Сказание об истинно народном контролере Курков Андрей

Донорская бригада работала слаженно. Ни минуты простоя. Девушки даже не смотрели на лица доноров — не было времени.

Класс за классом, сдав кровь, строем возвращались в свои классные комнаты и рассаживались за парты. Теперь их ждало угощение — перед каждым стояла железная кружка томатного сока и кремовое пирожное.

Банов вышел в коридор проверить, как продвигались дела.

Перед дверью, за которой работала донорская бригада, выстроился уже шестой-В класс. В школе было по-деловому тихо.

— Федор Палыч, — обратилась одна сестра к врачу, начальнику бригады. — Тут непонятно, то ли вторая группа, то ли первая…

— Вылейте в первую! — кратко ответил Федор Палыч, не отвлекаясь от вены очередного юного донора.

Время приближалось к полудню. Директор школы с нетерпением поглядывал на часы. Он уже три раза пил чай. Хотелось побыстрее провести эту праздничную линейку и распустить всех по домам.

Снова вышел в коридор и увидел у окна плачущего октябренка.

Подошел, наклонился над ним.

— Ты чего? — спросил директор, приглушив громкость собственного голоса.

— А у меня кровь не берут!.. — сквозь слезы прорыдал мальчишка.

Банов присел на корточки и заглянул октябренку в глаза.

— Не плачь, ты же мужчина! — говорил директор школы. — А почему не берут?

— Не хотят, — промычал мальчишка.

— Ну пошли, разберемся! — Банов встал, взял мальчишку за руку и повел его в классную Амнату, где работала донорская бригада.

Перед дверью в эту комнату стоял 1-Б класс. Банов решительно вошел, втащив за собой непоспевавшего идти в ногу с директором школы октябренка.

— Вы что же это! — обратился он со всей строгостью к худощавому начальнику бригады. — Почему у него кровь не берете?

— Да вы сами посмотрите на него! — затараторил Федор Палыч. — Он же синюшный какой-то! Куда там еще кровь у него брать!

— Вы — коммунист? — насупившись, спросил Банов.

— Я — врач и коммунист, — ответил начальник бригады.

— Вы мне скажите: кто вы прежде всего, врач или коммунист? Что для вас важнее?

Врач жевал губы. Через минуту он вздохнул и сказал:

— Коммунист…

— Ну так возьмите у него хоть сто грамм!.. — директор школы смягчил голос, ему не нравилось быть грубым.

— Вера! — повернулся Федор Палыч к одной из сестер. — Возьмите у него сто грамм в отдельную бутылочку!

— Иди к тете Вере! — наклонившись, сказал Банов мальчонке, уже переставшему плакать. — Иди-иди, она у тебя возьмет кровь!

Вернувшись в свой кабинет, Банов снова посмотрел на часы.

Пятнадцать минут второго.

Осталось еще два первых класса, и можно проводить линейку. Надо только дать последним минут десять на праздничный полдник.

Только что плакавший октябренок вышел от донорской бригады со счастливой улыбкой на личике, сжимая правую ручку в локте. Он снова подошел к окну, заглянул на небо и тут же зажмурился из-за неожиданно прорвавшегося сквозь облака солнечного луча.

Вскоре забор крови был окончен. Донорская бригада собирала иглы и прочие инструменты. Федор Палыч закрывал продезинфицированными резиновыми пробками большие бутыли с донорской кровью и вдруг заметил на столе бутылочку, наполовину заполненную кровью.

— Какая группа? — спросил он у сестер. — Кто забыл слить?

— Это того, синюшного! — ответила Вера. — Вы же сами сказали «отдельно».

— А-а! — Федор Палыч кивнул, потом взял бутылочку в руку и вылил кровь в стоявший на подоконнике горшок со столетником.

Одна из сестер, сняв халат, достала из своей сумочки бутерброд с вареной колбасой и стала его жадно есть.

Федор Палыч посмотрел на нее, насупился, но промолчал. Он тоже и устал, и проголодался.

Учащиеся выстроились на втором этаже и ждали начала линейки.

Все были аккуратно одеты, аккуратно подстрижены. Все было как обычно, только лица некоторых учеников и учениц были бледноваты. Октябрята зевали.

Завуч Кушнеренко доложил директору о готовности, и они вместе вышли из кабинета. Завуч нес в руках картонную коробку со значками.

Остановившись в центре, Банов объявил праздничную линейку открытой, поздравил всех учащихся со Всесоюзным днем донора.

Потом по очереди выходили старосты классов, рапортуя:

— Товарищ директор! 10-А класс кровь сдал!

— Товарищ директор! 10-Б класс кровь сдал!… Это длилось минут десять, после чего началась основная и заключительная часть праздника. Каждый учитель читал вслух список учеников своего класса, и каждый из вызванных подходил к директору и получал из его рук значок организации «Красный донор».

Открытую коробку со значками держал в руках завуч Кушнеренко, и Банов каждые несколько секунд вслепую лез туда рукой, чтобы взять следующий значок. Пальцы были уже исколоты. «Хоть бы быстрее это дело закончить!» — думал директор школы;

— Цымбалюк Виктор! — читал очередей учитель. — Цыганок Петр!

— Роберт Ройд!

Услышав знакомую фамилию, Банов поднял голову и посмотрел на шагающего к нему ученика. Роберт шел легко, на лице сияла улыбка. «Никакой бледности, здоровый парень», — подумал директор школы и сам улыбнулся. Правая рука снова полезла в картонную коробку. Зудящие исколотые пальцы взяли на этот раз два значка.

Мальчик удивленно посмотрел в глаза Банову, но тот кивнул, мол, все правильно, так и надо. А потом сильно пожал руку Роберту.

Настроение у Банова улучшилось, прибавилось бодрости, и он уже без всяких серых мыслей продолжал раздавать значки, забыв об исколотых пальцах, о своей усталости, о грядущих осенних ливнях.

Вскоре после окончания сбора урожая в Новых Палестинах выпал снег. Выпал он, как и положено первому снeгу, ночью, а наутро все жители человеческих коровников, не скрывая радости, выбежали во двор. Снег скрипел под ногами. Дети и взрослые бегали по нему, и от этой картинки, увиденной ангелом, возникло у бывшего небожителя ощущение неподдельного счастья. Тут же заметил он среди бегавших и радостно смеявшихся новопалестинян — и горбуна, и печника Захара, и всех детей — числом восьмерых. И самому захотелось побежать следом, закружиться рядом с остальными. Сделал ангел шаг, и еще один. И прислушался к вблшебному таинственному скрипу снега. Что-то было в этом звуке удивительно чистое, почти райское. И в самой его чистоте было что-то божественное, и удивился ангел: почему не выпадал при нем снег в Раю? Однако тут же нашлось объяснение, и остался ангел этим объяснением самоудовлетворен. Снег ведь был признаком холода, а в Раю всегда было тепло, и одежды носились там легкие, и цветы цвели постоянно, и зелень окружала всех, не то, что тут, посреди внезапно наступившей хоть и красивой, но мертвоватой зимы.

— Эй, ангел! — прокричал кто-то из бегавших. — Давай к нам!

Ангел улыбнулся и побежал к радующимся людям, выискивая среди них взглядом Катю. Нашел, подбежал.

— А, ангелочек! — улыбнулась она. — С первым снегом тебя!

И холодными алыми губками учительница чмокнула его в щеку.

Ангел замер, а Катя, увидев вдруг рабочих, волочивших веревкой со стороны сараев вереницу деревянных салазок, побежала к ним, на ходу крича: «Чур я первая! Я — первая!» Набегавшись вдоволь, жители Новых Палестин выстроились в очередь и, разобрав салазки, понеслись на них вниз с холма с радостными криками, охами и ахами. И действительно, первой полетела вниз на салазках учительница Катя, смеясь и выкрикивая что-то радостное.

Салазок плотники-строители сделали много, штук двадцать, однако, конечно же, на всех не хватало и остальные новопалестиняне терпеливо ждали на вершине холма своей очереди прокатиться с ветерком.

Дождался своей очереди и ангел, и первый раз в своей жизни полетел он вниз по накатанному полозьями спуску.

Зазвенело вдруг в морозном воздухе било, и все оглянулись на главный коровник. Там, держа тяжелый молот в руке, стояла повариха Клава.

— Завтрак остывает! — крикнула она, подождав, пока не затихнул рельс.

В главном коровнике топились все три печки. Было тепло, но тускло — керосиновые лампочки освещали больше самих себя, чем накрытые деревянные столы, выставленные посередине.

Каждый сел к столу со своей глиняной миской. Разнесли горячую пшенную кашу. Хлопнула дверь во двор, и тут же в коровнике приятно запахло копченым мясом. Это Захар с двумя красноармейцами принес закопченную целиком свинью. Тушу положили на лавку и тут же начали кромсать, передавая отрезанные Kyoto к столам.

Ангел сидел рядом с Архипкой-Степаном и горбуном.

Архипка-Степан был чем-то удручен. Он сидел неподвижно, уткнувшись взглядом в миску с кашей.

— Эй, счетовод, — повернулся один из красноармейцев к горбуну. — Твоя скоро рожать будет? Да?

— Ага, — промычал, жуя мясо, горбун.

— Моя тоже, — сказал красноармеец, широко улыбаясь.

Ангел тяжело вздохнул.

Архипка-Степан посмотрел на него пристально и снова опустил свой взгляд на кашу.

После завтрака жители Новых Палестин разбрелись кто куда, но большей частью повыходили снова на заснеженный двор.

Наступала первая зима в Новых Палестинах, но грядущих морозов никто не боялся. Амбары и погреба были уже заполнены запасами. У речки, еще не замерзшей, осенью поставили сруб, полностью закрывший печку-коптильню, Теперь там жил Захар, жил и работал, коптил и мясо, и рыбу, и птицу всем, кто только ни просил об этом. Приходили к нему и крестьяне из ближнего колхоза, и из трех закопченных для них куриц всегда одну оставляли коптильщику, и от каждого поросенка отрезали Захару по окороку, так что и мясные запасы Новых Палестин увеличивались быстро, ведь все заработанное коптильщик отдавал к общему столу, кроме, конечно, того, чем утолял собственный голод. Часто к нему стучались и любившие выпить новопалестиняне, обычно в компании с бригадиром. Требовалась им, ясное дело, закуска, а в благодарность они охотно наливали Захару кружку, а то и второю самогона. Самогон Захар не пил, однако брал и сливал в большую бутыль и хранил у себя под лавкой на всякий случай.

Снова скрипел снег под ногами ангела — шел он вниз к полю. Хотелось удалиться и как бы издали поглядеть на село-холм, жителем которого он стал. Хотелось наедине с собой подумать об этих людях, рядом с которыми он теперь жил. Морозный воздух с каждым вдохом вселял бодрость в тело и мысли ангела.

И вдруг глухо зазвенело над полем било, и ангел обернулся, увидел, как побежали вверх, к главному коровнику, катавшиеся на салазках. Испугался ангел, что беда случилась, и тоже туда побежал.

А снег скрипел, и морозный воздух колол щеки.

Добежав до коровника, ангел ввалился в открытые двери и только там остановился, красный и запыхавшийся. . Впереди за печкой стояла гурьба народа, стояла она кругом, и ангел приблизился.

— Что там? — спросил он хромого красноармейца, старательно заглядывавшего вперед, за головы других.

— Не вижу, — раздраженно ответил тот. И тут прозвучал оттуда, из середины человеческого круга, стон.

— Ой, Господи! — прошептала стоявшая рядом крестьянка. — Хоть бы без мучений…

— Умирает кто? — спросил у нее ангел.

— Не-е, — ответила она, не оборачиваясь. — Горбуна баба рожает…

— Ишь! — услышав, что происходит, как-то хитро ухмыльнулся хромой красноармеец и стал протискиваться вперед.

Ангел пристроился за ним, и чудом удалось им выбраться к первому ряду стоявших кругом новопалестинян, окружавших плотным человеческим кольцом лавку, на которой лежала животом вверх знакомая всем круглолицая молодица, обхватив этот самый живот руками и придерживая его, словно рвался он куда-то.

У лавки копошились две бабки, но что они делали — понять было трудно, пока одна из них не постелила серое полотно на лавке под ногами у рожавшей.

Рожавшая дернулась, еще крепче схватила руками свой живот и застонала так громко, что человеческое кольцо на мгновение расширилось, словно от испуга.

Ангел увидел горбуна, стоявшего у печки.

А рожавшая тем временем застонала еще громче, и обе бабки подбежали к ее изголовью, наклонились над ней, шушукаясь, а потом взяли ее же руки и уперлись их ладонями в живот.

— Дави, дави! — сказала одна из них.

Рожавшая попробовала, но тут же с криком откинулась на лавку.

Тогда бабки стали руками мять живот, то и дело поглядывая на уставившуюся широко открытыми глазами на потолок роженицу.

Ангел почувствовал вдруг дрожь в коленях и отвел свой взгляд от лавки. Как-то не по себе ему стало. Посмотрел на лица окружавших лавку людей, увидел среди стоявших и Архипку-Степана. Все эти люди имели вид такой торжественный и гордый, что сам ангел на мгновение проникся этим непонятным ему чувством, замерев и забыв про дрожь в коленях.

И тут рожавшая завыла. Бабы снова насели руками на живот, и в этот момент красный сморщенный комочек вывалился из утробы рожавшей на серое полотно, и столпившиеся вокруг новопалестиняне прильнули ближе, наклонившись и оглядывая младенца.

— Ай, нож где? — спрашивала тонким голосом одна из двух баб-повитух. — Пуповину перерезать надобно… Нож-то?..

Но никто не слушал ее. Люди остолбенело смотрели на лавку.

— Нож-то где? — уже слезливо выкрикнула баба. Ангел, поняв, в чем дело, пробился сквозь плотно стоявших новопалестинян и подбежал к столу за печкой, но ножа на нем не было. Он пробежал вдоль лавок, но и там не было ножей, и тогда он выбежал из коровника и бросился что было сил к недавно отстроенной зимней кухне.

Там, схватив со стола большой тесак, он побежал назад. Растолкав все еще остолбенелых людей, пробился к лавке и протянул нож бабе.

— Да уж не нада… — отмахнулась она, показав на горбуна, сидевшего на краю лавки и ковырявшегося пальцем в зубах.

Ангел перевел удивленный взгляд на счетовода.

— Да перекусил я уж, чего мучиться… — сказал тот, не вынимая толстого указательного пальца изо рта.

Так, с тесаком в руке, ангел снова отошел к людям, став среди первого ряда.

Бабы тем временем ворожили над новорожденным, завязывали пуповину узлом и каждую минуту наклонялись к полу, полоская руки в бадейке с водой.

Ангел вздохнул и отвел глаза в сторону. И увидел Катю. Учительница тоже стояла, прикипев взглядом к младенцу. Но, видимо почувствовав на себе взгляд, обернулась. Глянула на ангела как-то испуганно, покраснела и отступила назад, а на ее место продвинулся длинный сутулый красноармеец, в глазах которого светилось радостное и чуть озорное любопытство.