Искушение Ремизов Виктор
– Вот, не надо было колбасы ему давать, он добро долго помнит, – засмеялся Михаил, – ну что же ты, Федул?! Иди-ка, иди-ка, давай с Богом!
Катя стала рассматривать картины, осторожно обернулась на Андрея, как бы спрашивая, можно ли? Андрей одобрительно покивал головой.
– Вы, Катя, посмотрите тут, и эти можете, – Михаил показал на те, что на полу. – Хотите так, а хотите, ставьте сюда и смотрите на здоровье. А мы с Андрюхой кофейку пойдем поставим. Пойдем, Андрюша, а то и коньячку… – он стал подниматься по металлической лестнице на второй этаж.
Картины ей нравились. Пейзажи, много портретов. Выразительные лица, интересные люди, были и известные и простые работяги. Художник работал крупными мазками, все было выписано не гладко, но очень живое, Катя с удивлением вглядывалась, приоткрыла холст, закрывавший картины на полу, но постеснялась доставать и стала смотреть те, что висели на стенах. Портреты были в основном мужские: помятые жизнью, чуть грустные, сосредоточенные лица, каждый со своим характером, ясно просматривающимся с холста. Но было и общее – все они были красивые. Катя глядела, не отрываясь, это были серьезные и красивые люди.
– Сто лет у меня не был, Андрюха, как там твои? Как Ванька? Учится в Сорбоннах? – Михаил поднялся в комнату и открыл форточку.
Андрей поднялся следом, третьим у них был Федул. В маленькой комнатке стоял топчан с матрасом и подушкой, аккуратно и даже строго застеленный темно-синим солдатским одеялом, квадратный и тоже заляпанный красками столик без скатерти и клеенки, три табуретки, в углу умывальник с краном холодной воды. Кисти мокли в банках. Сели за столик, хозяин взял с полки стаканы и стал открывать коньяк.
– …Она мне не любовница, никто, просто подруга, Миша.
– Симпатичная. Лицо хорошее, простое… – художник тянул слова, раздумывая о чем-то, – ты давно ее знаешь?
– Почти два месяца, со дня рождения!
– Да что ты! Она была на дне рожденья, я не видел… – Михаил аккуратно разлил коньяк по трети стакана.
– Она официанткой обслуживала, ты же недолго был…
– Официантка, – кивнул Михаил и чокнулся с Андреем. – Не похожа она на официантку, хотя почему нет? Ну, будь здоров! – Он неторопливо выпил свой стакан и потянулся за сигаретой.
– Может, я влюбился? – спросил Андрей тихо.
Он, слегка извиняясь, но и серьезно смотрел на друга. Федул вспрыгнул на стул, что стоял между ними, уселся на задницу и тоже серьезно посмотрел на Михаила.
– Ну, что ж, такое, предположим, бывает… – благодушествовал Михаил, подкуривая.
– Тогда… – Андрей посмотрел на дверь и добавил еще тише, – тогда я до этого не знал, что такое любовь.
– Ну, это ты брось…
– Ты меня прости, что я тут тебе выворачиваю… Но все другое стало, Миша! Я ее два дня не вижу, мне нервно делается! А с ней не то что легко – а вообще какой-то смысл появляется! Мне моя Светка дороже стала, представляешь?
Михаил смотрел умно и внимательно, сигарету курил, выдыхая в сторону. Спокойно рассматривал необычно взволнованного Андрея, который, видно было, стеснялся своих чувств, но не мог о них не говорить.
– Но ты понимаешь, – зашептал Андрей, он подошел к двери, попробовал, плотно ли закрыта. Федул тоже не без удивления осмотрел дверь, которая никогда не запиралась, и вернулся на стул. – У меня с ней вообще ничего! Просто встречаемся чуть ли не каждый день, в концерты ходим, на выставки. Эта Катя, – он потер лоб, – для нее как будто нет темных сторон жизни. Мне иногда кажется, что она – это я, но не весь я, а лучшая часть меня! Понимаешь? Чистая часть моей души! Она – светлейший человек! И при этом не дурочка совсем, не блаженная никакая. Начитанная так, что помалкивать приходится, никогда не думал, что с двадцатилетней девчонкой так интересно будет! Без секса, без ничего!
– Она не москвичка? – Михаил вспоминал лицо Кати.
– Из Иркутской области, из райцентра!
– А чего удивляться? Что в райцентрах – дураки живут? Что-то она там притихла, пойдем к ней. – Он стал наливать коньяк. – Лицо у нее интересное.
– Миша, я как полный идиот выгляжу? – Андрей сел и, задумчиво сведя брови, глянул сверху в свой стакан.
– Почему же? – Михаил выпил неторопливо, поднял на Андрея умные глаза. – Обычная история… люди ведь часто не знают, что делать со своим счастьем!
Кати внизу не было. В прихожей тоже. Андрей быстро вышел на улицу. Двор был темный, Катя тихо стояла в углу у самой двери.
– Что случилось? С тобой все в порядке?
– Да, все в порядке, Андрей, пойдем домой, мне надо домой. Мне очень понравилось, мы еще придем, если можно, но сейчас мне надо.
– Что случилось?
Катя молчала.
– Что? Говори?!
– Мама звонила из дома…
– Мама?
– Да, там у нас полпятого.
– Что-то случилось?
– Я тебе все расскажу, пойдем на улицу, извинись перед твоим другом, нет, давай я сама, – она решительно направилась в дом.
Михаил стоял среди комнаты, у его ног сидел Федул, смешно свесив мохнатые передние лапы, заглядывал в глаза художника и время от времени тихо, но настойчиво подгавкивал. Михаил курил свою «Приму» и смотрел на пса. Они, похоже, разговаривали. Художник поднял взгляд на Катю.
– Вы меня простите, пожалуйста, мне надо уйти…
– Что вы, Катя, я рад, что вы зашли. Это вы меня простите, увел у вас Андрея.
– Нет-нет…
– Да заходите еще, когда время будет. Я вас порисовал бы… – он внимательно ее рассматривал, – если вы не против.
– У вас с Катериной одинаковые выражения лиц! – удивился Андрей, обнимаясь с Михаилом. – Давай. Мы зайдем еще.
Они вышли на улицу. Катя шла молча, быстро, будто опаздывала, не замечала ничего вокруг.
– Давай сюда сядем? – остановил ее за локоть Андрей и потянул в полуосвещенное кафе, в котором почти не было публики.
– Да, давай, я хочу тебе рассказать и попросить… – Катя произнесла это и покраснела так, что в темноте было видно. – Я хочу попросить денег взаймы!
– Идем, что с тобой, все решим…
Они сели рядом, и Катя рассказала все про отца. Мать звонила сказать, что срочно назначили операцию в Красноярске. Плакала, понимая, что у Кати таких денег нет.
– Она вчера обегала весь Белореченск, там ей не найти… Не мог бы ты одолжить мне двести пятьдесят тысяч? Примерно на пять месяцев, на полгода?
– Кать, – перебил ее Андрей, придвинулся и обнял за плечи, – ты почему мне раньше не сказала? А? Некраси-и-во! А что, операция на позвоночнике стоит двести тысяч?
– Не знаю, мама говорит, это первый взнос.
– Понятно. А как она повезет его в Красноярск?
– Он на коляске, он может передвигаться… – Катя задумалась.
– Послушай меня, – Андрей взял ее за руку, властно помял ладонь, – у меня и в Иркутске и в Красноярске есть хороший транспорт. Давай, мои его отвезут, ладно? Это надежно.
– Наверное, так можно, я с мамой поговорю…
– Позвони ей сейчас.
– А сколько это будет стоить?
– Послушай, я дам тебе денег взаймы на операцию, на полгода или на год, как хочешь, а эти вопросы, давай, я сам решу. Окей? Звони маме, скажи, что все сделаем.
Катя тревожно смотрела на Андрея, нагнула голову и закрыла ладонями лицо. Андрей снова обнял ее за плечи и, взяв одну ладонь, потянул на себя. Катя прижалась доверчиво, уткнулась в плечо:
– Почему я все время у тебя все прошу? – ее голос был слабый, это был шепот, только носом хлюпала. – Я никогда не смогу отблагодарить тебя. Я же это понимаю.
– А почему ты должна благодарить? – Он обнял ее двумя руками, так, что из них торчала одна Катина макушка. – Есть вещи поважнее, какие между нами могут быть деньги?..
– Нет-нет… – Катя отстранилась. Лицо было серьезным и мокрым: – Ты все время со мной так, мне это стыдно, я ни за что не хотела тебя просить! – Она снова прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо.
– Ты сама даже не знаешь, как обижаешь меня. – Он гладил ее по голове.
– Я так тебе благодарна, я уже не знаю, что про себя думать! Слушай, я не выпрашиваю у тебя? Господи! Скажи мне, что ты думаешь? Честно скажи!
– Ты рехнулась?! Так, давай чаю попьем?! Хочешь заплатить? У меня что-то денег нет с собой?!
– Нет, не шути так! – Глаза Кати округлились и застыли. – Это… не надо, прошу тебя! Ты не знаешь, как это – быть в такой ужасной нужде! Это мой отец, а я не могу ему помочь! Не могу! А ты… я не хочу, чтобы ты…
– Так! – Андрей нежно и решительно прикрыл ей рот. – Матери лучше позвони!
– Да, да, сейчас позвоню, – Катя уставилась на Андрея, – и все ей скажу! Она про тебя ничего не знает…
– Не говори ей, что это я, скажи, в банке взяла!
– Почему?
– Ну, чтобы она ничего не подумала.
– А что она должна подумать?
– Ничего. Я просто… ну, ладно, звони! Ты что, сейчас про меня будешь рассказывать?
Катя подумала.
– Нет, – решительно тряхнула головой, – я потом, когда тебя не будет. Сегодня же ей все расскажу!
Следующие две недели пролетели в совместных хлопотах. Отца перевезли в Красноярск, прооперировали, операция прошла хорошо. Андрей оплатил все и еще отдельную одноместную палату, и дорогие послеоперационные процедуры с импортными лекарствами. Настоял на том, чтобы отца оставили на реабилитацию. Он вообще весь этот вопрос постепенно взял на себя, так что Катя многого не знала. Заставил ее слетать к отцу на три дня.
Катя вернулась счастливая. Отец, два года проведший в гипсе, лежал в фиксирующем корсете, которого даже не было видно. Он оживал, глаза снова были веселые, был полон планов. Три дня и две ночи – Катя ночевала у него в палате – они разговаривали и разговаривали. Катя подробно рассказала все-все, всю свою жизнь в столице, как она всегда это делала с отцом. Про циничное предложение Андрея рассказывала, сгорая от стыда. Только Настин день рожденья опустила.
– Ты его любишь? – спросил однажды отец прямо.
Катя засмущалась, отвела взгляд, задумалась, вспоминая Андрея.
– Не знаю, пап. Иногда кажется, что да… только все это непонятно. И не очень честно – у него семья. – Она замолчала, на отца подняла глаза. – Я к нему привыкла, если он в командировке, мне его очень не хватает, я и сейчас по нему скучаю. Это все плохо, пап?
– Не знаю, Кать. Он хороший человек, ты тоже хорошая, как-нибудь разберетесь. – Отец с любовью и тревогой всматривался в дочь. – Ты же не умеешь делать плохо.
18
Алексей сидел в пабе, пил пиво из высокого, пинтового бокала, думал о жизни, а больше просто бесцельно смотрел в окно. Там было темно, машины ползли в пробке, их обгоняли люди, дождь моросил и тек по стеклу откуда-то сверху, из темноты лондонской ночи. Паб был узкий и длинный, одну его сторону образовывало сплошное окно, вдоль которого тянулась узкая стойка темного дерева. За ней и сидел Алексей и смотрел на дождь и мокрых людей на улице. Народу в пабе было прилично. Обычный гвалт стоял.
Трое веселых парней за его спиной – двое из них были рыжие и пухлые – набрались уже прилично, орали, перебивая и пихая друг друга, громко чокались и даже, обнявшись, пытались петь. Алексей прислушивался к их разговору, но так и не понял, что у них за радость.
Он перебирал мысленно события своей жизни в Лондоне, рассказывал о них Кате, это у него превратилось в привычку, и даже после того, как он сам прекратил их переписку, он еще чаще стал с ней разговаривать. Особенно когда бывало настроение, когда что-то получалось. Времени не было совсем, занятия начинались в семь утра и заканчивались в семь вечера или позже, и еще дома надо было работать – у Алексея, единственного русского в их группе, совсем не было профессионального опыта.
Однажды преподаватель предложил ему рассказать обстоятельно о современной русской журналистике. Алексей просидел в интернете полночи, а утром отказался от этой работы. Современная русская журналистика, если рассказывать всю правду, за редким исключением, выглядела полным позором, над этим могли смеяться или жалеть его несчастную Россию, а ему этого не хотелось. Он объяснился с преподавателем, и тот понял. Сказал, что уважает его позицию и что сам поступил бы так же.
Его московские проекты, о которых он рассказывал Кате и которые хотел обсудить здесь, в последнее время едва дышали. Ничего не хотелось. Хотелось к Кате. Он не понимал, что с ней. После того, как она выставила его товарища с его подарком, он окончательно понял, что Катя им не интересуется, а, возможно, и презирает.
Он думал дальше и понимал, что она имеет на это полное право, что он абсолютное ничто в этом мире. Ни кулаков, ни профессии, ни дела, одни планы, за которые ему теперь было только стыдно. Несостоятельные, безденежные и даже глупые планы ничтожного, нигде и никак не состоявшегося человека. И он временами рад был, что его общение с Катей прекратилось. По крайней мере, так все было яснее.
О том, что случилось на турбазе, он старался не вспоминать, но не мог – это было самым жгучим позором его жизни. Он хорошо помнил, как его били и как он тут же падал, и что он вообще ничего не смог сделать. Ее насиловали, а он валялся под дверью, как тряпка. Если эти видения приходили ночью, то дальше сна не бывало. Он похудел и вел одинокий образ жизни.
На соседнем стуле, опираясь на стойку, сидел парень его возраста. Тоже пил пиво и тоже подолгу застывал в окно. Они второй час сидели рядом, иногда и локтями касались, но ни разу не взглянули друг на друга. Алексею хотелось с кем-то поговорить, он поглядывал на отражение соседа в ночном зеркале окна. После третьей поллитровки пива взял себе виски, чуть было не взял и соседу. Машинально. Так он к нему привык.
Сосед почувствовал, наконец, что за ним наблюдают, повернул голову, посмотрел внимательно, кивнул спокойно и безразлично. С виду они были ровесники. Он тоже худой, но светловолосый и в очках с толстой оправой.
– Привет! – кивнул Алексей и неожиданно для себя добавил: – Хочешь, возьму виски? Пиво не берет уже!
Парень без особого интереса посмотрел на Алексея.
– Ты русский?
– Я – да, – удивился Алексей, – а ты здешний?
– Нет, я шотландец. – Он развернулся на стуле в сторону Алексея и переставил свой почти пустой пивной стакан ближе к Алексееву бокалу.
Алексей пошел к стойке и вскоре вернулся с двумя стаканами виски. Они чокнулись.
– Меня зовут Джек. – В пабе шумели, играла музыка, громко шел футбол на большом телеке, но их лица были близко друг к другу, и они слышали друг друга.
– Алекс, – они еще раз чокнулись. Оба были уже крепко выпившие.
– Ты эмигрант?
– Нет, я живу в Москве, на стажировке здесь. В «Гардиан», – добавил не без гордости.
– Русских тут не любят.
– Да? – удивился Алексей. – Я не заметил.
– Ты в Англии, тут и не заметишь, но в газетах все есть. Ты не бываешь в таких местах, где тусуются богатые русские?
– Нет. А за что их не любят?
– Сходи, посмотри, сам увидишь. Они ничего не делают, а скупили пол-Лондона.
– Тут много таких, кто много работал, но у них отняли бизнес… – защитил своих Алексей.
– Кто отнял? Бандиты? – Джек прищурился внимательно.
– Государство… – нерешительно произнес Алексей, но подумав, качнул головой: – У нас государство такое, это хрен объяснишь. Шотландцы, были времена, тоже уезжали из Великобритании!
– Шотландцы уезжали работать, а русские тут отдыхают! У вас у всех нечестные деньги? У вас вообще там честные есть?
– Почему у всех? – обиделся Алексей.
– Я не знаю, я спрашиваю…
– Слушай, Джек, у меня вообще нет денег!
– А почему же ты угощаешь меня виски?
– Не знаю, просто захотелось. Я один тут живу, у меня девушка осталась в Москве. И она, кажется, не хочет меня видеть.
– Почему – кажется? Ты у нее спрашивал?
– Нет, я это чувствую. Мне так кажется, понимаешь?
– Все-таки вы русские очень странные. Вы ничего не знаете, вам все кажется! Красивая девушка?
– Очень.
– Рюсски красавиц, – произнес Джек на едва понятном русском и улыбнулся в первый раз за весь разговор.
– Вот! – Алексей открыл Катину фотку на телефоне.
Джек взял телефон, прищурился в экран. Кивнул одобрительно.
– У вас такие красивые женщины, зачем вы уезжаете? Я бы женился на такой вот русской, даже если бы мы совсем не понимали друг друга. Просто сидел бы и смотрел ей в глаза. У многих великих, кстати, были русские жены!
– А ты… что делаешь?
– Я делаю вид, что я писатель Джек Стоунби! – Джек посмотрел в глаза Алексея, проверяя, не знает ли. – В прошлом году мой роман вошел в шорт-лист «Букера». Ты знаешь премию «Букер»?
Алексей не знал.
– Это самая крутая премия англоязычной литературы. Я самый молодой, попавший в этот гребаный шорт-лист. За все времена! Об этом орали все газеты – сам роман для них ничего не значил, они его не читали.
Он замолчал и посмотрел в окно.
– И что теперь – новый пишешь? – спросил Алексей.
Джек покачал головой из стороны в сторону:
– Первый роман написать может каждый, второй уже мало кто, даже Сэлинджер не смог. Говорят, что только после третьего о чем-то можно говорить. У меня нет опыта, мне не о чем писать. И это вообще единственная мысль, которая у меня есть.
– А первый роман?
– Я писал его просто так. Весело и халтурно, как говорил мой дед! Это было на спор, я описывал мое детство, родителей, деда с бабкой, нашу жизнь. Я должен был уложиться в три месяца. Это все затеял мой дед, он тоже был журналист, он проспорил мне пять тысяч фунтов. И помер. Он делал вид, что не верит, что я напишу, прикалывал меня, издевался, подбрасывал персонажей, отправил меня в деревню, он называл это «сто дней одиночества», и писал мне длинные письма, он мне помогал… Потом был этот шорт-лист, еще какие-то премии, я даже денег огреб. Дед всего этого уже не застал – он был смертельно болен, только мы об этом не знали. Я не тоскую по нему. Мне его просто не хватает. Когда он был жив, я этого не понимал. Сегодня утром я был у него на кладбище.
Джек говорил коротко, с паузами, почти не глядя на Алексея. Морщился и поправлял очки.
– Так и напиши про деда!
Джек хмуро посмотрел на Алексея, снял очки и стал их протирать платком, он был сильно близорукий:
– В этом-то и вопрос – я ничего про него не знаю!
В пабе во второй раз зазвенел колокол, через пять минут после которого выпивку не продавали. Алексей сходил и принес еще виски.
– Давай, за твоего деда!
Они чокнулись и выпили.
– А на что живешь? – спросил Алексей.
– Вот, на премии, и книжка дает денег нормально. У моего отца большая фабрика, – Джек махнул рукой вверх, показывая, какая большая фабрика, задел матерчатый абажур, висевший у них над головами. Свет лампы заметался по стойке и стаканам. – Отец дает денег, но я не хочу так, не хочу, как эти русские, которые ничего не умеют. У Достоевского никогда не было денег! – Он опять гордо посмотрел на Алексея.
– Я тоже люблю Достоевского, а моя девушка любит Толстого.
– Мой дед тоже любил Толстого.
– Она прочла всю русскую классику! Всю! Понимаешь?! – Теперь Алексей двумя руками проехался по абажуру.
– А у вас было много писателей? – сморщился недоверчиво Джек.
– Ну ты даешь?! – Алексей вытаращил не сильно трезвые глаза. – Я тебе знаешь, что скажу, знаешь, почему ты не пишешь?
– Почему?
– Ты про себя написал и все! А надо писать про других! И Толстой и Достоевский писали про других людей! – Алексей пьяненько смотрел на Джека.
– Ни хрена! Достоевский описывал свой опыт, свои ощущения! Он был игрок, это известно, и написал роман…
– И старуху-процентщицу он мочканул?
– Какую старуху?
– Ну, в «Преступлении»?
– Это про него неизвестно! – серьезно задумался Джек. – Но возможно!
Алексей с удивлением посмотрел на своего нечаянного товарища.
– Ладно… – неожиданно согласился Джек, – расскажи мне про свою девушку, я про вас роман напишу!
– Про нас?! – Алексей шатнулся и чуть не свалился со стула.
– Да. Как ее зовут? – Джек достал блокнотик и ручку, хлебнул из стакана.
– Катя.
– Катиа? – переспросил Джек. – Кэт, Кэтрин? – Джек собрался записать и целился в страничку блокнота.
– Нет! – Твердо отвел руку Джека Алексей. – Смотри, Ка-тя!
– ОКей, Ка-тиа.
– Она… – Алексей надолго задумался, вспоминая Катю.
Повисла пауза. Народу в пабе убавилось. Было тише. Бармены гремели стеклом бокалов, хлопали тугой дверцей посудомойки, громко разговаривали и смеялись.
– Эй! – Джек коснулся его руки.
– Как я к ней хочу! – Мечтательно заскулил Алексей. – Давай выпьем! У тебя есть девушка?
– У меня нет! Писатель должен быть один. Точка! – Джек поставил стакан мимо стойки, но не уронил, а только плеснул.
– А как же русские жены гениев?
– Это потом! После Нобелевской! Приеду к тебе, познакомишь!
Они еще долго разговаривали, выпивка кончилась, они вдвоем сидели в пустом пабе. Уборщик восточного вида и в наушниках мыл пол и не обращал на них внимания. Джек рассказывал Алексею о каких-то современных писателях, о Достоевском, это скорее был монолог, и Леша его не особенно слушал, ему казалось, что он разговаривает с Катей. Она в Достоевском понимала побольше Джека. Перед расставанием, когда уже вышли на пустую улицу, Джек попросил посмотреть фотографию. Алексей дал.
– Она похожа на моего деда. Он был такой же спокойный. – Он внимательно разглядывал Катю. – Даже удивительно. Если бы у меня была такая девушка, я бы все время смотрел на нее и, может быть, что-то понял бы… – Он отдал телефон и поднял на Алексея лицо в очках. – Ты женишься на ней, Алекс! Вспомнишь меня! Вспомнишь Джека-шотландца, который все знал наперед!
Они расстались в подземке. Алексей думал о последних словах Джека, что он женится на Кате. Эта мысль одновременно была и приятной, ему хотелось обнять ее, снова, как тогда, в тот единственный раз, когда они лежали избитые и обнимались, и почему-то очень тяжелой. Жениться на Кате… какая пошлость! Какая пошлость! Ни хрена ты не понимаешь, Джек!
19
Тридцатого декабря 2015 года в атриуме гостиницы «Балчуг-Кемпински» шумел новогодний бал. Его устраивал клуб российских отельеров. Андрей пригласил Катю. Это был их первый выход в большой свет. Она была в темно-синем бальном платье, взятом напрокат, от покупки нового Катя категорически отказалась. Платье было затянуто в высокой талии, верх открыт, красивые голые руки, плечи и открытая грудь. Такая открытая, что Катя старалась туда не смотреть. Она первый раз в жизни была в таком наряде, в таком месте и таком обществе. Поначалу она робела и чувствовала себя неловко, выпили шампанского, Андрея все знали, он представлял Катю: «Катерина! Моя подруга!» и держал под руку. Некоторые понимающе щурили глаза. Андрей не реагировал. Другие спрашивали про жену, передавали приветы. Андрей, ничего не смущаясь, обещал передать.
Было весело, пили тосты, новогодние конкурсы разыгрывались, зажигали елочку, вызывали деда Мороза и Снегурочку, на сцене выступали известные исполнители, с большинством из них Андрей был знаком, и Катя видела, что многие ему неприкрыто льстят.
– Это вообще ничего не значит, не обращай внимания, – нагнулся к Кате Андрей, после очередного юмориста, спустившегося со сцены и долго трясшего руку Андрея. – Они в моих гостиницах выступают… ну и живут. У меня во многих городах лучшие гостиницы! – похвастался, весело подмигнув Кате.
Сидели за столиком, накрытом на двоих в первом ряду, но не в центре, а сбоку, возле огромной живой елки. Весь зал был отлично виден.
– А я подумала, это потому, что ты такой обаятельный!
– Нет-нет, – придуривался Андрей, – ну, откуда?
– Нет, ты обаятельный! А вот эти девушки, которые пели в кружевных плавочках… Те, что подходили с тобой целоваться.
– Группа «Поющие трусы»… – ответил Андрей с серьезным лицом, – очень талантливые.
– Правда? Так и называются?! – поразилась Катя.
Андрей смеялся одними глазами.
– Они так на мое платье смотрели! – загадочно произнесла Катя.
– Да? Хочешь, мы его выкупим? Или купим такое же!
– Нет, я не хочу, я подумала, возможно, они его брали когда-то! Понимаешь? – глаза Кати весело заблестели.
– И тебя это не смущает?
– Что?
– Ну то, что ты за кем-то носишь…
– Нет, я все вещи донашивала за Федькой. – Просто глядя ему в глаза, ответила Катя. – А это очень плохо?
– Федька – это кто?
– Брат.
– Родной?
– Да.
– Я думал у тебя только маленький… мой тезка… – Андрей любовался Катей, платье ей очень шло.
– И танцы будут? – спросила Катя, рассматривая роскошный, залитый огнями зал.
Играл оркестр.
– Ты любишь танцевать?
– Три года занималась бальными…
– Вот почему мы такие спортивные! А мне медведь на ухо наступил!
– Не может быть! – засмеялась Катя. – А чувство ритма? Да нет, я тебя научу, если хочешь. Хочешь?!
Читать бесплатно другие книги:
