Золотая лихорадка Задорнов Николай

Сегодня Жеребцов поднялся чуть свет и, рассудив, что вчерашняя находка принесла ему больше выгод, чем вся его торговля, решил не уезжать с прииска. Он опять пошел к штольне в надежде разбирать дальше найденное гнездо.

— Эх, Тимоха! — сказал Никита с укоризной, когда лодка была перевернута и сдвинута обратно в воду. — Все же ты подвел!

— Чем же это я подвел? — вздрогнул Тимоха. Он почувствовал, что получил первый неожиданный удар, что теперь начинается только, а дальше так и пойдет. — Не-ет… — со злом ответил он, готовый сопротивляться.

— Конечно, сплоховал! — сказал Котяй и шагнул поближе. — Еще ты покаешься! — вдруг тонко выкрикнул он. — Приятель, называется!

— А как я тебя ублаготворял! — упрекнул Никита. — Друзья мы с тобой были.

— Всю деревню застелили кумачом… — Злая слюна вылетела у Котяя брызгами, словно во рту был не язык, а весло.

— Тимша! — сказал Жеребцов посуровей. — Народ тебе не простит!

— Бог не простит! — перебил Котяй. — Народ запомнит…

— Это ты мне угрожаешь? — Тимоха разогнулся и подошел к нему с таким видом, словно готов был достать до Котькиной рожи.

— Ну, что? Подумаешь, Егор сосед! — сказал Котяй и бросил кайлу в сторону. — А что тебе? С ним ты никогда не заживешь, как с нами!

— С нами ты бы ни в чем не нуждался! — подтвердил Никита. — Ведь я тебе намекал, что же ты упустил это дело? Ведь ты нам свой, мы бы тебя не выдали и не подвели. Был бы староста-президент! Хочешь Анфиску, золота ли, спирту, товары прямо в Уральское доставляли бы, домой, жене… Дети учились бы… Мог бы послать их в город.

— Что с ним говорить! — сказал Котяй. Он нагнулся за кайлой и шагнул к Тимохе, как бы желая его раскайлить, как ком руды. — Эта власть впрок тебе не пойдет! — опять забрызгался он слюной. — Себе взял, а нас разорил! Мы-то думали, что ты молчишь, так понимаешь с полуслова… А ты куда загнул! Подвел нас!

— Эх! — сказал Никита.

Тимоха заметил, что хотя Никите следовало бы огорчаться сильней Котяя, а он как-то подобрей сегодня.

Из-за отвалов вышли выбранный сборщиком налогов Гуран и Камбала с ружьями.

Гуран в штанах с лампасами и в казачьем мундире с Георгиевским крестом на груди. У него рыжеватые обгрызенные усики с добела выцветшими, опущенными вниз кончиками и карие маленькие глаза.

Сразу видно, что Гуран и Камбала — при исполнении общественных обязанностей. У Камбалы за поясом револьвер новейшей марки и охотничий нож.

Говорили, что Камбала точит его так остро, что можно бриться.

— Не смей указывать! — сказал Тимоха, оглядывая Котяя с ног до головы. — Я — сам! И все! А что ты мне приятель, это докажи…

— Я те докажу! — ответил Овчинников.

— Угощали вы меня? За мое же кровное, намытое! Сколько ты у меня выгреб?

— Ну уж вот это ты зря! Разве мы пользовались? — сказал Никита.

— Это мы-то? — раскрыл рот Овчинников.

«Уж молчал бы… Чью дочь твоя жена к приезжим водит!» — мог бы Тимоха сказать Никите, но сдержался.

Камбала и Гуран, как дисциплинированные чиновники, ждали, пока помощник президента отругается. Наконец, видя, что он пререкается без толку, Гуран сказал:

— Поехали! Президент ждет!

Тимоха сразу сел в лодку.

— Егор велел на восходе быть, — сказал Камбала.

Первые лучи ударили сквозь частый ельник на седловине, и лодка уперлась в пески Кузнецовского берега. Егор затянул ее рукой.

— Работы много! — вылезая, пожаловался Камбала.

— Мыть теперь нам с тобой не придется! — ответил Егор.

Сосед всегда представлялся Тимохе задумчивым, а сегодня показалось ему, что Егор чем-то особенно озабочен.

Кузнецовы уже позавтракали. Васька с безрадостным лицом провез на промывку тачку и нехотя поздоровался, приподняв мятую шляпу.

— Че у тебя рожа кислая? — спросил Тимоха, более желая оживить самого себя, чем Ваську, и рассеять этот страшный чиновничий дух, который, словно тень, навис над дощатым, вымытым после завтрака столом, где предстояло решать дела.

Тимоха не знал, в какое больное место угадал он Ваське и Егору.

— Где-то Катьки не видно? — нарочито зевнул, добавил Тимоха.

Речь шла о том, что отчисления на общественные нужды надо собирать уже сегодня вечером.

— А че с Никитой творится? — перебил деловой разговор Тимоха. — Они с Овчинниковым злы!

— А Никите че? Он же разбогател! — ответил Камбала.

— Как это?

— Он понял, что не на тех напал! — сказал Гуран.

— У него нет ни ума, ни грамотности для обхождения с людьми, ничего нет, что тут потребуется для общества, — подтвердил Силин.

— Никита вчера говорил: поеду домой, буду торговать с инородцами…

— Грабить! — вставил Гуран.

— И вдруг нашел два самородка. Один с кулак. Другой плоский, с пол-ладони.

— А он не сердит на тебя? — спросил Егор.

— Нет… Мы дружные! — отвечал Камбала. — Я со всеми дружен.

«И Егору бог помогает! Умилостивил такого врага!» — подумал Тимоха.

— Никита что-то к тебе подъезжает, — сказал Егор.

— Да он зря старался!.. Это он для вида сердит. Как же! — отозвался Тимоха.

«Конечно, — полагал Тимоха, — Жеребцов еще может отомстить и мне и Егору…»

Сегодня с утра Силин наслушался…

… — Не надо было тебе вчера показываться! — хитро сказал ему Сапогов. — Тогда бы выбрали тебя, а не Егора! Был бы ты не помощником!

Силин знал, что сосед льстит, лжет и утешает.

— Весь народ допрежь был за тебя! — подтвердили вятские бабы из артели, с сожалением оглядывая Силина.

— Благодетель наш! — поклонилась встретившая его толстая баба, с большими и бесчувственными глазами навыкате.

Отпустив своих помощников, Егор пошел в забой.

… Егор покайлил, размялся. Приостановился, разогнулся, слышно стало, как грозно шумит река. В горах скоро начнут таять снега.

Небо стало чистым и синим, только чуть заметны на нем белые прядки, как бы уходят последние остатки непогоды. Где-то близко уж лето, жаркий зной.

— Ну, что, сын? — спросил Егор, когда подъехала тачка. Василий мрачен и работает нехотя. — Может, женишься?

— На ком это? — деланно удивился Вася.

— На Катерине…

— А-а! — отозвался он.

— Я пойду сватать, — сказал Егор. — А то…

Васька не смотрел ему в лицо и все отводил глаза.

Татьяна ничего не промолвила, подала Егору новую рубаху.

«Вот как приходится! Все не как у людей!» — подумал Егор. Минуя ломовский участок, он прошел за ключ к матросу.

Федосеич и Катя обедали. Егор поклонился.

— Бог на помощь.

— Кушать с нами! Милости прошу! — ответил ему матрос.

Катя подала Егору котелок и ложку.

— Ну, сосед, у тебя товар, у меня купец!.. Как говорили в старину! — сказал Егор, косясь на девушку.

Катя быстро затянула платок и прыжками кинулась в забой.

Егор вынул большую бутыль китайского спирта.

— Ты че, сватать ее хочешь? — спросил матрос.

— Да, видишь, сватовство по всей форме…

Егор налил спирт. Федосеич долил в обе кружки воды.

— А че ее сватать! Берите так, — сказал он. — Они с Васькой уж год живут как муж и жена… Я думал, ты знаешь… Приданого дать не могу. Вы как хотите ее взять — навсегда или на время?

— Вася женится на ней. Приедет поп и обвенчает…

— Слава богу! Давай неразведенного по такому случаю!

— Давай! — сказал Егор. «Работать так работать!» — решил он. — Пусть пока и живет у нас! Люди и так думают, что невестка наша.

— Да она только эту ночь и не была в балагане! — сказал Федосеич. — А я все один… Она с отцом приехала, а отец сразу напился. А ей стыдно за меня… Отец работает — потеет и ей видно… Я понял, вы ей милость оказали. Трудно мне, а дочь старается. Васька пришел и помог… А она видит — отец сел на бревна и не может отдышаться… Тогда я этот участок брошу или продам кому-нибудь и уйду… Я к тебе не пойду в артель, у меня силы не хватит равно работать с тобой, слаб я. А раньше… Пшел наверх… И пошел по вантам… Бежишь, как кошка… Море ревет… А я пойду в чужую артель… Мне бы лучше с китайцами работать… У меня есть тут приятель-китаец, я к ним пойду. Они легче, поджаристей, слабей расейских, но старательней и терпеливей и могут дольше работать. Они меня к себе возьмут. Я там дело найду по себе… Они снаружи добрей, как азиаты, и веселые тоже бывают. А если не понравится, то зарежут или отравят.

Егор ничего не сказал, но пьянел и слушал сумрачно, сознавая всю запутанность тяжелой людской жизни. Федосеич чувствовал, что Егор все понимает, что он бы и его взял охотно в свою артель и терпел бы…

— Гулять не будем! Мы тот год отгуляли с твоим Васей… Значит, он не обманул. Значит, кузнецовская порода еще не вывелась. Быстро порода в людях переводится! Если они будут жить хорошо, тогда еще погуляем после… Будет свадьба на прииске! А пока у меня китаец есть знакомый, и я уйду.

— Да пусть уж тогда их артель и моет на твоем участке.

— Ну это посмотрим… Может, и допущу их, пусть моют, меня не покинут. Прокормят… Я с них за этот участок возьму. Ну, да бог с ними, с участками, с золотом… Я смотрю, ты роешь землю, а ищешь не золото… Тяжелая твоя судьба! Сам ты себе тяжелую дорогу выбираешь. Трудно, брат, это. На всем свете есть такие люди. Кто сам ищет, кто бога просит, а кто объясняет, если философ. Я смотрел, как ты Студента слушал… А где же мы будем ребят наших венчать?

— А зачем венчать? В Сибири годами живут невенчаны, где нет попа. Зимой обвенчаем их дома.

У Федосеича совсем отлегло на душе.

— А мне с китайцами лучше. Я пью, а они ведь не пьют. Зато я их опиум не курю. А они все курят и так же, как я, больные потом этим своим дымным алкоголем. А я пробовал, но не могу никак привыкнуть.

— Водка лучше?

— Конечно, водка ли, спирт ли, а так не изнуряет. Опиум у них тоже привозной, не сами придумали… А Никита не сердит на тебя?

— Не знаю. Нет, наверно. За что ему сердиться?

— Конечно! Пусть он спасибо скажет. Тебе от общества возместят весь ущерб за твое президентство!

— Кому какое дело! — ответил Егор.

— Ты им богатство дал. Вчера это все признали! А сын у тебя… Вот бы его во флот определить… Там таких любят.

Егор пришел поздно, и деревья покачивались в его глазах, хотя и ветра не было. Он сказал Ваське, что все хорошо. Он подумал, что, кажется, стал настоящим приискателем по всем старательским понятиям.

Камбала терпеливо ждал отца, сидя на корточках. Он молчал и казался удивленным.

— Что же это ты мне не сказал, что Василий тут жил с Катериной, как с женой? — спросил Егор.

— А че говорить? — ответил Сашка.

— А разве хорошо?

— А че плохого? — вскочил Камбала. — Жил с бабой — хорошо! Че говорить? Надо — сам скажет! Че, беда, што ль? Ведь не беда! Пусть живет! Разве плохо? Ты бы отказался?

— Тьфу ты!

— Че? Конечно! Не правда, што ль? Я прямо сказал, че тут плохого? Зачем сердиться? Не брал бы! Зачем брал? Тьфу!

Камбала рассердился и ушел. Татьяна в своем балагане что-то рассказывала Федору и покатывалась со смеху. Васька ушел. Егор сидел в одиночестве за пустым столом. Комары кусали его беспощадно. «Век живи, век учись, — подумал он, — дураком помрешь!»

Ксенька прибежала утром. Она принесла горячий каравай. Разговаривать с ней никто не стал. Потом Ксенька побежала к Федосеичу, отнесла горячих лепешек.

— Че у тебя дочь, ссорилась, што ли, с мужем? Почему от них уходила?

— Я ей велел, и ушла! — ответил Федосеич. Сегодня матрос выпил воды и стал опять пьян.

— Как это ты ей велел?

— Так и велел. Я отец. Я плавал и помнил дите. Теперь пусть послушается…

— Да разве можно от мужа?

— Можно…

— А они ведь венчаны живут?

— Венчаны! — ответил матрос и, с презрением оглянув Ксеньку, добавил: — Под елкой! А ты сама… иди-ка… Ведь ты баба… Хоть и гренадер, и есть же у тебя слабость…

— Да ты что это? Старый, да как тебе не стыдно!

Ксеня поспешно зашагала прочь большим солдатским шагом, испуганно оглядываясь.

Федоссич зло захохотал.

— Все равно ославлю! — хрипло закричал он. — Я те…

ГЛАВА 7

Егор пошел по ручью в узкую долину, которая круто подымалась вместе с лесом в тучные сопки. Их вершины темны и отчетливо вырезаны в летнем небе.

Испил воды, вошел и набрал ведра. Постоял и послушал. Прииск еще спал. Ручеек уж не журчал, а шумел, в горах начинали таять снега. Может заиграть река, забушует, заполнит всю долину и вынесет вон весь прииск, всех без разбора, со всеми грехами.

У поворота под обрывом пахло сиренью. Всю весну словно бы ничего не замечали вокруг, кроме ели да лиственницы с березой, изредка еще попадался акашник. Откуда ни возьмись, белая сирень потянула с обрыва толстые махровые ветки.

Брат Федя вылез из-под полога.

Егор поставил воду у печки, сбитой из сырой глины подле палаток. Пошел в забой, стал кайлить, чувствуя, как оживает тело.

Василий с Катькой еще спят. А сирень цветет, ручей журчит, и отец работает. Пусть, пока глупые. Егору казалось, что они походили во всем друг на друга, даже руки и ноги у них одинаковые. Оба быстрые, ловкие. И счастливые. Даже пьяный Катькин отец мил сердцу, что вырастил такую дочь. Здоровая матросская натура. А чувствуется в ней хорошая порода.

Федя поедет сегодня домой, повезет добычу. Скоро сенокос, он должен помогать дедушке присмотреть за парнишками на работе и рассказать, что на прииске.

Небо стало синим и ясным. Уже близко лето, жаркий зной, наводнения… Кое-где застучали, залязгали лопаты. Теперь видно, что огромные изумрудные сопки обступили долину, реку и глубокие ключи. А по обрыву — сплошная сирень. Черный дождь мошки обдал Егора, забил в глаза, застучал по щекам. Жаркий, кажется, день будет.

Все сели за длинный дощатый стол на столбиках. Татьяна, веселая всегда, но сегодня она с красными, припухшими глазами. Подала тарелки и деревянные ложки. Катерина принесла чугун с ухой. Начался молчаливый завтрак с хлебом перед тяжелым рабочим днем.

Таня снесла в лодку мешок с сухарями и караваями. Федя взял клеенчатый плащ, сапоги и ружье. Вернулся за палаткой. Жена затягивала ему под рубахой ремни кожаного пояса, набитого золотом.

— Хоть отдохнуть от тебя, — проговорила она.

Федор взял револьвер, подвязал рубаху сыромятным ремнем, простился, взял шест.

Он ступил через борт в лодку, навалился всем ростом на шест, и лодка помчалась, как напуганная.

Федор взмахнет шестом, глянет туда, где стоит жена, где вкопан в землю стол и печь-самоделка, и наляжет на шест, отвернется и снова взмахнет и взглянет. А уж там, на берегу, все станет меньше, и Танюша маленькая, словно тает на глазах.

Егор и Василий, как бы нехотя, поплелись с кайлами и лопатами к забою. Васька вдруг положил инструмент. Он вскарабкался на обрыв и вломился в сирень. Катерина полезла сорвать хорошую ветку, подышать запахом.

Егор увидел из забоя, что сын тащит с обрыва Катю, посадив ее себе на плечи и держа ее под колени в красных шерстяных чулках.

— Как кореянка свое дите ташшит! — молвила проходящая за мужем староверка в кичке и с лопатой на плече.

— Скинь ее в реку сейчас же! — крикнула Татьяна. — Президентовы щенки, скинь… Мне вас степенности обучать!

Опять Катерина бросала песок и гальку в тачку. Татьяна принатужилась, подняла ручки и как бы невзначай обмолвилась:

— Дуняша скоро приедет!

И, покатив тачку, услыхала за спиной, как спросила Катя у мужа:

— Ну, кто?

Васька молчал.

К обеду смолкал стук лопат. У ручья трещали костры и дымились печки по всем побережьям. За кустами мылись женщины.

У бутарки мужики выбирали с настила последние мельчайшие значки. Подошел Ломов и Родион Шишкин.

— Ну, как у вас съем?

Ломов принес показать добычу. Он мыл рядом с Кузнецовыми, часто приходит проведать соседей, глянуть на съем и свой показать.

Егор заглянул в его чугунную чашу.

— А у вас? Ладно сегодня намыли!

— Когда Васька в забое, то и платки в карманах тяжелей, — сказал Шишкин.

— Васька — это молодой Егор, — сказал Ломов.

Васькина кайла еще за бугром гальки; она то появлялась, то исчезала.

— Теперь бы еду покрепче, — сказал Егор. — Хлеб в такой печке печется, не дает силы… Плохо пропечен, уж Татьяна ли не мастерица!

Ксеня поджала губы. Бабы-староверки, проходя обратно, кланялись Егору в пояс. Мужики снимали шляпы.

— Как хлеб? — спрашивал их Егор.

— Сырой.

— Силы скоро не будет.

— Печем! — улыбалась Ксеня. — Малина уж скоро поспеет, пироги будут.

— Что мы, медведи! — ответила чернявая кержачка.

Мимо шли с лопатами Очкастый и с ним молодой новичок, с черной как смоль бородой и с красными губами.

— Вон Полоз с дяденькой идет, — сказала Катька.

Полозом прозвал Федосеич человека с яркими глазами на разъехавшихся скулах.

— А достаток? Достаток? — восклицал Очкастый.

— Зачем? Достаток только замедлит этот процесс! — отвечал бородач. — Не достаток нужен для прогресса, а обеднение масс и эксплуатация их.

Он увидел Егора, быстро и косо поглядел. Оба поклонились. Бородатый через некоторое время саркастически улыбнулся вслед президенту. Наслушавшись о взглядах Егора, он однажды уговаривал его обложить население прииска налогом в пользу справедливой организации борцов за уничтожение несправедливости и всякой власти.

— Ты пока ступай отсюда, — сказал тогда ему Егор, — не мешай мне работать.

* * *

Егор обернулся. Перед ним на корточках сидел Улугу.

— Ты как? Приехал?

— Сейчас пришел… Че, тебя выбрали? Ты теперь тут джангин! — Улугу радостно обнял Егора.

— Я старший, теперь, по вашему обычаю, буду первый тебя целовать, — сказал Егор и сам обнял его.

— У-у! Теперь ты старший! Я сам не могу первый целовать? Да? А где наши?

— Пахом на другой стороне. И Силин там.

— А че здесь?

— И здесь есть содержание. Это редко бывает, чтобы на обоих берегах одинаковое содержание было. Только тут место у?же, там долина пошире, и все кинулись сперва туда. Кажется сперва, что тут места меньше, но тут кривун, самый поворот. Ты походи, попробуй взять пробы и, где понравится, выберешь участок.

— Писотька хочет сюда приехать, — сказал Улугу.

— Пусть! Как здоровье?

— Ничего… Сердце маленько больно и рука плохо…

Улугу все еще тяжело дышал после подъема вверх по реке. Он набил трубку и стал курить с жадностью, надеясь табачным дымом облегчить сердце.

За марью высоко в небе движением воздуха выгибало дуги из перистых облаков. В долине было тихо, ни один лист не шевелился.

Плечистая, молодая женщина подводила лодку, неумело плюхая веслами вразнобой. Щеки ее подрумянены, видимо, какой-то травой, глаза подведены.

— Здравствуйте, Егор Кондратьевич! — выйдя на берег, почтительно поздоровалась она и поклонилась. — Дозвольте, пожалуйста, нам к Василь Егорычу обратиться с просьбой.

Из забоя вылез Василий. Румяный, русый, весь в желтой грязи, он загрохотал болотными сапогами по гулкой гальке.

Анютка заулыбалась, скособочилась и закрылась краешком платочка, показывая, как ей стыдно с порядочными людьми.

— Василечек! Не обессудьте, поправьте нам бутарку, как будет время. У нас вода не идет.

— А что же кавалеры-то ваши? — по выдержала Татьяна.

— Ах, куда уж… Да мы теперь и близко никого не подпускаем… Знаете, народ нехороший есть. А мы беззащитные…

— Садитесь с нами, после обеда я съезжу на тот берег по делу, мне как раз надо на ту сторону, и погляжу, что там у вас.

— Спасибо, Василий Егорович, весь струмент у нас развалился! Да я пока пойду к Мишке-китайцу, долг ему за ситец отдать…

— Струмент у них развалился! — сказала ей вслед Ксеня.

«Ну и уши у нее!» — подумал Егор.

* * *

— Тятепька ваш, если не будем мыть, сказывал, погонит… — призналась Анютка.

Она сидела на корме, но не правила, весло лежало рядом. Васька сам управлялся.

— А ты Катьку любишь? Обвила тебя… Акула морская!

Пристали у Тимохиного балагана.

— Я скоро приду! — сказал Василий женщине.

— Ну как дела, дядя Тимоха? — спросил Василий, залезая на груду мокрого песка и гальки. — Улугушка приехал. Тебе от Макаровны поклон. Гостинцев привезли. Наказывала приглядывать за тобой…

— Работа замучила! — пожаловался Силин. — Охота побольше добыть, покоя нет… А кто приехал?

— Улугушка.

Силин прояснел. Он в лаптях, работал в мокром колодце, сам отчерпывал воду.

— Переходи к нам! У нас по всей стороне колодцы сухие… А у Родиона в штольне золото глазами видно прямо в забое.

— У меня сплошь золото, засветишь фонарь, а оно как звезды в ночи, — не оставался в долгу Тимоха.

Тимохе не хотелось оставить свою сторону по многим причинам.

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » ... »»