Мастера особых поручений Кузнецова Дарья

— Такое ощущение, что сейчас затишье перед бурей, — пробормотала королева. — Что-то вот-вот грянет. Причем везде…

— Это нормально, так всегда и бывает, — успокоил ее Тавьер. — Главное, не волнуйтесь, мы ко всему готовы.

В этот момент, словно специально подгадал, в гостиную, коротко постучав, вошел Лавиль Ондар.

— Доброе утро, ваше величество. Ильнар, очень удачно, что ты именно здесь, сейчас как раз все детали согласуем. Дело сдвинулось, наш бастард все же выдал себя и своего покровителя. Надо бы арестовать всех, пока не разбежались.

— У нас пока толком нечего им предъявить, — поморщился Тавьер. — Но раз он занервничал и засуетился, стоит этим воспользоваться и дожать его. Виль, найди какого-нибудь менталиста потолковей. Задача — оценить степень нестабильности психики этого огневика и, прикинув план действий, расшатать ее до решительных поступков. Аккуратно, без применения магии, чтобы никто не подкопался. Ну и реализацию этого плана обеспечь. Судя по характеристике из личных дел, что в гарнизоне, что с места учебы, бастард слишком невыдержан, порывист и нестабилен даже для сильного огневика, глупо этим не воспользоваться.

— Сделаем, — невозмутимо кивнул Ондар и вышел.

— Мне кажется, это нечестно, — грустно вздохнула Олира. — Вы хотите подтолкнуть человека к дурному поступку. Вам не стыдно?

— Нет, — спокойно ответил Ильнар. — Но если хотите, я могу не посвящать вас в некоторые детали работы Тайной канцелярии.

— Предпочитаю быть в курсе происходящего, — тут же пошла на попятную королева. Однако поучать и просить использовать другие методы не стала, чем безопасника весьма порадовала.

— Прекрасно. В таком случае, ваше величество, еще один вопрос. Где Даршарай? Для нее будет особо ответственное поручение. А вы пообещайте не спорить. И, когда мы определимся с деталями, тихо и смирно посидеть в детской вместе со всеми няньками. Несколько часов вы не должны показываться на глаза посторонним, вот и побудьте с сыном, ко всеобщей пользе.

Северный край

Крадясь под покровом ночи и зловеще-черной магии хаосита в святая святых своего народа, Таллий, к собственному удивлению, не испытывал угрызений совести. Да и страха не было, а он ведь преступал вбитые в него с младенчества правила, за что полагалась смертная казнь. Мало того что нарушал прямой запрет на посещение алтарной комнаты, куда обычные талтар допускались только для проведения важнейших обрядов, так еще тащил с собой чужака, которому там совсем не место. И не просто шел туда, а откровенно выступал против воли старейшин, решивших не будить Праотца!

Но Таллий ощущал лишь любопытство — было интересно выяснить, куда снова влез этот неуемный ужастик и чем все закончится — а еще вспыхнули подзабытый азарт охоты и игры с опасностью и брюзгливое раздражение, что опять приходится куда-то тащиться среди ночи. Мужчина с иронией признал, что, похоже, действительно стареет.

До нужной пещеры они добрались без приключений. Да это и неудивительно: ночь, все спят, никакой особой охраны возле алтаря никогда не было, для талтар вполне хватало строгого «нельзя». Пару раз по пути попадались какие-то случайные «прохожие», но от них надежно укрывала магия. Здесь, в святая святых, в глубине пещер, северяне ощущали себя в полной безопасности и даже мысли не допускали о появлении туранского диверсанта, да еще такой силы.

Однако в нужной комнате обнаружилась досадная помеха. Скрестив перед собой ноги, в метре от алтаря сидел старейшина с прямой спиной и закрытыми глазами и перебирал в пальцах низку бусин. Посеревшая от времени накидка стекала с плеч и расплескивалась по полу, длинные седые волосы сливались с мехом, теряясь в нем. На худом морщинистом лице — странное выражение. Не то печаль, не то брезгливость.

Тагренай окинул его любопытным взглядом — и невозмутимо шагнул вперед, совершенно не таясь. Таллий едва успел перехватить его за локоть и оттащить обратно в коридор.

— Ты что творишь?! — едва слышно прошипел он.

— Собираюсь сделать то, зачем сюда пришел, — вполголоса ответил хаосит, беспечно пожав плечами. — Можешь не шипеть, полог приглушает звуки.

— Гр-рай! — Имя прозвучало ругательством. — Тебя не смущает, что там сидит старейшина? Нам полагается смертная казнь уже за то, что мы здесь стоим!

— И что? Если я прав, то им скоро станет не до нас, тут такое начнется!

— А если не прав? Или Праотцу понадобится время, чтобы прийти в себя?

— Логично, — нехотя признал Тагренай. — И что ты предлагаешь? Не убивать же его в самом деле…

— А усыпить его своей магией ты не можешь? — вздохнул Таллий.

— Мм… Могу попробовать, но не уверен.

— Это как?

— Могу перестараться и усыпить навсегда, воздействия на разум — не моя сильная сторона и вообще не прерогатива полусферы Хаоса. К тому же он старый. Есть вариант окутать его пологом, чтобы ничего не замечал, но он же глаза может открыть. Плюс я не знаю, как поведет себя моя сила в момент освобождения вашего… Праотца. Там такая концентрация магии, ух! Меня тут-то лихорадит, — ужастик выразительно развел руками, и Таллий только теперь обратил внимание на сочащуюся из его пальцев и глаз черную дымку.

— Это у тебя сила из ушей, что ли, льется? — мрачно уточнил северянин, аккуратно заглядывая в дверной проем: старейшина продолжал сидеть неподвижно.

— Вроде того, да. Очень точное определение, — улыбнулся хаосит.

— Ладно, жди здесь. Айш! С кем я связался? Как в это вляпался?! — пробормотал Таллий себе под нос и мягкой кошачьей походкой двинулся к сидящему сородичу.

Несколько бесшумных безо всякой магии шагов, быстрое движение возле затылка — и старейшина осел, а потом был аккуратно подхвачен и заботливо уложен на пол Таллием.

— Ты страшный человек, ты в курсе? — весело спросил Грай, подходя к алтарю.

— Ты на себя в зеркало посмотри, прежде чем других обзывать, — парировал северянин. — Ну давай, освобождай. Что для этого нужно?

— Ну… Вот скипетр, вот алтарь, это все. В теории. А практика… Сейчас попробуем. Отойди на всякий случай к стеночке, что ли. И вот этого туда же оттащи, — велел Тагренай, взвешивая в руках разлапистое оружие.

— Ты хорошо подумал? — все же попытался Таллий воззвать к здравому смыслу друга. Из общего оптимизма: вдруг там, за этой прорвой дурной силы, действительно есть мозги? — Ты уверен, что это был Праотец и просил тебя именно об этом?

— Об этом, об этом, — беспечно ответил ужастик, замахиваясь. — Только это был не Праотец, а Праматерь.

— Что?.. — поднял на него растерянный взгляд северянин, но продолжения не последовало. Вместо этого Грай с силой обрушил оружие на алтарь — с большим замахом, обеими руками держась за древко, со всей силы попытался вогнать длинное лезвие в каменную плиту.

За мгновение до соприкосновения металла и камня северянин успел в красках представить, как от такого обращения оружие срывается, и… в лучшем случае ужастик пропахивает носом алтарь, в худшем — лезвие втыкается ему в живот.

Скипетр вошел в алтарь легко, словно в свежее масло, на всю длину лезвия и часть древка. По инерции Грай едва не напоролся на венчик лезвий с другой стороны, но все же увернулся. Потащил за собой древко вбок — и лезвие не застряло, пошло дальше. А через мгновение впереди него побежала трещина, ветвясь, с хрустом и треском раскалывая камень. И тот, почти сразу выпустив тонкий черный дымок, осыпался яичной скорлупой, оказался внутри не просто полым, но еще и пустым.

Несколько мгновений мужчины стояли неподвижно, ожидая каких-то перемен.

— Ну алтарь ты сломал, молодец. А дальше, насколько понимаю, надо быстро отступать на изначальные позиции? — с иронией предложил Таллий.

— Да боги знают! — Грай пожал плечами, разглядывая оружие. Оно почти не изменилось, разве что венчик лезвий как-то… погнулся. Как будто металл размягчился и начал складываться под собственным весом. — Но что-то же явно случилось!

— Ты все правильно сделал, — промурлыкал из ниоткуда знакомый Тагренаю по сну голос.

Тени в углах комнаты зашевелились, потекли, аккуратно огибая лежащее тело старейшины и стоящих мужчин, собрались в одном месте, вспухли быстро растущим бесформенным холмом — и в конце концов соткались в обнаженную женскую фигуру, сочащуюся черной дымкой.

— Это… он? — тихо, севшим голосом спросил северянин, растерянно разглядывая странную особу. — То есть это вас считали… Праотцом?

— Выродились. — Женщина брезгливо поджала губы, окинув взглядом лежащего старейшину. — Ну, ничего, теперь у них будет чем заняться кроме интриг и взращивания собственной гордости. А ты не бойся, мальчик, — обратилась она к Таллию, ласково погладила его по груди. Грай оценил выдержку друга: тот даже не вздрогнул. — Ступай и не сожалей ни о чем, ты свободен, ты сам выбрал свой путь, и чужие советы тебе не нужны. Хотя… если вдруг захочется помочь своему народу, взять на себя ответственность и власть — возвращайся, — улыбнулась она, и вот тут Таллия уже проняло и заметно перекосило.

— Что до тебя… — Праматерь обернулась к Тагренаю, терпеливо дожидавшемуся своей очереди, мягко забрала из его руки скипетр. А в следующий момент тот просто исчез. — Хорош. Силен, очень силен. Но против звезды — не потянешь, — резюмировала она, окинув мага пристальным взглядом.

— Звезды? — уточнил Грай.

— Пятеро сильных земельников. Соседи не размениваются на мелочи. Пока ваша армия занята приманкой, они спокойно, в тишине и безопасности, готовят ритуал. Но я помогу, я обещала. Мне тоже совсем не нужны землетрясения, — отстраненно улыбнулась женщина, подалась ближе, оказалась почти вплотную к ужастику. Увернуться тот не успел, она поймала за воротник — не вырываться же со скандалом! — Отнесу туда, куда скажешь. А вот как выбираться — сам думай.

— А где они ритуал проводят? — сощурился Тагренай, озаренный идеей.

— На поляне. — Праматерь расплылась в хищной улыбке. — Хорошая мысль. Хороший мальчик, умный. К тому же девочка уже закончила…

— Какая девочка? — уточнил он на всякий случай.

— Оседлавшая деревянную птицу, — пояснила женщина. Обхватила второй ладонью Тагреная за шею, с совсем не женской силой потянула вниз, вынуждая согнуться, и впилась в губы поцелуем — острым, жалящим, до крови прокусив мужчине губу.

В первый момент опешивший Грай уперся в плечи женщины, пытаясь оторвать ее от себя, а в следующее мгновение на языке разлилась нестерпимая горечь, мир перед глазами качнулся — и канул во тьму.

Королевский дворец

Как чувствует себя дичь, которую планомерно загоняют?

Впрочем, нет. У такой еще есть шанс уйти — пусть ничтожный, призрачный, но есть. А Ирихон ощущал, как на его шее затягивается удавка силка, и от любого движения лишь тяжелее и больнее дышать.

За ним ходили, почти не таясь. Несколько раз удавалось избавиться от слежки, но наблюдатели как будто и не переживали по этому поводу — час, другой, и его находили. И просить помощи огневику было негде: того, кто втравил его во все это, самого обложили, и ему тоже впору было звать друзей. Только, видать, не нашлось таких.

Отчаяние постепенно переплавлялось в злость. Хотелось остановиться, развернуться и напасть на того, кто следовал по пятам. Вцепиться в горло, сжечь дотла, но… Ирихон держался. Какой смысл? Какая польза? За ним шел случайный человек, исполняющий приказы. Служака, как и он сам.

Белый сожри всю эту политику и их проклятые интриги! Зачем он в это ввязался? Но что уж теперь ныть, пути назад нет, а снявши голову — по волосам не плачут!

При всем этом маги из королевской охраны не обращали на него внимания. И спокойно обсуждали слухи — о том, что Ондар взял след, что скоро всех повяжут, и вроде как должен быть обыск у главного виновника, а уж там нужные бумаги найдутся, хватит на смертный приговор всей шайке. Обычное разгильдяйство: их явно забыли предупредить, при ком нужно держать язык на привязи.

Это было самое мерзкое. Его никто не принимал в расчет, не считал достойным противником. Ему давали погулять, подышать напоследок, точно зная, что он уже в руках Тайной канцелярии. Охота велась на дичь покрупнее, а он… из числа сопутствующих потерь. Лишняя фигура на доске. Он, тот, кто мог занимать этот трон по праву рождения — просто мелкий винтик, который был нужен, пока все шло хорошо, а теперь даже в переплавку не годен.

Ирихон понимал: он все еще ходит, говорит, чувствует и думает, но на самом деле уже мертв. Приговорен заочно и казнен на Королевской площади. Там, где ветер недавно развеял прах его проклятого папаши.

Короля Дагер не жалел. Именно проклятая кровь королевского рода сожгла его мать, выпила дар. Ирихон не понимал, почему Торна не скинула гнилое семя, зачем дала ему жизнь — ценой собственной. Да, несколько лет она после этого еще протянула, но мужчина отчетливо помнил ее боль. И физическую, и, куда страшнее, душевную: мать была калекой, увечной, и не сумела с этим смириться. До последнего искала способ восстановить утраченный дар, не могла жить без него. Ирихону казалось, что мать умерла не от физических последствий выгорания, а именно вот от этой тоски, от нежелания продолжать существование без половины себя.

Мысли, чужие голоса, постоянное ощущение взгляда в спину — все это, минута за минутой, выплавлялось в жгучую ненависть, которая искала выхода.

И нашла.

Опрометчивая, преступная небрежность и самонадеянность. Королева, которая отправилась в парк на прогулку и отпустила охрану «погулять где-то там, потому что главные виновники уже почти арестованы, и какой прок стоять у нее над душой?». Охрана, которая легкомысленно послушалась каприза вздорной дуры. Халатное отношение «хвоста», быстро потерявшегося на дорожках парка.

Да, он умрет. Но сделает это так, чтобы его вспоминали — пусть со злостью и оскорблениями, но не смогли забыть.

Ненависть питалась внутренним огнем, и Ирихон не давал себе труда унять ни того, ни другого. Он вообще уже мало отдавал себе отчет в том, что делает. Ослепленный ненавистью и собственным пламенем, не замечал ничего вокруг. Не задумывался, что прежде Тайная канцелярия никогда не отличалась такой безалаберностью, и, по меньшей мере, странно, что расслабилась она именно сейчас.

Он просто вышел на живописную лужайку, на краю которой в тени сидела, отдыхая, королева. Стремительно приблизился. Женщина подняла взгляд, брови удивленно выгнулись — а в следующий момент он ударил, ведомый единственным стремлением — уничтожить.

Не сразу понял, что жертва сопротивляется. Не сразу увидел в глазах совсем не страх не ожидавшей нападения женщины, а решимость и готовность идти до конца. Не сразу сообразил, какой стихии и какого уровня маг ему противостоит.

— Да чтоб ты сдохла! Я все равно сильнее! — оскалился Ирихон.

Ее силы заканчивались, он это ощущал — все же был боевым магом, имел отличную подготовку. Но… щит почему-то стоял. Белое пламя облизывало воздух вокруг тонкой — уже совсем не той, что вначале — фигурки, бессильно стекало по ней и уходило в никуда.

— Этого не может быть! Сгори уже! — заорал мужчина — и в следующий момент осел на землю. Голову его окутывала едва заметная мерцающая дымка оглушающих чар.

Даршарай, покачнувшись, обвела шальным взглядом лежащее тело, бегущих к ней людей. Мгновение назад она действовала, не задумываясь. Подняла заранее заготовленный щит, потом накопители…

А накопители сработали? Ведь сработали же, вот эти камни в браслете… Или нет?

Вязкие мысли путались в голове, никак не получалось сосредоточиться хоть на чем-то.

Почему так холодно? И… пусто внутри.

В ушах звенит. Ноги дрожат, едва держат. И словно приклеились к земле, шагу ступить нельзя. Земля тянет к себе, но сама на зов не откликается, словно чужая.

Кто-то подбежал, подхватил за плечи. Говорит. Кто? Что?.. Ничего не слышно, словно сквозь вагу. И люди вокруг — как через толщу мутной воды.

Ей было четырнадцать. Или пятнадцать? Загородное поместье, старый мост. Говорили — нельзя ходить, сломанный, вон новый. А этот все никак разобрать не могли. Красивый…

Доска подломилась, вода — холодная. А платье, словно кокон, спеленало по рукам и ногам. И вокруг вот так же мутно, гулко, холодно. И вниз тянет…

Кто ее тогда вытащил? Грай. Нет, не он, его в поместье не было. Пастух. Или все-таки Грай? Это должен был быть он, просто потому что… должен!

Но толком вспомнить она так и не сумела. Даршарай заставили улечься на носилки, и целитель погрузил ее в сон, обрывая странные, мучительные воспоминания. Или фантазии?

Оглушенного бастарда тоже положили на носилки, но уже без заботы и осторожности. Пострадавших отправили в разные стороны: девушку в сопровождении целителя — в ее покои, арестованного — к поджидающему за воротами мотору.

Этого заключенного никто не собирался содержать во дворце, для таких имелся специальный изолятор, надежно экранированное помещение в одном из зданий Тайной канцелярии, которое в народе называли «Красным домом». И совсем не за цвет кирпича, которым был выложен фасад, а в связи со множеством леденящих душу легенд и просто страшилок, которые его окружали. Правды в этих россказнях было на гнутый щит, но сама Тайная канцелярия активно поддерживала и помогала распространению слухов. Пусть лучше боятся и лишний раз задумываются о неотвратимости наказания, чем считают ее служащих безобидными дурачками.

Тайная канцелярия

— Здравствуйте, сар Дагер, — вежливо проговорил вошедший в камеру мужчина. Весь белый, как привидение, с холодными прозрачными глазами и очень светлыми волосами — неприятный тип. — Мое имя Лавиль Ондар, и у меня к вам есть несколько вопросов.

Ирихон смерил его усталым, безжизненным взглядом, покрутил на запястье широкий металлический браслет с выдавленными на нем рунами. Горло его охватывал такой же ошейник, по виду монолитный. Эти кандалы, магически связанные с защитой камеры, — не тяжелые, способные сойти за варварское украшение, — делали заключенного беззащитным, словно новорожденное дитя.

Но нынешний узник, кажется, испытывал от оков не больше неудобств, чем иной непривычный к украшениям человек от надетого кольца. Да не только оковы, ему все было безразлично. Кажется, включая собственную жизнь.

Сидевший за односторонне прозрачной стенкой менталист, с которым Лавиль консультировался перед допросом, говорил, что магическое воздействие на арестованного возможно только в крайнем случае: слишком велика вероятность того, что он его не переживет. Энергетические каналы Ирихона Дагера уцелели, физически мужчина был здоров, но все равно выгорел. Морально. Применять силу он теоретически мог, но не хотел.

Мозгоправ даже нашел объяснение столь странному результату. Психика мужчины явно с детства была нестабильной и хрупкой, она оказалась не готова к слишком большой и слишком своенравной силе огневика, которая досталась Ирихону от матери. Наверное, разрушительный эффект сгладило бы хорошее, правильное обучение, но случилась — по меркам маленького, слабого мальчика — катастрофа: смерть матери.

Трещина, поначалу почти незаметная, ветвилась и росла, и когда провалился план по организации переворота, превратилась в фатальный надлом. Уже тогда Ирихон был обречен, а действия Тайной канцелярии лишь ускорили приближение окончательного краха. После вспышки, едва не убившей и самого огневика, и Даршарай, перед Лавилем сидел без двух минут покойник. И дело было не в приговоре суда, который вполне мог принять во внимание уже вполне ярко выраженное заболевание огневика, а в полном отсутствии воли к жизни.

Ондар смотрел на арестованного и понимал, что до суда этот человек просто не дотянет. И не представлял, какой резон Ирихону сотрудничать и что-то рассказывать?

— Я понимаю, что вы устали и плохо себя чувствуете, — заговорил Лавиль мягко, участливо, вспоминая слова менталиста о хрупкости этого… объекта. — Но я не займу много времени. Собственно, у меня к вам всего один главный вопрос: кто втянул вас в это?

В ответ — пустой равнодушный взгляд. Показалось или там действительно на мгновение промелькнула тень любопытства?

— Сар Дагер, он страшный человек, — продолжил Ондар, намеренно обращаясь к арестованному с преувеличенной вежливостью. — Он не только убил короля, он предал свою землю. Он убил сотню магов и солдат в Белой башне — подло, ядом, и открыл ворота врагу. Отравил обычных честных вояк, которых дома ждали семьи. Молодых ребят, у которых впереди целая жизнь. Таких, как вы. Да и вашу жизнь он тоже сломал…

Вновь — пустота и равнодушие в глазах. Лавиль внимательно следил за реакциями огневика, за мимикой, за пальцами, за пульсом. В ответ на сказанное — только слабые отголоски интереса. Да еще необязательно подлинного, Ондар мог принимать желаемое за действительное.

«Все идет хорошо, вы верно выбрали стратегию. Он отзывается. Обида, жалость к себе, желание переложить вину на другого. Продолжайте», — прозвучал в голове голос менталиста, и Лавиль едва удержался от гримасы омерзения. Открывать свое сознание не очень-то приятно, но тут полагаться только на собственное восприятие было слишком рискованно, пришлось… подстраховаться. И потерпеть мерзкое ощущение в голове, как будто внутри черепной коробки бегают тараканы.

Лавиль раз за разом повторял сказанное. Тасовал слова, менял тембр голоса, подбирал интонации — до хрипоты, до полного отупения. Минута за минутой — полчаса, час. Словно в пустоту, словно он упражнялся перед зеркалом, ловя намеки на отклик.

Кувшин с водой, стоявший на столе для арестанта, потихоньку пустел, и Ондар мысленно возносил благодарности тому, кто его сюда поставил. И с иронией думал, что в этот раз допрос, который по идее должен выматывать объект, гораздо тяжелее дается именно следователю.

А еще о том, что ему вполне можно выдавать диплом мозгоправа, потому что мучения оказались ненапрасными: во взгляде огневика появились чувства. Раковина, в которой Ирихон спрятался от мира, все же поддалась внешнему воздействию.

Основной и самой полезной из эмоций оказалась обида. Обида и жажда мести.

— Чем он вас заманил, властью? Как умудрился такого сильного мага, настоящего офицера, втянуть в преступление? В жестокое убийство нескольких человек, один из которых — младенец всего месяца от роду. Вы же человек чести. Как он сумел вас обмануть?

— Я не думал про ребенка, — тихо уронил Ирихон.

Лавиль мысленно поблагодарил богов: еще минут двадцать-тридцать, и голос бы у него совершенно сел, а прекращать допрос было нельзя. За ночь огневик закрылся бы окончательно и, может, даже успел бы покончить с собой. А этого никак нельзя было допустить!

— Он не говорил вам о нем? Или уверял, что ребенка там не будет?

— Просто… не говорил, — медленно качнул головой арестованный. — Он твердил, что корона по праву принадлежит мне, и это легко доказать. А ребенок… Не знаю. Я не хотел о нем думать. Нет! Он говорил! Говорил! Королевы с ребенком не должно было быть, она еще должна была болеть! Я не хотел убивать ребенка!

«Уводите разговор, он начинает нервничать», — предупредил менталист.

— Я верю, верю, что не хотел. Просто случайность, хорошо, что ребенок остался жив, — поспешил успокоить Лавиль. — А откуда взялась эта бомба? Он дал? А собрал — тоже он?

— Не знаю, может быть, — пожал плечами Ирихон.

— Но почему тогда он сам ее не установил? Маг же, вполне мог справиться! — уцепившись за оговорку про «может быть», Ондар решил рискнуть и все-таки ткнуть пальцем в главного подозреваемого. Улик, кроме интереса к нему Дагера, у следствия по-прежнему не было, а прямые показания исполнителя могли все изменить.

— Говорил, что мне легче сделать это незаметно. Врал, наверное, — равнодушно предположил бастард.

— А лаккат Мисори не говорил, кто еще в курсе плана? — попытался Лавиль закрепить успех. — Барас Саварди замешан?

— Саварди ничего не знал, просто хвастался новым приобретением. Мной. А лаккат ни о ком не говорил. Он ненавидел короля и говорил об этой ненависти, — ответил Ирихон. Помолчал немного, явно желая что-то добавить и колеблясь, но потом все же сказал: — И я его ненавидел.

— За то, что он вас оставил? — с участием спросил Лавиль. На этот раз сочувствие было искренним: сам сирота, он вполне понимал эту обиду.

— За то, что он убил мою мать своей проклятой кровью, — возразил Ирихон. — Она сгорела, вынашивая его ребенка. Меня…

«Чувство вины, уводите разговор», — предупредил менталист, но Ондар и без него прекрасно понял, в чем проблема. Не короля Дагер ненавидел и винил в гибели матери, а себя. И сломала его не ее смерть как таковая, а именно это чувство вины.

Неправильно и непрофессионально, но Лавиль понял, что не может оставаться беспристрастным: сидящего напротив мужчину стало по-настоящему жаль. Отчасти просто потому, что это был растоптанный, сломленный и глубоко несчастный человек, чья жизнь оказалась растраченной впустую, а отчасти — потому что видел в нем себя. Свое неслучившееся будущее. И благодарил богов за то, что оказался крепче. И за некоторые другие счастливые совпадения в жизни.

— Я читал досье, она была очень доброй женщиной, сильной и мужественной, — тихо заметил Лавиль. — Я думаю, там, где она сейчас, ей очень хорошо. И, думаю, она очень любила вас.

— Что ты можешь об этом знать? Любила бы — не бросила! — прошипел Ирихон. В голове опять заругался менталист, но Ондар не стал его слушать.

— Мне было пять, когда умерла мать, и я был ей не нужен, — спокойно пожал он плечами. — Отца я не знал. Рос на улице. Так что об этом я знаю достаточно. И… мне кажется, она бы не одобрила твое поведение, правда? — добавил вкрадчиво, с легкой укоризной.

Огневик пару раз хлопнул глазами, а потом часто-часто заморгал, кивнул и хлюпнул носом.

«Что вы делаете?! — возмутился менталист. — Вы же провоцируете его расстройство!»

«Я сохраняю нам живого свидетеля», — флегматично огрызнулся Ондар.

— Не одобрила бы, — всхлипнул огневик. — Мама его любила. Знала, что он не может жениться. Не стала расстраивать и говорить про младенца…

— Ну-ну, не плачь, — попросил Лавиль мягко, увещевательно, словно разговаривал с ребенком. Да в общем-то так оно сейчас и было. — Мама ведь не ругалась, когда ты честно признавался, если сделал что-то дурное?

— Не ругалась. Вздыхала и прощала. — Он утер рукавом слезы.

Смотрелось жутко: взрослый мужчина, сильный маг, убийца, рыдает, словно нахулиганивший испуганный мальчишка. И вроде понятно почему, но… Жутко. Противоестественно.

Однако это не помешало Лавилю продолжить допрос.

— Так расскажи, что случилось? Чего хотел лаккат Мисори? Ты же сам не виноват, это он тебя во все втянул! Зачем брать на себя чужую вину? Он ведь тебя подставил, а сам хочет остаться в стороне, сделать вид, что чист. А это неправильно.

Ирихон торопливо закивал, опять утер рукавом слезы — и заговорил, захлебываясь словами.

О том, как уже здесь, в Глоссе, к нему явился лаккат Мисори собственной персоной и просил прощения за короля. Как рассказал, что Ераший знать не желает бастарда, что он жесток и безжалостен. Рассказывал о том, что король помешан на чистоте крови и одержим идеей получить законного наследника, ради чего не пожалел даже свою бедную первую жену, убил ни в чем не повинную слабую женщину. А ведь законный наследник — именно он, Ирихон, по праву старшинства. В его жилах течет кровь короля. И было бы хорошо, если бы восторжествовала справедливость и корона досталась именно ему. В память о матери.

Он приходил, они разговаривали. Не каждый день, но… обрабатывал бастарда лаккат достаточно долго, с месяц. И, насколько мог судить Лавиль, вполне профессионально. Не давил, ни на чем не настаивал и не требовал убить короля, просто аккуратно двигал огневика к нужной мысли. И, в конце концов, тот сам вызвался помочь и изменить ситуацию.

Рассказал, как и когда подложил бомбу, переданную ему лаккатом.

А больше Ондара ничего не интересовало. Разве что несоответствие по времени: бомбу Мисори заказал гораздо раньше, чем познакомился с бастардом. Знал о нем, но не спешил общаться? Или планировал взрыв в любом случае?

— Сар следователь, а можно мне… бумагу? И карандаши? — робко попросил огневик, когда Лавиль уже собирался уходить.

— Наверное. А для чего?

— Я… рисовать люблю. Любил. Люблю…

— Конечно, — тепло улыбнулся Ондар и вышел.

На душе было тоскливо и пакостно, совсем не хотелось отдавать под суд этого бедного парня. Однако бросить все на середине или совершить какой-нибудь подлог безопасник не мог и предпочел вовсе выкинуть бастарда из головы. В конце концов, следствие еще не закончено, предстоял арест лакката — дело сложное и муторное. Понятно, что решать эту проблему формально, на уровне документов, разрешений и схемы следственных действий, должен не он и даже не Тавьер, тут не обойтись без королевы. Однако отправить людей на обыски, подготовить камеру и решить еще несколько мелких сопутствующих задач — его прямая обязанность.

Северный Туран, лаккат Мисори

Очнулся Тагренай оттого, что его трясли за плечо и звали по имени. С трудом разлепил глаза, морщась и пытаясь сфокусировать взгляд. Под веки словно насыпали песка, виски жутко ломило, и сознание никак не хотело возвращаться целиком.

— Грай, это вообще еще ты?! — На склонившемся над ним лице Таллия было написано искреннее беспокойство.

— Не знаю, — прохрипел хаосит, отчего песок начал ощущаться еще и в горле. Попытался проморгаться, лучше не стало. — Вода есть?

На несколько мгновений северянин пропал из поля зрения, а потом к губам Грая прижался край кружки. Пил мужчина жадно, захлебываясь. Холодная вода стекала по щекам, подбородку, за шиворот, но это не беспокоило. От живительной влаги не только перестало драть горло, но и в голове и перед глазами прояснилось достаточно, чтобы мужчина сумел осмотреться по сторонам и вспомнить, что было до этого. И сесть при помощи северянина.

Знакомый редкий лес, поляна, пахнет костром. Чуть в стороне — силуэт по-прежнему укрытой ветками леталки. У костра сидит Юста, настороженно поглядывает на мужчин.

— Что, не обманула? — сипло уточнил Грай. — Правда нас сюда перенесла?

— Как видишь, — напряженно ответил Таллий. — Как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня долго били и валяли в песке, — проворчал хаосит. — Голова как колокол… А ты?

— Никаких странных мыслей и желаний нет? Это точно все еще ты? — продолжал допытываться северянин, проигнорировав вопрос.

— Вот сейчас уже совсем не уверен. Что случилось-то, можешь сказать?

— Зеркала нет, но ты можешь посмотреть, например, на свои руки, — осторожно предложил друг. — Или на волосы.

Грай поднял к лицу ладони. Попробовал подушечками больших пальцев отросшие острые когти, сочащиеся черной дымкой. Нащупал собранные в хвост волосы, среди которых вились такие же дымные пряди, рассыпая мелкие фиолетовые искры.

— Хорошо, что у вас нет зеркала, — заметил задумчиво. Вытянул перед собой ладонь и призвал силу, прислушиваясь к изменениям внутри. — Кхм. Я понимаю, откуда у тебя такие сомнения. Не соврала ваша Праматерь!

— Почему ты не сказал мне, что он — это на самом деле она? — мрачно уточнил Таллий.

— Потому что ты начал бы дергаться, переживать из-за ерунды и рефлексировать. А так мы спокойно все сделали, я полежал в обмороке, ты успел все осознать и принять — жизнь прекрасна! — бодро резюмировал маг: потихоньку стала отпускать головная боль, и это благотворно сказалось на настроении. — У нас есть что-нибудь поесть? Я согласен даже погрызть кору.

— Найдем. Объясни, что ты хочешь сделать и почему попросил перенести нас именно сюда, а не к месту проведения ритуала, — попросил Таллий, немного расслабившись: если что-то кроме деталей внешности в ужастике изменилось, то на его болтовне и отношении к жизни оно не сказалось. Северянин встал сам и подал руку болезному, чтобы помочь подняться и перебраться ближе к костру.

— А, да все просто, — отмахнулся Грай. — Надо угробить нескольких земельников, пока они не успели наворотить дел. Можно было сделать это с земли, но тогда непонятно, как домой добираться, плюс — мало ли чем драка обернется. А так мы долетим, я сверху их всех поубиваю, не выходя из леталки, и двинемся в сторону дома.

Конечно, все было легко только на словах, а на деле трудности начались с самого начала, еще с подготовки к вылету: заклинательница наотрез отказывалась. Сначала — вообще пускать невесть что в лице Тагреная близко к леталке, потому что дух еще, чего доброго, испугается, потом — лететь к линии столкновения с врагом и уж тем более позволять такому странному пассажиру колдовать на борту.

Первый вопрос снялся, когда Грай походил у леталки, потрогал ее и показал себя духу: оказалось, айрию возросшие силы хаосита безразличны. А вот дальше девушку пришлось долго уговаривать и заверять, что птичка не пострадает, Тагренай ее защитит. Причем беспокоила Юсту исключительно безопасность отцовского творения, которое она обещала вернуть в целости и сохранности, а никак не собственная жизнь.

В итоге, конечно, уговорили. Но с трудом.

— Вот скажи мне как маг, — задумчиво обратился к нему Таллий, пока трое летунов ели. — Почему все остальные маги выглядят как нормальные люди, а у вас сила сразу видна на лице? Не только у тебя: у хаоситов вот эта черная дымка и черная пелена на глазах проявляется нередко, а, например, пылающих от напряжения огневиков я не видел ни разу. У перевертышей Создатель выглядел совершенно нормально, так почему Пра… Праматерь вот такая? Что у вас за морды жуткие?

— Потому что я — Повелитель Ужаса! — назидательно сообщил Тагренай. — Зря нас, что ли, раньше так боялись и обзывали по-всякому? А если серьезно… Ну, Хаос он же на то и Хаос. Порядок выглядит привычно, потому что он стабилен и является основной формой существования мира. А с нашей силой все сложнее и переменчивей. Поэтому смертники вообще прячут лица, думаю, они во время своего колдовства выглядят еще жутче. А мы… Ну вот такие последствия. Зато я внутри милый!

— Я счастлив, — скептически хмыкнул Таллий.

На этом разговор свернули, быстро закончили с едой и принялись освобождать леталку от маскировки: предстояло самое ответственное.

Дорогу до нужного места, а также его расположение на карте Тагренай представлял отчетливо, они намертво врезались в память. Он без труда объяснил все заклинательнице, та приняла к сведению, спрогнозировала прибытие на место где-то через час и скомандовала погрузку.

В этот раз Тагренай на своем месте уже не вертелся и Таллия не нервировал. Он пребывал в странном состоянии: голова вроде бы ясная, вроде своя, но какая-то шальная от избытка силы. Словно пьян — немного, когда думать еще получается, но мысли становятся короче и проще.

Откуда-то взялась решимость и твердое понимание того, что нужно делать дальше. Вот прямо сейчас — конечно, лететь на север, к месту, где пеналонские земельники готовили катастрофу, а потом… вернуться домой и попытаться серьезно поговорить с Даршарай. Потому что…

Да Белый сожри его печень, он действительно слишком много думает об этой девчонке! Больше, чем о любой другой женщине в его жизни. Чем вообще о ком-то другом.

Как, когда она стала занимать столько внимания? Несколько дней назад, когда он запоздало обнаружил, что нескладная девчонка вдруг выросла и стала красивой девушкой, интересной другим мужчинам? Или — раньше?

Сейчас казалось, что так было всегда. Или уж как минимум несколько последних лет. Наверное, с тех пор, как она вернулась после обучения — уже совсем другая, не хрупкий угловатый подросток, а уверенная в себе красавица.

Праматерь говорила про любящее сердце. Но разве так можно? Полюбить — и не отдавать себе в этом отчета?

Она… нежная. Вроде бы сильная, но такая изящная, что хочется спрятать, укрыть от всего мира. Любит прогулки в парке, часто забирается в глушь, туда, куда приличным девушкам вроде бы не положено. Так она сорвалась со старого моста в поместье — сколько ей было, семнадцать? Чудо, что Тагренай оказался в это время рядом, словно что-то потянуло. Вытащил, на руках нес до поместья. Она ударилась при падении, переохладилась, нахлебалась воды и лежала в бреду, да потом еще долго болела.

Ее первый бал. Нежное, персикового цвета платье оттеняло светлую кожу и экзотические черты лица. Выводил ее каяр Лестри, отец Грая, а сам ужастик попал на бал ближе к концу, и то как будто случайно. А сам до сих пор помнил мелкие живые розочки в белоснежных волосах и нитку жемчуга на стройной, высокой шее.

Первое самостоятельное задание. Как у нее сияли глаза от восторга и потом — от гордости. А Тагренай ведь боялся, по-настоящему боялся за нее и достал ее куратора постоянными вопросами! Ей только об этом не говорил, обиделась бы, посчитала недоверием. Объяснял себе это чувством ответственности за девушку, которую втянул во все происходящее. Смешно. Он — и ответственность…

Она любит голубой цвет, собак, лошадей и орхидеи — они с каяри Лестри очень живо обсуждали всякие новые приобретения в оранжерее. Тагренай не помнил мудреных названий, зато помнил, как бережно тонкие пальцы девушки оглаживали большие глянцевитые листья.

У нее тонкая талия, длинные ноги и хрупкие запястья — Грай без труда мог обхватить оба одной ладонью. Мягкие, шелковистые волосы и огромные, совершенно бездонные глаза — яркие, потрясающе чистого цвета лазури, как ясное небо ранней осенью. Губы тонкие, упрямые, но почему-то тоже заставляют думать о нежности и беззащитности этой девушки.

А еще Даршарай не любит сладкое, особенно масляный крем, но зато неравнодушна к горькому шоколаду и яблокам.

Чем больше он вспоминал, тем сильнее удивлялся, насколько хорошо знает эту девушку. Она… была рядом всегда. Ненавязчиво, мягко, так, что он уже и не мыслил без нее своего дома.

Причиняла боль одна мысль о том, что он когда-то приедет в городской особняк и не найдет там не только этой девочки-перевертыша, но и ее вещей, незримого ощущения присутствия. Что она уйдет не просто на несколько дней, по делу, а — навсегда, жить в другое место. Это было настолько сложно и неприятно представлять, что Тагренай со свойственным ему оптимизмом — или безалаберностью? — предпочитал просто не думать о подобном. И осознал, насколько это тяжело, только теперь.

Слова Праматери прочно засели в голове. Тагренай даже подозревал, что это не просто память, а какой-то кусочек ее мыслей, переданный вместе с силой, но это было ему в высшей степени безразлично. Они подталкивали к действиям.

Нет, наверное, он не станет бороться за эту девушку с ее собственными чувствами: странно навязывать себя, если она влюблена в другого или воспринимает самого Грая старшим братом. Но для того, чтобы знать точно, нужно как минимум спросить. И сейчас желание сделать это окончательно сменило попытки выкинуть собственные неуместные и неожиданные стремления из головы. А необходимость перед подобным разговором закончить дело и избавить Туран от очередной напасти воспринималась как мелкая досадная неприятность.

Таллий же, снова усаживаясь в самолет, уже не ворчал: какой смысл! Все равно придется добираться до Глоссы именно так. Ну или по земле несколько недель, а это, пожалуй, хуже, чем несколько часов потерпеть Тагреная, непривычно притихшего к тому же и погруженного в свои мысли.

А продолжать тему пробуждения Праматери тем более не хотелось, потому что…

Старейшины поступили подло, оставив ее в заточении. Она отдала свободу, чтобы спасти талтар, а те отплатили черной неблагодарностью, попросту стерев богиню из собственной памяти. И Таллий почти не сомневался, что поступили они так именно потому, что знали: нет никакого Праотца. Одна большая совместная ложь. Это выглядело… мерзко. И Таллий даже не пытался понять старейшин и придумать им оправдания. Праматерь все верно говорила, только гордость и жажда власти, и ничего больше в их действиях не скрывалось.

Было трудно признаться в этом даже самому себе, слишком крепко во всех талтар въелась вера в старейшин и их мудрость, но закрывать глаза на их ошибки стало уже невозможно. Один заговор с Пеналоном чего стоил! Как можно после такого признавать их мудрость или в чем-то их слушаться? И каких богов благодарить за то, что десять лет назад Таллий нашел в себе мужество и все-таки предпочел служению этим людям свой путь, свою упрямую южанку?

Или не богов, а вот этого безалаберного ужастика, на удивление своевременно вправившего тогда северянину мозги?..

Впрочем, оставалось надеяться, что теперь сородичам станет не до интриг и встряска пойдет им на пользу. Таллий совершенно искренне желал Праматери успехов в наведении порядка и немного злорадствовал по этому поводу. Или даже не немного.

Время Юста рассчитала верно, и меньше чем через час Тагренай велел снижаться.

Леталка сделала несколько кругов над невысоким скалистым плато. Сверху были отлично видны выложенный каким-то зеленым камнем сложный рисунок ритуала и люди вокруг него.

— Кажется, мы вовремя, — сообщил Грай и завозился, явно намереваясь выбраться наружу.

— Ты что делаешь? — растерялся Таллий.

— Отсюда неудобно магией швыряться, могу повредить чары, которые удерживают айрия. Не надейся, я недалеко. И держи меня, что ли! — весело продолжил Тагренай, выбравшийся на корпус леталки. Цепляясь за борта, он свесил ноги, нащупывая плоскость крыла.

— Как?! — растерянно уточнил северянин.

— Нежно! — заржал ужастик.

Таллий ругнулся, но отстегнул фиксирующий ремень на поясе и приподнялся с места, чтобы ухватить этого психа за руку и за шкирку.

— Нежно, говорю, не надо меня душить! — возмутился Грай.

— Вы там что, совсем мозгов лишились?! — вмешалась Юста. — Ты что делаешь, идиот?! Сорвешься!

— Все нормально, снижайся еще, кружи над ними. Сейчас будем бить! — скомандовал хаосит. — И без истерик, я сначала сделаю щит, не пострадает наша птичка. Я не собираюсь умирать и от вас избавляться — тоже. Я, может, только жить начинаю, гнездо вить собрался!

— Ты точно в своем уме? — спросил Таллий. Кое-кому полеты явно не шли на пользу… Или не полеты, а общение с богами? — Ты прямо там, на крыле собрался гнездиться?