень коротко?
– Нет, – качнул Андрей влюбленным взглядом. Он держал наготове ее новый длинный плащ.
Они дошли до «Фениче» и сели в просторном баре. Площадь была совсем маленькая, как будто задавленная домами. Уютно светили желто-розовые фонари. Театр чуть возвышался, чтобы войти в двери, надо было подняться широкой беломраморной лестницей. Перед входом венецианская публика собиралась к спектаклю. Люди очень небедные, строго и стильно одетые, они держались с неторопливым благородством. Обнимались аккуратно, дважды целовали воздух рядом со щекой. С достоинством склоняли головы и приподнимали шляпы. Они совсем не были похожи на темпераментных итальянцев, но больше на актеров, разыгрывающих таинственное для окружающих действо.
Андрей выбрал вино и держал Катю за руку. Разглядывал ее с нежностью. Ее красивая крепкая ладошка казалась детской в его руках. Катя, не отрываясь, смотрела на венецианцев. Что-то разгадать в них хотела.
– Жизнь загадочна, – Андрей мягко помял Катину руку. – Кому-то всегда достается больше, кому-то лучшее, а кому-то ничего. Твоей Насте – ее проблемы, этим вот людям – их. – Он улыбался одними глазами. – Все бы хотели такую девушку в жены! Но ты одна!
– Да? – простодушно удивилась Катя, отвлекаясь от итальянцев. – К чему ты это? И ты бы хотел? Ты взял бы меня в жены, если бы мог?
– А ты пошла бы за сорокалетнего старика?
– Не знаю, мне ни один сорокалетний предложения не делал! Мне вообще никто не делал предложений. – Она замерла, улыбаясь, смотрела на Андрея, и видно было, как улыбка уходит с ее лица. Она опустила свои прекрасные глаза и заговорила тихо. – О чем бы мы ни говорили, мне всегда становится неудобно… я ощущаю себя такой сволочью, которая или хочет вытянуть из тебя деньги, или разрушить твою семью!
– Попробуй вино! – Андрей не обращал внимания на ее слова.
Катя машинально пригубила бокал.
– Нравится? – Андрей протянул руку через столик и снова поймал ее ладонь.
– Мне надо смириться с ролью такой вот странной девушки, и тогда все встанет на свои места. Так же ведь? А если я не согласна?! Это сразу означает, что я хочу увести тебя из семьи…
– Вино нравится? – Андрей смотрел благодушно. – Это очень хорошее вино!
Катя взяла бокал, попробовала еще раз. Поставила, не понимая.
– Настя хотела завести себе мужчину, который должен был быть старше и богатый, она называла это спонсор! Мне это казалось такой гадостью! И вот… – она нечаянно показала рукой на Андрея.
– Кать, что с тобой? Я не пойму, тебе хорошо со мной?
– Мне?! Мне очень хорошо. Я кажусь тебе неадекватной?
– Да нет… странно немного, но ты мне любая нравишься. Завтра на могилу Бродского съездим. Ты же любишь его стихи?
– Да. Очень.
– А я его не знаю, читал в студенчестве что-то, тогда он модный был. Ты наизусть помнишь? Он любил Венецию.
Катя все думала о чем-то, глянула удивленно на Андрея и зашептала:
И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по горбу его плачет в лесах осина,
если кто-то плачет о нем вообще.
Катя остановилась, подняла глаза на Андрея, но тут же нахмурилась строго и продолжила:
Адриатика ночью восточным ветром
канал наполняет, как ванну, с верхом,
лодки качает, как люльки; фиш,
а не вол в изголовьи встает ночами,
и звезда морская в окне лучами
штору шевелит, покуда спишь.
Катя остановилась. Тревожно и грустно смотрела на Андрея.
– Здорово, – сказал Андрей задумчиво, – очень здорово! Я тебе должен. Знаешь, когда я последний раз так вот… с кем-то читал стихи? Я не помню уже, сто лет назад! А раньше очень любил, сам писал на первом курсе…
– Мы не опоздаем? – показала Катя на опустевшую мраморную лестницу.
Андрей поднялся и подал Кате руку.
До отъезда оставалось два дня. Андрей за завтраком положил перед Катей кредитную карточку и пин-код, написанный на обороте визитки.
– Мне тут по делам надо встретиться, это часа три-четыре, погуляй без меня, ладно? Купи себе что-нибудь, пальто какое-нибудь модное, а хочешь своим подарки купи. А не будут брать карточку, вот наличные. – Он достал из кошелька, не считая, пачечку светло-зеленых и сиреневых банкнот.
Катя одевалась неторопливо. Глядела за окно. Было еще рано, над лагуной висела влажная зимняя изморось, а по горизонту, там, где всходило солнце, тянулись длинные розовато-серые облака. Она взяла плед и посидела на балконе. В кафе наискосок туристы, пожилые в основном пары, пили свои капучино с круассанами. Рабочий люд, несмотря на пронизывающий мокрый холод, был одет легко, поторапливался с тачками, гружеными разным нужным для Венеции добром. Поднимали продукты из широких грузовых лодок, скрипевших и качавшихся на волнах, подвозили обратно пустую тару. Тачки оставляли колесами двойные мокрые следы на брусчатке.
К их гостинице подплыл чистенький бело-голубой катер с надписью «Lavanderia»[10] на борту. Официанты и портье приняли чистое белье, сдали стирку. Два бича, совсем такие же, как в Белореченске, с собачкой на веревке, стояли и смотрели, как ловко работают люди в строгих черных костюмах и белых рубашках.
Катя чувствовала не без удивления, что рада возможности побыть одной, она вернулась в номер, положила карточку и деньги на тумбочку, взяла одну сотенную бумажку и пошла гулять.
Одной ей было очень хорошо, даже преступно хорошо, свободно, может быть, она просто немного устала сама от себя, от замечательного и незаконного Андрея, от своего странного счастья с ним. Но больше от сомнений, безжалостно разрушающих это счастье. Это была мука, почти не сладкая уже.
Она ни о чем не думала, а просто шла по улочкам, куда вели ноги, рассматривала яркие витрины и мостики, балкончики и крошечные садики, читала на входе в церковь, кто из великих итальянцев ее расписывал, и заходила. И долго стояла у прекрасных полотен. Венеция казалась маленькой, меньше Белореченска. Катя угадывала то одно, то другое место, где они бывали с Андреем за эти восемь дней.
В одном из ресторанов, недалеко от театра «Фениче» – Андрей сам ходил с хозяином в подвал и выбирал старые вина – в дверях стоял хозяин и радостно улыбался Кате. Его звали Пеппино, он был хромой и ходил подсогнувшись, как от радикулита, в красной клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Блестел веселыми глазами и блестящей лысиной, чуть окаймленной прозрачным стариковским пушком. Пеппино распахнул дверь и склонил голову.
– Caff, плиз, caff, signorina![11]
Катя вежливо улыбалась, ей не хотелось кофе, ей больше нравилось ее тихое одиночество.
– Ti prego, bella! Ti voglio offrire un caff! Solo un caff![12]
Катя вошла, не стала садиться за столик, остановилась у широкой деревянной стойки. Они выпили кофе. Пеппино не говорил по-английски, но знал все итальянские оперы, что шли в театре «Фениче», наизусть. Он даже попел немного и очень правильно прекрасную увертюру из «Дон Жуана». В дверь, спасая Катю, вежливо озираясь и кланяясь, стала втягиваться большая группа пожилых японцев. Пеппино, театрально изобразив покорность судьбе, подержал Катю за руку и раскланялся.
Часы показывали полдвенадцатого, Катя пошла искать гостиницу; она оказалась совсем рядом, Андрея еще не было. Она села в гостиничном ресторане за столик на улице и стала смотреть на рабочую суету голубой лагуны, на вечное спокойствие моря на горизонте. Было ветрено, но уже не так холодно. Солнце пригревало приятно.
Кате как-то вдруг стало скучно, она думала про Андрея, что ему возможно, тоже, как и ей, захотелось побыть одному. Ее это никак не огорчило и не озаботило. Чем дальше, тем меньше понимала она в их отношениях, и чем меньше понимала, тем острее чувствовала незаконность своей радости. Это было главным ее ощущением. Она не имела никаких прав на Андрея. Она думала о себе, о своей внешности и не могла понять, что он в ней нашел и почему так с ней возится. Неуемная страсть, которую она обнаружила в себе, тревожила своими внезапными и неотвратимыми порывами. Словно где-то в глубине ее жило чудовище, которое вдруг, когда ему хотелось, властно поднималось из этих глубин, и Катя прекращала быть Катей.
А если это будет не Андрей, я тоже… – Катя замерла и нервно глядела перед собой, ничего не видя и не смея развивать эту мысль. Над ней стоял Андрей и весело водил рукой перед ее глазами. Катя очнулась, поднялась и порывисто прижалась к нему.
Они, не обедая, пошли к себе в номер. Вышколенные портье невольно косили глаза на красивую пару, поднимающуюся по старой, уютно скрипучей дубовой лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой. С красно-золотыми ракушками и тритонами, игриво заглядывающими в эти ракушки.
21
За ночь навалило снега, Ирина шла за хлебом. Ближний продуктовый ларек по случаю праздника был еще закрыт, и она пошла в дальний, коопторговский магазин, где работала ее двоюродная сестра Зоя, мать Насти.
Снег все шел. Тихий, задумчивый, где-то мужики, неторопливо покуривая, отгребали его от ворот и калиток широкими деревянными лопатами и забрасывали на высокие, выше человеческого роста, сугробы. В других домах еще только вставали, было полдевятого, выходные. Ирина здоровалась со знакомыми, кивала. Здесь все друг друга знали, если не по имени, то в лицо.
В магазине стояла очередь человек восемь-десять, пахло свежим хлебом и чем-то сладким, ватрушками. Зои за прилавком не было, не было и ее сменщицы смешливой Валентины Бутаковой. Молоденькая незнакомая девочка с ярко накрашенными губами подавала хлеб, взвешивала крупу и апельсины, должников записывала в пухлую тетрадку. Люди стояли спокойно, переговаривались.
– Зоя совсем догулялась, – негромко рассказывала впереди пожилая женщина: – уволили ее, ведь. А и сколько ж терпеть можно? И пьяная, бывало, торговала.
Старушка в сером пуховом платке, слушая ее, вздыхала время от времени и согласно кивала головой. Невысокий дядька в облезлой заячьей шапке стоял молча и смотрел в сторону, как будто в окно, но вдруг встрял в разговор:
– Мать свою отвезла в дом для стариков!
– Кто? – не поверила старушка.
– Да Зоя, кто! Специальну машину нанимала! Увезли!
Ирина слушала, замерев, боясь смотреть в ту сторону.
– Чего это она? – не понимал другой уже стариковский голос.
– А вот спроси! Уволили ее, она и давай куролесить всем назло!
– Да кому же нало?
– Кому-кому? Пьет, говорят, и по утрам уже, дом матери продать хочет!
– Не имеет права, бабка еще в уме! Как она ее сдала-то?
– Стыда у людей не стало! – качала головой старушка в платке.
Ирина стояла, отвернувшись в окно, кровь заливала щеки, она нахмурилась озабоченно и, кивнув стоявшему за ней, вышла из магазина. Дом сестры был на той же улице. Ирина вошла в нечищенный двор с протоптанной тропинкой, обстучала сапоги от снега и открыла дверь на веранду. В нос ударил застарелый табачный запах. Толкнула дверь – заперто, Ирина удивилась, было слышно, как работает телевизор. Через какое-то время, запахивая яркий халат, едва прикрывающий немолодые уже коленки, дверь открыла Зоя. Что-то дожевывала, сигаретой дымила, глянула пристально и чуть испуганно, как показалось Ирине.
– Заходи!
– Зоя, кто там? – раздался не сильно трезвый голос из кухни.
Ира вошла, еще обстучала ноги на коврике, поморщилась от дыма. В кухне в тренировочных штанах и несвежей майке сидел мужик лет тридцати-тридцати пяти. Худой, с мосластыми коленями и длинными нечесаными волосами. Ирина его не знала. В тарелках вчерашняя закуска, бутылка уже начатая, пахло чем-то кислым. Поздоровалась, отступила в сторону, чтоб не видеть мужика.
– Ты чего? – миролюбиво затягиваясь сигаретой, спросила Зоя, смотрела, однако, с тревогой. – От Насти, что ли чего?
– Я про бабу Дину узнать… – Ирина чувствовала, как лицо ее против воли хмурится. – Она уже понимала, что это все правда, что слышала в магазине.
Мужик встал и вышел к дверям кухни. Уперся в косяк, нога за ногу. Глядел с бессмысленным похмельным любопытством. Взгляд, как у коровы, – мелькнуло у Иры.
– Иди, сядь, Юрка! – Зоя зло развернула его и закрыла дверь. – А чего тебе баба Дина?
– Люди говорят, что…
– А мне насрать, что люди говорят! – Зоя смотрела жестко, не мигая. – Ты-то чего хотела?
– Ты, Зоя, на меня не шипи, Настя звонила, – соврала Ирина, – спрашивала, где бабуля!
– Да пошла она, твоя Настя. Выросла? Попила-поела и поехала?! И все! Там теперь ее счастье! Звонила она! А за бабкой она не хотела походить? Говно за ней убирать?
– Ты зачем это говоришь, Зоя? За бабой Диной чего убирать…
– Я сама про нее все знаю!
– Так ты, правда, от нее отказалась?
– А что прикажешь? Я безработная теперь, мне на что старуху кормить?
– Да ты ее кормила ли? – нахмурилась Ирина.
– Ты не лезь…
Дверь в кухню медленно открылась. Мужик, покачиваясь, осторожно нес в руках три полных рюмки. Плескал. Улыбался щербатым ртом:
– Бабы, вы чего лаетесь? С Новым годом давайте!
– Иди, Юрка! – взвизгнула Зоя, она опять вытолкала его и закрыла дверь. Слышно было, как рюмки с глухим стуком попадали на пол и беззлобно заматерился Юрка.
– Адрес мне дай! Куда ты ее отвезла?
– Не твое дело! – Глаза Зои наполнились презреньем. – Не лезь, иди своих инвалидов обхаживай!
Ирина замолчала, посмотрела недобро и выбралась на улицу. Шла не видя дороги, сердце колотилось от негодования и бессилия. Не верила еще, на что-то надеялась. У бабы Дины было заперто. Замок висел на калитке.
22
Спустились только вечером, когда над черным простором лагуны уже засветили тусклые зимние звезды. Черная глянцево переливающаяся гладь моря качала огни ночной Венеции, пахло устрицами, омарами и жареной на гриле рыбой.
После ресторана прогуливались узкими, слабо освещенными и оттого совсем таинственными улочками. Стены домов уходили вверх, во тьму ночи, куда-то выше старых фонарей, поскрипывающих на проволоке, протянутой от стены к стене. Они двигались к своей гостинице, разговаривали о чем-то незначащем, Андрей рассматривал освещенные витрины и предлагал купить что-то в подарки. Иногда останавливал вдруг Катю и спрашивал, куда свернуть, Катя показывала, они шли туда и оказывались в темном и глухом тупике, обрывающемся в черную гулкую и страшную воду канала.
– Ошибку мы поправим поцелуем! – басисто рокотал в темноту Андрей.
– Это ты сам придумал?! – сквозь его мягкие губы спрашивала Катя.
– Нет, Казанова… сейчас покажу тебе улицу, где совсем нет света и можно пройти только по одному!
– Мне уже страшно!
Вышли на маленькую площадь, запахло дымом и жареными каштанами.
– Хочешь каштанов? Ты любишь?
– Я не пробовала! Ты забыл, я дикая!
– Дикая! Как хорошо! Тогда покажу тебе дом, где останавливался один из любимых твоих мужчин! Угадай кто?
– Неужели Андрей Каменев?!
– Ответ отличный, но далековато!
В темном закутке у небольшого углового дома, Андрей достал телефон и попытался подсветить табличку из белого мрамора: «Здесь в 1771 году во время карнавала останавливался Вольфганг Амадей Моцарт…» Андрей прижал Катю в углублении под невысоким балкончиком. Невидимые в темноте, они целовались, как школьники, редкие прохожие переходили по мостику, и никто не обращал на них внимания. Где-то прямо над головами громко кричал что-то страшно увлекательное и бурно хлопал в ладоши итальянский телевизор.
Улицы были почти пустынны. Держась за руки, они шли дальше.
На углу работал бар. Гуляющая молодежь со всего света сидела за тремя пластиковыми столиками и прямо на брусчатке у стен. Столики были уставлены пустой и полупустой пластиковой же посудой, кто-то ел пиццу, двое белых парней с засаленными негритянскими косичками негромко стучали что-то африканское в маленькие там-тамы. Стучали для себя, не обращая ни на кого внимания. Остальные, впрочем, вели себя так же.
– Давай выпьем здесь?! – предложила вдруг Катя. – Я никогда не выпивала в баре! Интересно тебе со мной?!
– Чем дальше, тем интереснее!
Внутри бара громко разговаривали разные, выпившие уже, конечно, языки, звучала американская или английская музыка. Довольно приличная. Катя, мужественно прищурившись на стойку, ткнула пальцем в текилу, Андрей скривился на подозрительно демократический ценник, но поддержал. Текилу явно бодяжили в Неаполе. Они пили стойко, вместе, до дна, чтобы прожить недолгую, но счастливую жизнь и умереть в один день! Потом разговаривали о музыке, о прекрасном праздном образе жизни, и громко, по-русски завидовали этим странно счастливым босякам, Андрей звал ее на необитаемый остров, где можно было бы не одеваться совсем.
– Где же мы найдем такой остров?
– Купим!
– И станем босяками?!
– Ну!
Напились незаметно. Когда поднимались к себе в номер, весело пихались, отталкивали друг друга, бились за право первым добраться до туалета. Потом путались в одеждах, раздеваясь и раздевая друг друга. Потом лежали уставшие, Катя расслабленно улыбалась чему-то. Андрей громко зевнул.
– Извини!
– Ты не спи! – Катя поднялась на локоть. – Ты обещал поговорить, а мы за целую неделю так и не поговорили! – Она встала, надела ночную рубашку и засветила ночник. – Мне хотелось тебя спросить… Только ты послушай, пожалуйста, я сегодня весь день с тобой о всяких важных вещах разговариваю!
Она села в кровати, поджав под себя ноги, потрепала его по груди, повернула за подбородок лицом к себе. Задумалась на секунду и, вздохнув, начала:
– Мне всегда казалось, что моя жизнь мне ясна. Рядом были отец, мать, братья, бабушка, с каждым из них у меня были ясные отношения. Я должна была хорошо учиться… – она стряхнула волосы себе на грудь и стала машинально заплетать их в косу.
– А как ты училась?– Андрей наблюдал за ее ловкими пальцами.
Катя посмотрела, не понимая.
– Ты, наверное, круглая отличница была? – попытался угадать Андрей, он сел рядом, взял ее косу и стал примерять. – Почти до пупка тебе достает!
– Нет, совсем никакая не круглая… но это не важно. Андрей, что ты делаешь? – Катя отняла у него косу. – И вот я… – Она задумалась, вспоминая, на чем остановилась: – я так жила, очень понятно, я без образования санитаркой работала, даже в операционной помогала – у меня крепкие нервы и я совершенно не боюсь крови… – она подняла палец восклицательным знаком. – Я хотела поступать в институт, но надо было помогать матери. У меня не было выбора, и вот я в конце концов оказалась в Москве.
– Я, кажется, все это знаю…
Андрей попытался привлечь ее, но Катя удержала его руки на расстоянии.
– Тебе неинтересно? Я понимаю, что тут ничего особенного… но это моя жизнь! И вот появился ты! Я не понимаю, я люблю тебя? – Катя с нетрезвым любопытством рассматривала Андрея.
– А вот это интересно!
– Ну, конечно! Но я не понимаю, откуда на меня все это свалилось, все мои чувства, хорошие и плохие? Это чужое богатство? Это все очень тревожит! Я не понимаю, что происходит!
– А что происходит?
– Мне кажется, ты хочешь перевести меня в другой мир! В другую систему ценностей. Я ее не понимаю!
– Что, добро и зло меняю местами?
Катя смотрела серьезно.
– Может, и так, то, что было плохо, теперь – хорошо, а то, что было хорошо – непонятно. Как мне себя вести? И что со мной будет? Что дальше будет?
Андрей с удивлением и серьезно смотрел, чуть улыбался:
– Будет вечное блаженство, если ты перестанешь задавать глупые вопросы и просто доверишься мне. В конце концов все зависит от твоих ощущений, помнишь, ты сама об этом говорила.
– А твоя Светлана? С ней у тебя тоже вечное блаженство?
– Ты обещала не трогать эту тему.
– Да, я помню, но мне стыдно перед ней!
– Как тебе может быть стыдно, если ты ее не знаешь?
– Это не важно. Она твоя жена! Если я люблю тебя, то… ты знаешь, у меня к ней хорошее чувство, только стыдно, мне кажется, она хороший человек. И когда мы с тобой просто дружили… – Катя остановилась и вдруг заявила: – Нам нельзя спать вместе!
– Давай не будем!
Катя была серьезна. Даже слишком:
– Ты шутишь, а для меня это важный вопрос. Он меня больше всего мучит.
– Это текила, у тебя сейчас все вопросы важные!
– Я, наверное, пьяная и отвратительная и говорю гадость, но я всегда ужасно тебя хочу!
– Разве это плохо? Ты же не всех так хочешь!
– Я никого не хочу, а от тебя меня трясти начинает. Ты этого не видишь? – Катя вытянула и посмотрела на свои руки. – Не трясутся?
– Все у тебя отлично, – он взял ее вытянутую руку.
– Мне иногда кажется, что прямо в это время на нас стоит и смотрит Светлана.
– Ты говорила, что представляешь себе Бога, что Он смотрит.
Катя задумалась. Потом легла, сунулась головой Андрею подмышку и вся закрылась пуховым одеялом.
– Я не представляла Его себе. Я о Нем забыла. – Она застыла.
Андрей поднялся, приоткрыл окно, стали слышны звуки ночной Венеции. Громкий говор и смех итальянцев, одинокий гондольер монотонно и певуче зазывал прокатиться по ночным каналам.
– Я так тебе благодарна за отца, вообще за все, что ты для меня делаешь…
– Катечка, я же просил! Что все это значит? – Андрей скинул одеяло с ее головы. – Зачем ты об этом вспоминаешь, я помогал тебе как другу! Я много кому помогаю, даже людям, которых не знаю…
– Подожди, дай скажу… – перебила Катя, села спиной к подушке и, быстро и бессвязно жестикулируя, заговорила торопливо: – Это все неправильно, то, что я делаю, и это не может хорошо кончиться. Я однажды тонула в болоте…
– Что?! – Андрей поднялся на локте и с усмешкой посмотрел на Катю.
Читать бесплатно другие книги:
