Пуля нашла героя Курков Андрей

— И о чем книга была? — поинтересовался Добрынин.

— О какой-то птице. Запутанно довольно, но смысл был в том, что всенародное счастье наступит в стране, ведь это черт его знает когда было, в общем, счастье наступит, когда одна птица умрет.

— Птица?

— Ну да, птица, которая руководит… что-то в этом роде. Если хочешь, я тебе копию перевода дам, у меня несколько осталось.

— Хорошо, — Добрынин кивнул.

Думать о птице ему не хотелось. Мысли были заняты товарищем Твериным. Вспомнил Добрынин рассказ «Ленин и Тверин», вспомнил и еще больше загрустил, ведь теперь оба они были мертвы, и неясно было, кто будет дело до конца доводить.

— Ночевать где будешь? — спросил Волчанов.

— Да, пожалуй, к Марии Игнатьевне поеду, а то как-то неудобно. Не видел ее столько и не писал…

— Не надо туда, — сказал вдруг Волчанов. — Она там больше не живет.

— Как? Почему? — Добрынин удивленно посмотрел на Друга.

— В Кустанай выслали три года назад… — Волчанов вздохнул и продолжил: — Слишком часто тебе изменяла. Вот оформили ей служебный развод и выслали. Так что теперь она тебе — никто. Григорий, сын твой, еще живет там…

Озадаченный Добрынин несколько минут мысленно пережевывал новость.

Жалко ему было Марию Игнатьевну. Ну и что, думал он, что изменяла она? Она ведь не настоящей женой была, а служебной! Да и то — столько лет порознь! Сколько дней вместе пробыли — по пальцам пересчитать можно. И вдруг мысли его сами собой перескочили на настоящую его жену — Маняшу. Вспомнил он ее. Вспомнил, и поникла голова.

— Ты чего? — спросил друга Волчанов.

— Да так, — Добрынин вздохнул. — Ты не знаешь, что с моими? С Манящей, с детьми?

Теперь Волчанов о чем-то задумался.

— Пошли назад, в Кремль. У меня в кабинете переночуем, — сказал он. — Да и попробуем про твоих узнать. А?

Осенняя вечереющая Москва, украшенная еще больше золотом уличных фонарей и светом троллейбусных фар, шумела радостно, наполненная жизнью и верой в будущее. Москва еще не знала о смерти Тверина. Москва будто бы еще жила прошлым.

Вернувшись в кабинет, Волчанов стоя набрал телефонный номер. Потом присел.

Добрынин тоже присел и смотрел не мигая на черный аппарат.

— Да? Полковник Омельченко? Тут такое дело… нужна папка семьи Добрыниных… по индексу: Добрынин Павел Александрович, народный контролер с…

— Тысяча девятьсот двадцать восьмого, — подсказал Павел.

Волчанов повторил в трубку.

— Я у себя… — сказал он потом. — Да, и ночевать здесь буду. Кстати, ты сегодня домой идешь? Да? Можно будет У тебя на ночь матрац с одеялом взять, ко мне старинный друг приехал? Ну добро, не забуду?

Опустив трубку, Волчанов посмотрел на Добрынина, и взгляд его был чист и светел.

— Порядок, — сказал он. — Через полчасика узнаем, что там с твоими, где они там…

Чтобы не ждать без дела, сходили друзья на четвертый этаж в дежурный ночной буфет. Выпили по чаю с двойным сахаром, съели по бутерброду с докторской колбасой. Когда вернулись — увидели у кабинета ожидавшего их с папкой в руках молоденького офицера.

Когда подошли, офицер вытянулся в струну и отдал честь генералу Волчанову.

Тот похлопал его по плечу, взял папку, и зашли они с Добрыниным внутрь. Снова сели по разные стороны письменного стола.

Волчанов развязал тесемочки, раскрыл папку. Полистал документы, потом оживился, вытащил несколько скрепленных листков и стал внимательно их изучать.

Добрынин из-за любопытства приподнялся, хотел перегнуться и заглянуть в эти бумаги.

— Ты извини, Паша, — остановил его Волчанов. — Понимаешь, эти документы только для служебного пользования. Тут уж порядок такой, ничего не поделаешь. Но все, что надо, я тебе вслух прочитаю. Добро?

— Ну, раз порядок… — Добрынин развел руками.

Он сидел и терпеливо ждал. Минут через пятнадцать Волчанов отвлекся от бумаг.

Лицо его было серьезным.

— В общем, — заговорил он немного замедленно, словно подбирал слова, — Маняша твоя умерла… От болезни. Похоронена там же, в Крошкино. Кавалер ордена Ленина, и вот медалей у нее много было… Петр, младший твой, в войну погиб… геройски. Ну а Дарья жива, живет в Киеве. Замужем, трое детей. Муж — инженермостостроитель, а сама Дарья — учительницей в школе. Вот так…

— Слушай, Тимоха, — проговорил упавшим голосом Добрынин. — У тебя тут выпить есть?

— Нет, не разрешают здесь, — сказал Волчанов. — Нам не разрешают, военным…

— Жаль, — Добрынин прикусил губу. — У меня в вещмешке есть фляга, но вещмешок милиционер забрал утром… на входе…

— А-а, — выдохнул Волчанов, — это не проблема! Сейчас!

И он позвонил на милицейский пост, приказал срочно принести ему находящийся у них вещмешок товарища Добрынина.

Народный контролер оторопелон никогда не слышал, чтобы Волчанов так громко и строго кричал на кого-нибудь, как он кричал в этот момент на дежурного милиционера.

Через минуту бледный милиционер занес вещмешок и тут же убежал как-то совершенно не по-военному. Не попрощавшись, не отдав чести.

— Ну, доставай! — Волчанов кивнул Добрынину на мешок.

Пока пили, поминая друзей, Ваплахова, товарища Тве-рина, зашел на минутку полковник Омельченко — принес скрученный и перевязанный бечевкой матрац и повоенному свернутое в «сосиску» зеленое одеяло.

На следующий день с шести утра тысячи репродукторов разносили по Москве тяжелую классическую музыку, прерываемую каждые десять минут официальным сообщением о смерти товарища Тверина.

Когда Добрынин проснулся, услышав эту музыку, Волчанова в кабинете не было. Его матрац и одеяло были уже скручены и лежали в углу.

Добрынин оделся, выпил воды из графина, стоявшего на подоконнике. Выглянул на улицу.

Окна кабинета выходили на Красную площадь. Добрынин увидел, как два десятка дворников под надзором милиционеров сметают с булыжника площади опавшие листья, собирают их в кучи и, полив бензином из канистр, поджигают.

Пришел Волчанов. Он выглядел свежим и бодрым. Одет был в штатское.

— Ну как, выспался? — спросил он Павла.

— Да.

— А я сходил венок нам выбрал. Знаешь, всегда в таких случаях лучше раньше прийти. А то я как-то задержался, кого-то из секретарей хоронили мы тогда, пришел за венком, а там уже только один оставался «От коллектива Второго московского мясокомбината». Так неприятно в душе было. Вот, думал, смотрят на меня люди на улице и думают — мясник идет! Форму ведь нельзя надевать.

— Почему? — спросил Добрынин, скручивая свой матрац.

— Это если закрытые похороны, если кто из наших умер, то можно, а если правительственные — черный костюм и галстук. Порядок такой…

Добрынин понимающе кивнул.

Завтракали они в дежурном буфете на четвертом этаже. Очереди там не было. Сонный буфетчик три раза переспрашивал Волчанова насчет заказанных яиц.

— Так в крутую или в мешочек? — голос его был сиплым.

— В мешочек! Сколько можно говорить! — рыкнул Волчанов.

Буфетчик кивнул и нырнул в подсобку, где стояла плита.

— Ну а какой ты венок выбрал? — спросил Добрынин, размешивая сахар в чае.

— «От рабочего класса Ленинского района Москвы». Красивый, еловые ветки и розы. Раньше таких не делали.

К одиннадцати часам Красная площадь была почищена и помыта. Дворники уже ушли, остались только милиционеры, стоявшие через каждые десять метров.

Печальная классическая музыка продолжала литься из репродукторов. Внутри Кремля сформировалась траурная колонна. В первых ее рядах стояли. Держа венок, Волчанов и Добрынин.

Подъехал военный тягач с орудийным лафетом, стал впереди колонны.

Какие-то люди в штатском суетились, бегали мимо. Венок показался Добрынину тяжеловатым. Суетливые люди подбежали к лафету, накрыли его красным ковром. Потом поднесли к лафету гроб, установили его ровненько на красном ковре.

Добрынин поднялся на цыпочки, пытаясь рассмотреть лицо лежавшего в гробу.

Лица не увидел. Но длинная седая бородка, торчавшая вверх, сразу бросилась в глаза.

Загудел мотор военного тягача. Добрынин приготовился, посмотрел на Волчанова. «Жизнь уходит, — подумал он. — И люди уходят за ней следом. Вот уже и товарищ Тверин ушел. Маняша, Петька на фронте погиб… Один Волчанов из старых друзей остался…» — Приготовиться! — раздался командный голос, и колонна подтянулась, подровнялась. Медленно тронулся тягач. Вышли из Кремля.

Репродукторы вдруг замолкли, а после минутной паузы знакомый голос Левитана стал читать скорбные строки официального прощания народа со своим руководителем.

Справа и позади остался музей Ленина. Вышли на Горького.

Улица была оцеплена — живой изгородью плечом к плечу стояли вдоль проезжей части милиционеры. За их спинами колыхалось человеческое море, тысячи лиц со слезами в глазах.

Левая рука у Добрынина затекла, и он попросил вполголоса Волчанова поменяться местами.

— Терпи, — сказал Волчанов. — Ради него терпи, — он указал взглядом на ехавший впереди на лафете гроб. — Нельзя на ходу нарушать порядок.

Добрынин кивнул и посильнее схватился левой рукой за необструганную доску конструкции венка.

«Надо терпеть, — думал он, словно убеждая себя. — Он ведь сколько терпел! Сколько он терпел!» И вспомнилось Добрынину, как жаловался ему товарищ Тверин на свою жизнь, на все эти ПНП и ПСВ, вспомнилось народному контролеру, как радовался Тверин каждой мелочи, как ценил дружбу, как хотел пойти в «Центральный» гастроном и купить себе пачку печенья «На посту». Хотел и не смог, потому что не отпустили его из Кремля. И тут вдруг заметил Добрынин, что проходят они как раз мимо этого гастронома. И сперло у него дыхание из-за внезапно пробудившегося волнения. Новые воспоминания хлынули, и выплыла из далекого прошлого картинка: он на белом коне едет по этой улице с мотоциклетным эскортом. Коня зовут Григорий, красивый, сильный конь. И вот он верхом по этой улице и тут впервые в своей жизни видит этот гастроном и бьет коня в правый бок, бьет что есть силы — так ему хочется заехать прямо на коне в открытые широкие стеклянные двери этого магазина. Но не слушается конь его, идет себе за едущей впереди машиной…

— Ногу смени, слышь, ногу смени! — донесся шепот Волчанова.

Добрынин словно очнулся от сна, быстро сообразил, сменил ногу.

Ярко светило красноватое осеннее солнце.

Длинная черная процессия медленно плыла к Белорусскому вокзалу.

Голос Левитана, сильный, громкий, льющийся из тысяч репродукторов, казался голосом самой Москвы, наполненной скорбью и горем. Иногда Добрынину казалось, что булыжник дрожит под его ногами из-за этого голоса. И не нужно было разбирать слова, чтобы понять, чтобы осознать произошедшую трагедию.

Возле Белорусского вокзала процессия сделала круг и тронулась в обратном направлении.

К Кремлю подошли около часа. Там, под Кремлевской стеной, стоял военный оркестр.

Военный тягач остановился слева от Мавзолея.

Левитан вдруг замолчал. В городе стало до ужаса тихо. И вот в эту напряженную тишину врезался многократный стук сапог о булыжник площади: траурным маршем прошли мимо лафета курсанты Московского ракетного училища.

Добрынин осторожно оглянулся по сторонам и незаметно подсунул правую руку под левую, уже онемевшую. Подсунул и перехватил доску.

Тем временем, после траурного марша, люди в черных костюмах, все статные, почти двухметрового роста, сняли гроб с лафета и опустили его на траву.

Внезапно подул ветерок, и в воздухе приятно запахло горелой листвой, запахло поздней осенью.

Добрынин чувствовал себя удивительно уставшим. Взгляд его не отрывался от Кремлевских башенных часов.

Заиграл военный оркестр, и сразу стало как-то веселее, несмотря на мрачность звучавшей музыки.

Добрынин увидел, как люди в черных костюмах закрыли гроб крышкой, подсунули под гроб толстые веревки, подняли, перенесли чуть ближе к стене, где между двумя елками была выкопана могила, и стали осторожно, медленно опускать его вниз.

Из-за елок показалось множество людей в таких же черных костюмах, но эти люди были среднего роста и все худые, словно родственники.

— ЦК! — наклонившись к народному контролеру, шепнул Волчанов, указав на них взглядом.

Кто-то поднес к куче выкопанной земли несколько лопат.

Люди из ЦК приблизились, каждый брал лопату земли и бросал в могилу, потом отходил за елки. Это все длилось удивительно долго. Уже над могилой вырос желтоватый песочно-земляной холмик, а люди из ЦК все подходили и соскребали с травяной поверхности какую-то земляную осыпь — лишь бы бросить еще немного на могильный холм. Оставалось, должно быть, еще человек пять в этой странной очереди, когда стало ясно, что больше соскребать с травы нечего. И тут, к удивлению Добрынина, появился на мгновение у могилы человек с ведром, полным земли. Он высыпал землю и тут же юркнул за деревья, а оставшиеся пять членов ЦК закончили свою миссию, перебросив землю на могильный холм.

— Ну все, сейчас кончится, — прошептал Волчанов уставшим голосом.

Траурная колонна с венками действительно зашевелилась и поползла к могиле, но, пройдя мимо нее, задержалась у самой Кремлевской стены.

И тут Добрынин увидел, что венки выстраивают на земле прямо под стеной.

Минуты через три Волчанов и Добрынин прислонили к стене свой венок и пошли по узенькой тропинке к следующим воротам.

Когда зашли в Кремль, Волчанов с облегчением вздохнул.

— Ну что, хочешь на поминки? — он посмотрел на Добрынина.

Павел пожал плечами.

— Давай лучше в буфете посидим, — сказал Волчанов. — Помянем его сами. Я этих официальных поминок не выношу… — Тут Волчанов перешел на шепот. — Завели тут новый порядок. Представляешь, каждый член ЦК речь об умершем говорит… Да еще не короткую, как раньше было… — И тут генерал развел руками. — Ты бы их послушал! Они, кто бы ни умер здесь, и орлом его назовут, и медведем, и богатырем, ушедшим в другую страну… Чудно! Оно сначала и интересно было, все думал — кто им эти речи пишет, но теперь все так приелось, ведь одно и то же каждый раз, одно и то же…

— Ну, давай в буфет, — согласился Добрынин. В буфете второго этажа никого не было. Буфетчик даже удивился, увидев их. Видно, думал, что все на поминки пойдут в Георгиевский зал.

— По двести водки, — заказывал Волчанов. — Два салата из капусты, бутерброды с салом, шесть штук, и бутылку лимонада…

Сели за столик у окна.

— Ну что, помянем? — Волчанов взял в руки стакан.

Помянули. Закусили бутербродами с салом. Волчанов сходил, взял еще водки, но уже по сто.

— Жалко старика, — просипел, держа стакан в руке, Волчанов. — Надо будет его жену из тюрьмы выпустить… Нехорошо, даже на похороны не попала…

— А чего она в тюрьме? — удивился Добрынин, и тут вспомнил он, что сам Тверин ему как-то об этом говорил, но ведь это было давно!

— Да по глупости, я уже не помню, чего она села… Старик так переживал все время, я ему уже сколько раз говорил — подпиши амнистию, и пусть она выйдет — никто, говорил, и не подумает, что ты ради своей жены амнистию объявил. А он: «Никто не подумает, но я ведь коммунист, как я потом на себя в зеркало смотреть буду, даже если никто и не узнает!» Упертый был, как… — и тут Волчанов не договорил, вспомнив, должно быть, что о покойниках плохо не говорят.

— Да, — Добрынин кивнул. — Надо выпустить…

— Теперь уж выпустят без всякой амнистии. Мне и так кажется, что она лишнего пересидела, но сам понимаешь, сначала война, потом восстановление… никому до нее дела не было… Сейчас посидим, а потом я тебе одну штуку покажу. Сюрприз, так сказать…

И Волчанов посмотрел вдруг на друга с хитрецой во взгляде.

— Тебе понравится, — добавил он.

Добрынин ел салат и думал о справедливости. Возникло в нем в этот момент сомнение в том, что справедливость в основном существует. Думал он о том, что и сам не был на похоронах Маняши, и даже не знал о ее смерти. Думал о жене Тверина, тоже не приехавшей из тюрьмы на похороны мужа. Понимал Добрынин, что неправильно это. Понимал и поэтому сомневался.

— Ты чего? — спросил Волчанов. — Еще, может, по сто, да и пойдем?

Добрынин кивнул.

Выпили еще по сто. В этот раз за здравие всех живых родственников. Настроение из-за этого тоста у Добрынина улучшилось, подумал он о своей дочери Дарье, живущей теперь со своей семьей в Киеве.

— Ты мне адрес ее дашь? — спросил он Волчанова. Волчанов сразу понял, о ком его друг спрашивает.

— Ладно, дам, — пообещал он.

Подошел к ним вдруг буфетчик, улыбаясь наклонился, прошептал что-то на ухо Волчанову. Генерал тоже улыбнулся.

— Давай два! — сказал он.

Буфетчик ушел в подсобку и через минуту вынес оттуда два бумажных килограммовых пакета желтых спелых груш.

— Пошли! — скомандовал Волчанов народному контролеру.

Сели в кабинете за стол.

— Я груши страшно люблю, — признался Волчанов. — С самого детства. Сколько я, помню, их ел. До отвала! Ну давай, наедимся от души!

Добрынин особых чувств к грушам не питал, но решил друга поддержать. И даже понравилось это Добрынину, не сами груши, а то, что ели они фрукты молча, а значит, была у народного контролера возможность думать о жизни.

Минут двадцать они ели груши, пока не наелись досыта. Лежала теперь на столе одна-единственная желтобокая Бэра, но ни у Волчанова, ни у Добрынина не было ни сил есть, ни желания.

Добрынин чувствовал шевеление в животе и боялся, как бы его не стошнило после такого количества фруктов.

Волчанов икнул, отвернулся. Посмотрел на телефон. Рука его медленно сняла трубку. Набрал номер.

— Пост? — спросил он. — Кто? Это ты вчера вечером на посту был? Нет? А кто? Сержант Павлюк? Ты разыщи его мне, и пусть сейчас же придет сюда! Ясно?

Положил трубку и снова икнул.

Минуты через две в дверь постучали., Зашел тот вчерашний милиционер, который приносил вещмешок. Испуганно посмотрел на Добрынина, потом доложился Волчанову: «Сержант Павлюк по вашему приказанию прибыл!» — Ты вот что, — заговорил неожиданно мягко генерал Волчанов. — Ты эту грушу возьми, — он показал на спелую Бэру указательным пальцем правой руки. — Я там на тебя вечером вчера по телефону накричал… Ты ничего такого не думай, я на всех кричу. Не обижаешься?

— Никак нет!рявкнул сержант Павлюк.

— Ну хорошо. Бери грушу и иди!

Когда милиционер ушел, Волчанов поднялся из-за стола, достал из шкафа военную форму и переоделся.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу, — сказал он с устало-довольной улыбкой на лице. — Помнишь, я тебе сюрприз обещал?

В Кремле было тихо и безлюдно. Ранний осенний вечер сгущал сумерки, и уже вылупились из потемневшего неба некоторые звезды.

После такого громкого, заполненного классической музыкой и скорбным голосом Левитана дня вечерняя тишина казалась какой-то нездешней, словно и не по Кремлю шли они, а по дикому, отдаленному от человеческого жилья лесу.

— Эти, на поминках, еще, наверно, выступают, никто и стопки не выпьет… О, уже почти пришли!

Впереди среди синих кремлевских елок показался невзрачный одноэтажный домик-сторожка. Краска с деревянной двери облупилась, окна были забиты фанерой.

Добрынин удивленно оглянулся на Волчанова, но тот только усмехнулся в очередной раз. Потом достал из кармана кителя ключ, открыл двери.

Вошли. Домик оказался вовсе и не домиком, а входом в подвал: сразу за облупленной дверью начинались аккуратные бетонные ступеньки вниз, и оттуда, из еще не видимого низа, шел непривычный восходящий свет, заставлявший каждую нижнюю ступеньку отбрасывать тень на внутренней стороне двери и потолке. Странное ощущение возникло в Добрынине, словно была это не реальность, а сон.

— Ну пошли, — поторопил его, оглянувшись, Волчанов. — Пошли!

Добрынин спускался вниз навстречу свету по чистеньким бетонным ступенькам, вслед за другом, и вдруг, когда ступеньки кончились, под его ногами поплыла красная с черными краями ковровая дорожка.

От неожиданности Добрынин снова остановился, стало ему неудобно из-за чистоты этой дорожки, он посмотрел назад, думая, что где-то там должен быть половик,, о который можно вытереть ботинки, ведь мало ли на них грязи и пыли. Но никакого половика сзади не было. Дорожка начиналась там, где кончалась, уходила в бетон последняя ступенька.

— Павлуша! — окликнул Волчанов. — Ну что ты? Устал?

— Иду, — бормотнул Добрынин и поспешил к ожидавшему его впереди генералу.

Минуты через три они вошли в узкий длинный зал с блестящими черными стенами. Волчанов остановился.

— Ну как? — спросил он.

Добрынин оглянулся по сторонам, но ничего понять не мог.

— Что как? — переспросил он.

Генерал взял Добрынина под руку и подвел вплотную к черной стене, и тут народный контролер увидел бесконечные, выбитые в черном граните имена и фамилии. Он прищурился.

— Мое детище, — сказал с гордостью в голосе Волчанов. — Пятнадцать лет строили… Здесь десятки тысяч фамилий героев, создававших нашу страну. Военные, инженеры, писатели… Пойдем, я тебе тут покажу! Здесь гранитная стена для каждой буквы алфавита… шестнадцать залов. Пойдем в следующий…

Следующий зал был таким же, как и первый. Волчанов решительно подвел Добрынина к середине левой стены и дотронулся указательным пальцем правой руки до какой-то фамилии. Когда он убрал руку, Добрынин прищурился и прочитал: «Дмитрий ВАПЛАХОВ, народный контролер». Он обернулся, вздохнул тяжело, потом пожал руку Волчанову, крепко пожал руку.

— Это для истории, — объяснил генерал. — Я так и назвал — «Подвалы Памяти». Сначала думал назвать: «Кремлевские Подвалы Памяти», но и так ведь ясно, раз в Кремле они…

Из-за яркого света мощных ламп, подвешенных к потолку, у Добрынина зарябило в глазах.

— Молодец ты, — сказал он взволнованно. — Хорошо сделал…

— Да, здесь все, — Волчанов был очень доволен, видел он, какое впечатление произвели на его старого друга Подвалы Памяти. — Здесь уже и Тверин, и все, кто вложил свою жизнь в историю Советской страны…

— Слушай, Тимоха, — заговорил Добрынин. — А как ты узнаешь — кто умер, кто что совершил?

— Ну, это я не сам узнаю, у меня тут целый отдел организован, я ведь не могу знать обо всех тысячах героев… Но мои ребята все узнают, составляют списки и почти каждый день добавляют фамилии. Это нужное дело.

— Да, — согласился Добрынин. — А полковник Соколов здесь есть? Он из Сарска, геройски погиб на пожаре…

— Пошли посмотрим! — предложил Волчанов. Прошли через несколько залов.

— Вот здесь на букву «С», — Волчанов остановился у черной стены, пробежал взглядом ряды фамилий. — Э-э, — мотнул головой, — тут сотни две Соколовых… имя у него какое?

Добрынин попытался вспомнить, но не смог. Показалось, что даже и не знал он никогда его имени. Знал только, что был он майором, а потом, когда уже уехал Добрынин из Сарска, стал полковником.

— Не помню.

— Наверно, он здесь есть, — сказал Волчанов, — но сам видишь, нелегко разобраться. Ладно, пошли назад, я тебе еще кое-что покажу…

Непривычно было Добрынину идти по бесконечной красной с черными краями ковровой дорожке, «съедавшей» звук шагов. Тишина, яркий свет и черные мраморные стены создавали атмосферу торжественного испуга, и Добрынину постоянно хотелось обернуться, посмотреть — не крадется ли кто-нибудь следом за ними. И в то же время благоговение перед черным мрамором, испещренным тысячами фамилий, замедляло его шаги. А может, это была усталось и инерция после утренних похорон.

— Ну вот, — Волчанов опять остановился, пробежал взглядом ряды фамилий. — Вверх смотри! Третья фамилия, второй ряд от края.

Добрынин задрал голову, присмотрелся. Отсчитал нужную фамилию. Прочитал, и тут же в нем все онемело, это была его фамилия, «Павел ДОБРЫНИН, народный контролер». Он перевел ошеломленный взгляд на Волчанова.

— Так… я ведь еще жив… — проговорил с трудом, находясь в оцепенении.

— Ну, — выдохнул Волчанов, — знаешь, наш брат сегодня жив, а завтра… Я подумал, что о друзьях я лучше позабочусь сам, пока живой… Моя фамилия здесь тоже есть… Я думал, так лучше…

Волчанов выжидательно смотрел в глаза Добрынину. Оцепенение у Павла прошло, он подумал немного, потом пожал плечами.

— Да, — сказал он спокойно. — Наверно, так лучше. Еще раз задрал голову, посмотрел на свою фамилию, потом скользнул взглядом вниз по ряду остальных выбитых в мраморе фамилий и неожиданно остановил это скольжение на надписи «Бемьян ДЕБНЫЙ, кремлевский поэт». Скривил губы, вспомнились слова из прошлого: «Коммунист хороший, но человек очень плохой».

— Ты знаешь, я тут забавную штуку слышал, — заговорил Волчанов, решивший отвлечь своего друга от возможных тяжелых раздумий. — У американских капиталистов интересная привычка есть: там чем богаче человек, тем хуже он одевается, будто бы под бедного маскируется. И наоборот, те, что победнее, — все деньги на одежду тратят, лишь бы про них не подумали, что они бедные. Интересно, да?

Добрынин кивнул.

— …Так преступные элементы уже сообразили в Америке и грабят тех, кто похуже одет… Ну ладно, — Волчанов перешел на серьезный тон, заметив, что Добрынин на рассказ про Америку особого внимания не обратил. — Пойдем, у меня к тебе еще разговор есть… предложение одно…

Поднялись наверх, вышли из домика. Волчанов закрыл дверь на ключ и проверил ее, несколько раз дернув за ручку.

Было уже совсем темно, и небо, усыпанное звездами, висело низко, над самым Кремлем.

— Пошли туда вон, под елку, там скамеечка есть, — предложил генерал.

Сели на скамейку. Добрынин почувствовал, что стало прохладно.

— Как ты, Павлуша, насчет важного задания? — полушепотом спросил Волчанов.

Добрынин не поверил своим ушам. Он пристально посмотрел на друга.

— Я серьезно, — продолжил Волчанов. — Задание чрезвычайно важное. И, наверно, опасное… ну, ты как?

— Я готов! — быстро проговорил Добрынин, но голос его прозвучал как-то нервно. Он и сам это заметил и еще раз повторил эти слова, уже спокойным шепотом.

Мысли Добрынина вернулись в Краснореченск, домой, где жили теперь Таня Ваплахова и Митя. Вернулись, попытались внести сомнения в голову народного контролера. Но Добрынин был тверд. Он решительно отогнал их.

— Что делать? — спросил он Волчанова.

— Ну, как на Севере, помнишь? Надо будет поехать в один закрытый отдаленный городок и провести там важное расследование… Я тебе здесь объяснять ничего не буду. Если твердо решил — задание получишь на месте, а я организую самолет для тебя. Ну как?

— Поеду, — сказал Добрынин.

— Отлично, — Волчанов был очень доволен. — Я ведь никому так, как тебе, не доверяю. А наших посылать нет смысла — каждому дураку видно, кто они и откуда. Ну пойдем, переночуем в кабинете, а утром на аэродром!

Добрынин расстелил одолженный генералом матрац, улегся и сразу заснул, усталый и счастливый.

Генерал Волчанов еще долго сидел за столом, звонил кому-то, выходил из кабинета и возвращался. Но часам к трем и он улегся на полу рядом со своим старинным другом.

Проснулись в семь. Сходили в дежурный буфет на четвертый этаж, выпили чаю, съели по вареному яйцу и по тарелке овсяной каши на молоке.

Машина уже ждала внизу. Добрынин взял вещмешок, забросил на плечо.

— Как самочувствие? — спросил уже на улице Волчанов.

— Хорошее.

— Тогда вперед! Сделаешь дело, — Волчанов понизил голос, — помогу тебе в Киев съездить… к дочери…

Черный «ЗИЛ» уже выезжал из Кремля, когда Добрынин попросил на минутку остановиться.

Он вышел и, пока машина ждала, сходил на могилу Тверина, постоял там немного. Опять вспомнился ему рассказ «Ленин и Тверин» — и приятная мысль согрела душу — ведь ехал он сейчас на задание, а значит, в чем-то продолжал дело Ленина-Тверина.