Битвы по средам Шмидт Гэри

Миссис Бейкер внезапно побледнела. Выдвинув нижний ящик, она наклонилась и спрятала туда Шекспира. А потом задвинула. С громким стуком.

— Работайте, мистер Вудвуд. Исправляйте ошибки в тесте.

Я занялся «Макбетом».

Больше мы друг другу в тот день ни слова не сказали. Даже не попрощались.

* * *

Я шагал домой, а надо мной нависали серые облака, похожие на рваную, расползающуюся изнанку какой-то одежды; отдельные клочья свисали, и из прорех выползал клубящийся холодный туман. К концу дня холод стал холоднее, туман туманнее, а к ужину заморосило. Влага пронизывала насквозь, проникала всюду. У всех испортилось настроение, особенно у моей сестры, которая считала, что для её волос пригоден только климат Южной Калифорнии, потому что там волосы будут упругими и пушистыми, а здесь, на унылом, холодном и туманном Лонг-Айленде, они висят как сосульки.

Ну не дурость?

* * *

Я лёг и слушал, как морось превратилась в дождь, и он звучно забарабанил в стекло, а потом всё стихло. В комнате стало совсем холодно. Я подошёл к окну, но ничего не увидел, только размытое пятно света от уличного фонаря проступало сквозь ледяную корку на стекле.

Наутро весь город сковало льдом. Выгляни вдруг солнце, заиграй лучами, получилась бы картина невиданной красоты, созданная волшебником Просперо. Но рваные серые облака висели ещё ниже, чем вчера, из них снова вытекал туман, и город скорее напоминал ужасное логово трёх злобных ведьм из «Макбета».

По пути в школу лёд у меня под ногами становился всё более гладким и скользким — корку постепенно смягчал туман. Когда я шёл мимо библиотеки, можно было, слегка оттолкнувшись, проскользить по тротуару довольно далеко. Когда я миновал булочную Гольдмана, можно было уже не отталкиваться, тем более что последние два с половиной квартала до школы дорога шла под уклон. Я поставил ступни ровно, покрепче, чуть согнул ноги в коленях и поехал с горки, как на коньках. Даже не останавливался на перекрёстках — город-то пустой. Подъезжая к школе, я уже нёсся на такой скорости, что мог бы обогнать брата Дуга Свитека на его драндулете.

Внезапно он и вправду появился, словно оттого, что я о нём подумал. Совсем как три ведьмы, которые появляются, как только Макбет о них вспоминает. Брат Дуга Свитека стоял у дальнего конца школьного забора и ждал, когда из-за поворота вывернет школьный автобус: он явно рассчитывал повиснуть сзади и прокатиться по обледенелой улице.

Так поступают восьмиклассники, чья цель в жизни — колония для малолетних преступников.

В такую погоду ни один водитель не отважился покинуть гараж — кроме водителей школьных автобусов, которые честно объезжали город. Ведь директор у нас — мистер Гвареччи, а он не закроет школу ни на день в преддверии Единого тестирования, которое проводится нашим штатом и всеми другими штатами тоже. Так сказал мистер Петрелли, и думаю, это правда. Тестированию не должно помешать ничто, даже если Советский Союз забросает всё восточное побережье США атомными бомбами.

Школьные автобусы буксуя тащились по льду. Они не успевали собрать учеников к началу уроков, и достаточно было взглянуть на лица водителей, чтобы понять, как все они злятся на мистера Гвареччи. А миссис Бейкер злили наши опоздания, поскольку растянулись они на всё утро. Мне показалось, что во всей школе радуется жизни только мистер Лудема, классный руководитель брата Дуга Свитека, потому что брат Дуга Свитека всё утро не учился, а катался на запятках школьных автобусов.

Он явился, только когда прибыл последний автобус. На котором, кстати, приехал Данни Запфер.

— Типичный мелкий диктатор, — проворчал Данни, входя в класс. — Вообразил, что погодой управлять может. Лёд везде, а он требует, чтоб мы явились в школу. И мы являемся! Он требует, чтоб водители сели за руль, — и они садятся! Диктатор школьных автобусов всего мира! — Данни вскинул руки над головой. — Диктатор наших несчастных душ!

Данни такой. Его иногда заносит.

Впрочем, ученикам и автобусам диктатор приказать может, а вот электричеству не прикажешь. В тот день энергетическая компания Лонг-Айленда обесточила большую часть потребителей, в частности Камильскую среднюю школу. Во всем здании — ни огонька. Дорога к знаниям освещалась только через окна, но в такой пасмурный мрачный день, когда плотные слои облаков застят солнце, эту дорогу мы видели плохо.

Мы просто сидели за партами в полутёмных классах, не снимая верхней одежды. И слушали, как шуршат и топочут то за стеной, то за потолком Калибан и Сикоракса — выискивают местечко потеплее. Батареи-то холодные. А вот человеческое тело тёплое. Наверно, крысы хотели прижаться к нам, погреться. Я представил, как сейчас зашатается, а потом рухнет стенка и оттуда покажутся острые когти, облезлые шкуры и жёлтые клыки. И прежде чем Бирнамский лес пойдёт в поход на Дунсинан, нам придётся спасаться бегством. И вопли наши раскатятся далеко-далеко.

Так мы и готовились к общенациональному тестированию. На уроках миссис Бейкер — рисовали схемы предложений, у мистера Шамовича — решали примеры. Когда мы шли на математику, а параллельный класс — на родной язык, мы не предупредили их про шебуршение Сикораксы с Калибаном. Решили, что, если стена рухнет, мы непременно услышим. У мистера Петрелли мы зубрили про европейские страны: кто из них с кем граничит и кто что экспортирует. Меж тем в школе становилось всё холоднее, и к полудню пальцы наши задубели так, что карандаши вываливались из рук.

На большой перемене миссис Биджио вошла в класс с картонными стаканчиками на подносе. Сильно запахло шоколадом. Верно, ей стало стыдно за несюрпризные сюрпризы, которыми она потчевала нас перед Рождеством.

— Как я всё это разогрела, даже не спрашивайте, — сказала она миссис Бейкер. — Но, боюсь, мистер Гвареччи кое-чего недосчитается. Например, письменного стола.

Представляете?! В такой день она принесла нам горячий шоколад!

Миссис Бейкер засмеялась — настоящим, не учительским смехом — и села за стол, грея руки о стаканчик, который миссис Биджио дала ей первой.

А повариха пошла по рядам, и мы разбирали стаканчики с подноса, один за другим. Дуг Свитек попытался взять два, но миссис Биджио решительно и недвусмысленно наступила ему на ногу, и он тут же вернул один обратно.

Когда подошла очередь Мей-Тай, она не протянула руку. Даже головы не подняла.

А миссис Биджио не остановилась. Обошла все ряды и вышла из класса с одним благоуханным стаканчиком на подносе.

— Что ж, — сказала миссис Бейкер. — Продолжим разбор предложений.

Мы застонали.

— Давайте-давайте, — ободрила нас миссис Бейкер. — Пока сахар питает мозг.

Мы принялись работать, а она пошла между рядами. И поставила свой стаканчик на парту Мей-Тай. Может, кроме меня и ещё кто-то это заметил, не знаю.

Однако не думайте, что миссис Бейкер вскормлена милосердья молоком (это, кстати, из «Макбета») и возлюбила ближнего своего. Она даже не выпустила нас на перемену! Надо учиться, тест на носу!

К концу школьного дня облака подсобрали свои полоскавшиеся на ветру лохмотья, начали сгущаться и постепенно прогибаться, словно под увесистым грузом. Этот груз становился всё тяжелее, брюхо неба почти стлалось по земле — вот-вот прорвётся. И за пару минут до звонка прорвалось! Огромные мокрые снежинки повалили на обледенелые дороги — как раз в тот момент, когда школьные автобусы съехались на стоянку и водители принялись с опаской высматривать брата Дуга Свитека.

Перед тем как мы вышли из класса, миссис Бейкер зачитала нам объявление директора. Он прислал его на бумажке, поскольку радио без электричества не работало.

Завтра во всех школах штата состоится тестирование на соответствие учебным стандартам. Пропуск занятий допускается только по личному разрешению директора. Погодные условия не являются оправданием для непосещения школы.

Школа в любых условиях будет работать, и тестирование состоится.

Миссис Бейкер положила листок на стол. И посмотрела на слой снега, под которым уже скрылся зеркальный лёд.

— Что ж… — Она вздохнула. — До завтра.

Примерно так же попрощался с нами и мистер Петрелли: «Даже если вместо дождя и снега с неба упадут атомные бомбы…»

Уходя, я сообразил, что за весь день миссис Бейкер не сказала мне ни слова.

Да уж, ляпнул я вчера глупость.

* * *

До ночи ветер намёл на улицах сначала небольшие, а потом огромные, причудливой формы сугробы. Разобравшись со снегом, он набросился на дома: завывал, чуть не срывая карнизы и сточные желоба, и всё искал хоть малюсенькую лазейку — так ему хотелось проникнуть внутрь. Время от времени энергетическая компания Лонг-Айленда подкапливала энергию и давала ток. Тогда весь свет в доме вспыхивал сразу, у сестры начинало орать радио, а фонарь на улице освещал заваленную снегом дорожку: не пройти, не проехать. Потом свет снова вырубался, и мы оставались в холоде, со свечками.

Вы небось думаете, что мы, все четверо, сбились потеснее, накрылись одеялами и переживали зиму, как первые американские поселенцы: распевали песни и рассказывали друг другу всякие истории, греясь у костра — то бишь у камина? Ошибаетесь. И дело вовсе не в том, что в домах на Лонг-Айленде нет каминов, во всяком случае таких, у которых можно греться.

Наша семья коротала время так: каждые полчаса, когда обычно кончается один сериал и начинается другой, мама подходила к телевизору и несколько раз нажимала кнопку, пробуя его включить. Потом переводила на другой канал и снова пробовала включить.

— Думала, хоть этот работает, — говорила она.

После этого она ещё раз переключала канал и снова пыталась врубить телевизор. Не добившись результата, она уходила на кухню и — мало нам холода! — открывала там окно, чтобы мы не учуяли, что она курит. Мы притворялись, что не чуем дыма и не замечаем гуляющих по дому сквозняков. Только поплотнее заворачивались в одеяла.

Телефонные звонки приводили отца в ярость.

— Не могу поверить! — кричал он. — Эти горе-работнички уже спрашивают, приходить завтра или нет. Знают же, что у компании «Вудвуд и партнёры» срочный контракт! Подумаешь, снежку немного нападало. Они, видимо, не хотят у меня работать. Скатертью дорога! Я не магнат, чтобы платить бейсболистам по двадцать четыре тысячи долларов в сезон. Двадцать четыре тысячи — за Эда Крейнпула! Уму непостижимо! А завтра, глядишь, они и Тому Сиверу заплатят столько же! Да они просто сбрендили!

Сестра страшно, просто ужасно страдала по трём причинам. Первая причина для страданий — отсутствие электричества, поскольку, чтобы куда-нибудь выйти, она должна накраситься, а без света накраситься невозможно. Вторая причина для страданий (страдания, кстати, перечисляются по нарастающей) — опять-таки отсутствие электричества, поскольку в восемь часов, то есть именно сейчас, по телевизору начинался концерт группы «Битлз», и все люди в стране его увидят, все, кроме неё, и пережить это абсолютно невозможно, потому что Ринго Старр каким-нибудь образом узнает о её предательстве и никогда-никогда её не простит. Ну а в-третьих… Поскольку тестирование в старшей школе назначено на час позже, ей завтра придётся идти домой одновременно с младшим братом, тем самым, который играл фею в жёлтых колготках. Так вот, если этому брату дорога жизнь, пусть он лучше идёт по другой стороне улицы, подальше от неё, чтобы никто даже не заподозрил, что их связывают родственные отношения.

Короче говоря, песни первых поселенцев в нашем доме не звучали.

Снег валил всю ночь. К утру Лонг-Айленд стал похож на Аляску. На крайний север Аляски.

Но программу дня это никак не меняло. Да наступи новый ледниковый период, это ничего не изменило бы в день всеобщего поголовного тестирования. Так решил мистер Гвареччи. У сестры поутру заработало радио, и по нему объявили, что все школы сегодня работают. Хотя снегу за ночь нападало больше, чем за три предыдущие зимы, вместе взятые. Школьникам просто посоветовали выйти из дому пораньше, чтобы снегопад — надо же, его всё-таки заметили! — не помешал им попасть на тестирование вовремя.

Я честно вышел из дому пораньше и, по колено в снегу, двинулся к школе. Ветер всё так же завывал и бросался на меня, точно цепной пёс. Я шёл налегке — только с тремя тонко оточенными твёрдыми карандашами в кармане: тестовые бланки положено заполнять карандашом Т2. Поскольку электричества в городе по-прежнему не было, я надел специальное термобельё — длинные штаны и футболку, — а сверху ещё обычную футболку и свитер. И две пары шерстяных носков. До школы я добрался весь в поту. Зато не замёрзну на тестировании! Мне будет тепло и уютно, ну и пусть носки слишком толстые и пальцы не шевелятся — не беда.

Расчистить дороги ещё не успели, но на Ли-авеню уже выехало довольно много автобусов. Они увязали в снежной каше, образуя заторы. Брат Дуга Свитека снова прицепился к школьному автобусу и, счастливый, медленно ехал на нём прямиком в колонию. Он радовался жизни, а о моей жизни и не вспоминал, хотя на прошлой неделе вконец испоганил её раскрашенными газетными вырезками.

Когда он в очередной раз проехал мимо, цепляясь за автобус лишь одной рукой, что-то внутри меня перещёлкнуло, очнулось, проснулось — не знаю толком, как это назвать, даже не знаю, чувство это или идея. У пресвитерианцев это принято называть грешным помыслом. Только, пожалуй, на самом деле это — жажда мести. Потребность, что ли. Вот Малькольм и Дональбайн тоже думали о мести. Кстати, заметьте, я отлично помню имена сыновей короля из «Макбета». Когда брат Дуга Свитека поравнялся со мной в очередной раз, мой план уже обрёл вполне конкретные очертания. Я представил снежок, представил, как я его леплю, как наклоняюсь, зачерпываю рыхлый снег и леплю идеально круглый снежок, чтобы летел прямо, никуда не сворачивая. Я даже представил, как я на него плюю, несколько раз плюю, чтобы на нём образовалась гладкая ледяная корка.

Из-за угла Ли-авеню показался автобус.

Я всё это увидел заранее, совершенно отчётливо: вот я закидываю для броска правую руку и выставляю вперёд левую ногу, вот автобус проезжает мимо и сзади за него цепляется брат Дуга Свитека, вот я выпускаю снаряд, и в последнее мгновение враг поворачивается ко мне лицом, и снежок попадает прямо ему в нос. Как в десятку в тире.

Конечно, я не очень верил, что мой план сработает. Например, снежок может угодить в автобус. Или я вообще промажу. Или попаду, но не в лицо и не сильно, так что брат Дуга Свитека даже не заметит. Или его вообще на этом автобусе не окажется. Или я не решусь бросить снежок.

Но я бросил.

И всё произошло в точности так, как я себе представлял.

Честно.

Когда он стёр с лица снежную жижу, смешанную с моей слюной, и смог открыть глаза, чтобы посмотреть, кто осмелился на такую наглость, я уже вешал пальто на крючок в раздевалке. И чувствовал себя как Джим Хокинс на борту «Испаньолы», уводя её из-под носа у свирепых пиратов капитана Флинта.

Удавшаяся месть сладостна. Она сладостна вдвойне, когда тот, кому мстишь, не знает, кто именно ему отомстил.

К тестированию я приступил совершенно счастливый.

И пребывал в совершенно счастливом состоянии до большой перемены. Тесты я щёлкал как орешки: вписывал ответы один за другим в кружочки тремя тонко оточенными твёрдыми карандашами. В частях речи я разбирался почище Роберта Льюиса Стивенсона, а примеры на десятичные дроби пеклись быстро, как куличики в песочнице. С Фолклендскими островами я покончил в два счёта, а когда дело дошло до длинного текста про реку Миссисипи, я мысленно поблагодарил мистера Петрелли, который сделал эту реку частью моей жизни.

Во время большой перемены, когда все мы точили свои твёрдые карандаши, наконец дали свет. Грянуло дружное «ура». Батареи тут же ожили и забулькали, в них даже что-то застучало, словно мистер Вендлери колотил по трубам гаечным ключом. В классе резко потеплело. Вскоре исчез парок от нашего дыхания и от каждого произнесённого слова. И, судя по шуршанию, Калибан с Сикораксой отправились наверх, в своё логово за потолочными плитами.

Мы сняли пальто, шапки, перчатки и шарфы и приступили ко второй, словарной части теста. Составители насовали туда таких слов, которых не употреблял даже Шекспир.

Через какое-то время я снял свитер. От батарей уже пахло раскалённым железом. Они излучали настоящий жар, совсем как юго-западный ветер, от которого, если верить Калибану, всё тело покрывается волдырями.

Потом нам дали листы с заданиями по орфографии. В местах, где с проржавевших радиаторов слезла краска, металл приобрёл цвет пылающего закатного солнца.

Я скинул ботинки и одну пару шерстяных носков. Здорово, что можно наконец пошевелить пальцами. Данни сидел вообще босиком.

Так, теперь короткий раздел про римские цифры, а потом дроби. Обычные, не десятичные. Класс уже превратился в тропическую оранжерею. А на мне, напомню, было особо тёплое бельё, которое я надел, рассчитывая на двадцать пять градусов мороза. Я вспотел буквально весь, вплоть до ногтей. И цветом, наверно, уже походил на ржавую раскалённую батарею.

Переходим к глаголам несовершенного вида. Ага, есть! Это, доложу я вам, проще простого.

Только я скоро вырублюсь от жары. Мокрые от пота пальцы уже не держат карандаш, он скользит… И кружочков, в которые надо вписывать ответы, я уже не вижу, пот затекает в глаза.

Я поднял руку и попросился в туалет.

Миссис Бейкер взяла в руки «Руководство по проведению тестирования», присланное в школу вместе с тестами, и зачитала:

Учащимся не разрешается покидать своё место, пока они работают над определённым разделом теста.

Исключением является только ситуация, представляющая серьёзную опасность для здоровья.

Затем миссис Бейкер отложила «Руководство» и повернулась к батареям, которые прямо-таки излучали жар. Впору загорать.

Мне казалось, что моя ситуация точь-в-точь совпадает с той, что упомянута в «Руководстве»: моему здоровью грозит серьёзная опасность. Но не станешь же при всём классе объяснять, что просишься в туалет, потому что тебе надо снять… ну, в общем, то, что тебе надо снять.

К разделу, посвящённому структуре сложных предложений, мы приступили без паузы. Миссис Бейкер нам даже вздохнуть не дала. К этому моменту вся вода из моего организма уже испарилась и впиталась в немногие несинтетические части термобелья. Одежда чавкала от каждого движения, бумага под руками пропиталась потом и напоминала — и видом, и запахом — кукурузные хлопья, оставленные в молоке на целую ночь.

В половине третьего мы, наконец, сдали работы. Я боялся, что мои пропотевшие бумажки вообще расползутся по дороге и до учительского стола я их не донесу.

Мирил сдавала свои листы, белые, точно накрахмаленные, одновременно со мной.

— Ничего страшного, правда? — спросила она.

— Ерунда, — подтвердил Данни, натягивая носки.

— Ерунда на постном масле, — сказал Дуг Свитек.

Тест показался простым даже Дугу Свитеку!

— С тобой всё в порядке? — встревоженно спросила меня Мирил.

— Теперь все желающие могут сходить в туалет, — объявила миссис Бейкер.

Я первым выбрался из класса, чавкая на каждом шагу. В холле сразу стало легче: тут нет батарей. Моё тело постепенно переходило из жидкого в слегка желеобразное состояние, набирало скорость, и последние метры я бежал, хотя правилами Камильской средней школы это строжайше запрещено. Бегать по школе грех — такой же, как гордыня, зависть и гнев. Я ворвался в туалет, срывая на ходу верхнюю футболку и воображая, как сейчас скину насквозь промокшее нижнее бельё.

В туалете толпились восьмиклассники. Все курили.

Брат Дуга Свитека, прислонившись к раковине, дымил как паровоз.

— Вот этот, — произнёс один из его приспешников, указав на меня.

— Этот? — повторил брат Дуга Свитека, бросил на пол сигарету и наступил на неё огромным ботинком. Похоже, дал мне понять, что со мной будет то же самое.

Потом он подошел и, выставив вперёд палец, ткнул меня в грудь. Ощутимо ткнул, несмотря на термобельё. И произнёс:

— Ты запулил в меня снежком?

— Когда? — спросил я. Это тактика такая. Иногда потянуть время даже полезнее, чем сразу всё отрицать. Но в этот раз не сработало.

— Ты. — Он опять резко ткнул меня в грудь, выдавив из толстой ткани мой пот. — Покойник. — Он ткнул меня ещё сильнее и вытер мокрый палец о свою рубашку.

Знакомая, однако, угроза. Меня снова хотят убить. Я представил, каково было шекспировскому Банко. В моём воспалённом, залитом потом мозгу он возник прямо здесь, в школьном туалете, исколотый, изрубленный, совсем потерянный, но он всё силился меня о чём-то предупредить.

— Покойник, — повторил брат Дута Свитека.

Я попятился к двери. А брат Дуга Свитека не сводил с меня маленьких крысиных глаз.

Я вернулся в кабинет миссис Бейкер и, чавкнув, сел за парту.

Пади на вас все жабы, гады, чары Сикораксы!

— Тебе лучше? — спросила Мирил.

— Лучше всех, — бодро ответил я.

* * *

На улице по-прежнему шёл снег, но сильно потеплело, и снежинки понимали, что им уже полагается быть дождевыми каплями, но не успевали вовремя растаять. Зато когда они, влажные, попадали на снег, выпавший раньше, на нём образовывалась настоящая наледь. Миссис Бейкер хмурилась, глядя в окно. Я понимал, что она думает о том, каково будет школьным автобусам ехать по этому бутерброду — сверху ледяная корка, под ней снег, под ним снова лёд. Возможно, она заодно думала, каково придётся ей самой, как будет заносить на этом бутерброде её машину.

Последние полчаса учебного дня, после общего тестирования, ученики Камильской средней школы провели по-разному. Одни учителя отвели это время для чтения — народ читал кто что хочет или рассказывал байки. Другие учителя вообще устроили чаепитие и принесли в класс воздушные пирожные с кремом.

Но миссис Бейкер, как известно, праздники ненавидит. Она заставила нас открыть «Родной язык для нас с тобой». И мы начали изучать новый параграф: «Нестандартные формы глаголов». Сосредоточиться было трудно, почти невозможно: я до сих пор чувствовал на себе взгляд крысиных глазок брата Дуга Свитека. Да и мокрый я сидел, насквозь мокрый. Но миссис Бейкер меня и не вызывала. Даже когда я поднимал руку. Даже когда я во весь голос завопил, что могу объяснить, что отличает правильный глагол от неправильного.

Уф-ф-ф… наконец прозвенел звонок.

Я вышел из класса, высматривая, не подстерегает ли меня брат Дуга Свитека. В голове так и тикало: ты-покойник-ты-покойник-ты-покойник. Не встретив врага в коридорах, я добрался до вестибюля, пройдя под высокой аркой, где на недосягаемой для мистера Вендлери высоте до сих пор красовалась фотография Ариэля в жёлтых колготках. И в глубинах моей души снова засвербила жажда мести. Главное — не терять бдительности. Где он, тот, кому надо отомстить? Пока не видно. На улице меня окутал холодный воздух, он хлынул через незастёгнутое пальто внутрь, под две футболки, и моё пропитавшееся потом термобельё мгновенно остыло, а заодно остыло и разгорячённое тело. И пылающее лицо.

— С тобой всё в порядке? — с подозрением спросил Данни Запфер.

— Всё зашибись, — ответил я. Вполне честно, без лукавства.

Я бодро пересёк школьный двор и вышел на Ли-авеню. Судя по всему, брат Дуга Свитека уже отправился домой. У ворот буксовали автобусы, а мистер Гвареччи стоял у забора и неодобрительно взирал на их попытки. А может, он стоял там, чтобы кандидаты в колонию для несовершеннолетних преступников не смогли уцепиться за бампер. Но кандидатов в поле зрения не было.

Сдаётся мне, мистер Гвареччи этому обстоятельству только радовался. Ему хватало того, что на другой стороне улицы стоял репортёр «Городской хроники» и снимал, как автобусы, проехав несколько метров, начинают буксовать, фонтаном откидывая снег из-под колёс, и выделывают такие зигзаги, что с их жёлтых крыш слетает снег. А после встают как вкопанные и никак не могут снова сдвинуться с места.

Когда я добрался до первого перекрёстка, автобус за моей спиной начал фырчать и трещать, как мотоцикл без глушителя. Он пытался набрать скорость и одновременно объехать машину миссис Бейкер, которая медленно-медленно выезжала со стоянки. Всё, что случилось дальше, случилось именно из-за этого.

За три секунды.

Сам я всего не видел, потому что снег пошёл гуще и лепил прямо в лицо.

Но, как мне потом рассказали, выглядело это так.

Я дошёл до перекрёстка. Брат Дуга Свитека и другие кандидаты в колонию ждали на другой стороне улицы. Стояли плотно, по-военному, сомкнув ряды. Они уже прицелились: левая рука вытянута вперёд и указывает на цель, то есть на меня, а в правой руке у каждого снежок — огромный, как шар для боулинга. Фонари на улице уже горели, их желтоватый свет прорезал серую сумеречную мглу и падал на блестящие, обледенелые бока снежков.

Во всяком случае, надеюсь, что снежки казались жёлтыми именно из-за фонарей.

Думаю, на оценку ситуации у меня ушла секунда.

В следующую секунду допотопный двигатель школьного автобуса затрещал, точно пулемёт, и автобус боком заскользил к перекрёстку. На красный свет. Его зад проехал мимо меня, вертясь то так, то эдак, я успел заметить в окне лицо Данни. Испуганное, но счастливое. На следующий день он мне рассказал, что в жизни не слышал, чтоб водитель школьного автобуса так матерился.

Подтверждаю, я тоже краем уха кое-что расслышал. Хотя водитель — женщина, между прочим.

Тут наступила третья секунда. Я отвернулся от автобуса — посмотреть, что делают брат Дуга Свитека и его преступная шайка. Но не успел. Потому что автобус вынесло на зебру, а по ней, уже посреди улицы, ни на кого не глядя, замотав шарфом уши и голову, потому что берегла от влаги свои южнокалифорнийские волосы, шла моя сестра.

Шла на час позже, потому что тоже сдавала тесты.

Я бросился вперёд.

Помню, заскрежетали тормоза, кто-то закричал: «Мистер Вудвуд!», а сестра закричала: «Ой!», потому что я врезался в неё с разбегу и успел отпихнуть в сторону из-под скользящей махины автобуса.

Помню, как она откатилась в сугроб у тротуара, но это я видел уже не боковым зрением, а сверху, метров с полутора, так как в этот миг меня задел задний бампер автобуса — задел как раз то место, на котором Ариэль носил перья, — и дальше я пересекал Ли-авеню уже по воздуху.

Приземлился я в сугроб возле булочной Гольдмана.

Открыв глаза, я увидел лицо сестры. Лицо мистера Гольдмана. И, чуть дальше, лица брата Дуга Свитека и его дружков. Ещё лицо женщины — водителя автобуса. И лицо Данни. Лицо мистера Гвареччи. Ближе всего — лицо миссис Бейкер. Она приподняла мою голову.

— Холлинг, болит что-нибудь? — спросила она.

— Другая часть тела. Не та, которую вы держите.

Сестра заплакала.

Да-да, по-настоящему.

— Холлинг, — сказала она, — ты спас мне жизнь.

— Не драматизируйте, это лишнее, — остановила её миссис Бейкер. — Подставьте руки, чтобы голова у него не лежала на снегу, а я подгоню машину.

Становилось холодно. Мой пот в утеплённом бельё постепенно превращался в лёд. Я заёрзал.

— Вроде ничего, двигаюсь.

— Срочно надо в больницу, — сказал мистер Гвареччи. — Нас отвезёт миссис Бейкер. А пальцами на ногах шевелить можешь?

Ну разумеется, нет! Как шевелить пальцами в толстенных шерстяных носках?

— Нет. Но со мной всё в порядке.

Подъехала миссис Бейкер.

— Помогите ему сесть в машину, — велела она брату Дуга Свитека. — И вы помогайте, — скомандовала она остальным малолетним кандидатам в колонию.

Они окружили меня плотным кольцом.

— Миссис Бейкер! — взмолился я.

— Спокойствие, — произнесла она.

И брат Дуга Свитека со товарищи дружно подняли меня из сугроба и, аккуратно пройдя по льду, уложили на заднее сиденье машины. Рядом со мной сел мистер Гвареччи. Он придерживал мою голову, хотя болело у меня совсем в другом месте.

На переднее сиденье села сестра, и мы — лёд не лёд — помчались по Ли-авеню к больнице. Притормозили только раз: высадили сестру около нашего дома, чтобы она сообщила маме, куда меня везут. Перекрёстки миссис Бейкер проезжала, не останавливаясь на светофорах, просто непрерывно гудела, и все расступались. Поворачивала резко, и под конец машину всё-таки занесло, так что мы едва не задели крылом подъезд приёмного покоя.

Туда я, прихрамывая, вошёл сам, но мистер Гвареччи вёл меня под руку.

Объясняя, где у меня травма, миссис Бейкер испытывала явные затруднения. Тут ей и Шекспир не помог. В конце концов она сказала «мягкое место», и медсестра понимающе кивнула.

— Вы — отец? — спросила она мистера Гвареччи.

— Я — директор школы.

— А вы, должно быть, его мама? — Медсестра перевела взгляд на миссис Бейкер.

— Я его учительница. Наверно, для точного диагноза нужен рентген таза?

— Я сообщу врачам о ваших диагностических планах, — ответила медсестра. Она явно пошутила. У них ведь свои шутки, похлеще учительских. — В любом случае, прежде чем что-либо предпринять, мы должны пообщаться с его родителями.

Мистер Гвареччи отвёл меня обратно в зал, где люди ждали приёма. Там миссис Бейкер составила рядком три стула и уложила меня со словами:

— Лежите на боку и не шевелитесь. Я позвоню вашему отцу.

Пока она ходила, мистер Гвареччи стянул с меня обувь, чтобы я смог шевелить пальцами, и даже — Бог его ведает где — нашёл одеяло.

Миссис Бейкер вернулась мрачная.

— Ваш отец поговорил с регистрационной сестрой по телефону и дал согласие на все необходимые обследования и процедуры. Он сказал, что, поскольку тут всё под контролем, он не видит необходимости в своём присутствии. Он подъедет, как только освободится.

Поправив на мне одеяло, она села рядом с мистером Гвареччи.

Мы ждали, ждали, ждали… Судя по всему, травма «мягкого места» не требует особо скорой помощи. В приёмный покой привозили куда более серьёзные случаи. Уже совсем стемнело, а мы всё ждали. Пришла медсестра, включила стоявший в углу переносной телевизор. Сначала по экрану побежали полосы, а потом появилось лицо Роберта Кеннеди, который объявил, что непременно выставит свою кандидатуру против действующего президента Линдона Джонсона, потому что военную политику нынешнего правительства терпеть дольше невозможно. Потом заговорил Уолтер Кронкайт, с лицом — серьёзнее некуда, и доложил о последних событиях во Вьетнаме. Показали фотографии: американские солдаты прорубают путь сквозь джунгли; американские солдаты поймали вьетнамского шпиона; американские солдаты стоят возле запасов провианта.

В зале было очень тепло, даже душно, к тому же я лежал под тяжёлым одеялом. Термобельё на мне оттаяло и снова начало греть. Я зевнул.

— Наверно, я сейчас засну, — пробормотал я, чтобы слышала миссис Бейкер.

Но она не ответила. Странно. Я с трудом повернулся — вы когда-нибудь поворачивались только верхней частью тела, потому что с травмой задницы иначе нельзя? — и увидел, что миссис Бейкер стоит у телевизора, прижав руки к лицу Она вглядывалась в картинки, словно искала кого-то знакомого.

Того, о ком тревожится. За кого боится.

Кого любит.

И мы с мистером Гвареччи не стали её больше окликать.

Вскоре за мной пришла медсестра и действительно отвела на рентген таза. Ужасно неудобное и стыдное мероприятие. Вам такое делали? Потом мы снова ждали, и наконец вышел доктор. Он сообщил, что с костями всё в порядке. Что ягодичные мышцы — вот оказывается, как это по-научному называется! — поболят ещё недельку, что синяк сначала побагровеет, потом позеленеет, но это не страшно, потому что там только мягкие ткани. Миссис Бейкер осталась подписывать какие-то бумаги, а мистер Гвареччи сам надел на меня обувь, довёл до машины, уложил на заднее сиденье и укрыл одеялом, которое взял с собой. Чтобы я не простыл. Потом вышла миссис Бейкер. Мистер Гвареччи сел с ней рядом, впереди, и мы поехали домой. Они вместе проводили меня до двери Идеального дома.

— Спасибо большое, что довезли его, — сказала мама. — В такую погоду так трудно вести машину.

И я похромал на кухню, ужинать. Ужинал я теперь стоя.

На столе лежал свежий номер «Городской хроники».

Я, Холлинг Вудвуд, красовался на первой полосе — летел по воздуху, почти параллельно земле, над перекрёстком Ли-авеню и Главной улицы. Значит, всё это правда. Я летел. На подписи под фотографией значилось:

Герой нашего города Холлинг Вудвуд взмыл в небо, чтобы спасти сестру.

Сестра тоже попала в кадр. Не целиком. Только задница.

* * *

Насчёт «поболит» доктор оказался прав. Как менял цвета мой синяк, сказать трудно, толком не посмотреть. Уж очень больно было поворачиваться. Ну да ладно, терпеть можно. Особенно потому, что, когда я в понедельник пришёл в школу, вся она была облеплена фотографиями Холлинга Вудвуда, героя нашего города, летящего на помощь сестре. Кто потрудился их повесить, не знаю. Но налепил он их везде: на шкафчики восьмиклассников, на потолки, в мужской туалет и в женский тоже, на питьевые фонтанчики, на двери всех классов, на пожарные выходы, на площадки между этажами, на арки в вестибюле и даже на баскетбольные щиты в спортзале.

Представляете, идёшь по школе, по своей родной Камильской средней школе, и все тебе улыбаются! Потому что рады тебя видеть!

Идёшь себе, как Макдуф с головой Макбета. Идёшь, чтобы показать её Малькольму — помните, кто это? Ага, один из сыновей короля. И все кричат ура. Потому что это значит, что королём теперь станет Малькольм. Зато сам Малькольм думает в эту минуту о другом. О том, что ему больше не нужно никому мстить.

Потрясающий у меня получился день. Верите?

* * *

У Тома Сивера тот понедельник тоже получился удачным. «Метсы» объявили, что заплатят ему в следующем сезоне столько же, сколько Эду Крейнпулу.

Двадцать четыре тысячи!

Уму непостижимо!

Февраль

В первую пятницу февраля отец пропустил и Уолтера Кронкайта, и новости на канале Си-би-эс, поскольку в этот вечер его чествовали в Киванис-клубе как Бизнесмена года и он с самого утра готовил благодарственную речь. Честно говоря, к торжествам мы готовились целый день всей семьёй, поскольку мама и сестра должны были прийти туда в длинных платьях, а мы с отцом — в смокингах. Смокинг — штука ужасно неудобная, да ещё носить его надо с какими-то дурацкими разлапистыми туфлями, к которым моя ступня совершенно не приспособлена.

Большую часть времени сестра потратила на нытьё. Особенно её не устраивала идиотская фиолетовая орхидея, которую Киванис-клуб прислал лично ей — прикрепить на плечо. Нам всем прислали по цветку, нам с отцом — белые гвоздики, которые надлежало прицепить на лацканы пиджаков. Я пытался успокоить сестру, доказывал, что белая гвоздика ничем не лучше фиолетовой орхидеи, но это не помогало. Тогда я напомнил про жёлтые колготки с перьями на заднице, которые мне пришлось надеть на спектакль. Ведь они намного хуже фиолетовой орхидеи, правда? Но сестру это почему-то не утешило. Скорее наоборот.

Ну а когда отец сказал, что раз она — дитя цветов, это её шанс, сестра вообще распалилась не на шутку.

— Ты насмехаешься над всем, во что я верю! — заявила она отцу.

— Убери волосы с лица, — сказал он в ответ.

И сестра отправилась наверх, в ванную, — убирать волосы с лица.

Я пошёл следом.

— Взяла бы свою орхидею и спустила в туалет, — посоветовал я.

— А ты почему свою гвоздику не спустишь?

— Может, и спущу.

Она кивнула на унитаз:

— Приступай.

Но до этого дело не дошло.

Потому что в этот миг до нас донеслись грохот и утробные стоны рояля — в Идеальной гостиной рухнул свежеотремонтированный потолок. Слоистая штукатурка раздробила крышку рояля, вспорола пластиковую упаковку на стульях, раздавила искусственные тропические цветы, сорвала со стены и вдребезги разбила огромное зеркало. Сверкнув напоследок, осколки перемешались со штукатуркой и бетонной пылью, и всё это стало оседать и въедаться в обречённый, не подлежащий спасению ковёр.

Мы, все четверо, смотрели на это из прихожей, вдыхая тяжёлый, мерзкий запах плесени.

Если бы члены жюри Коммерческой палаты услышали всё, что говорил отец в эту минуту, они бы, скорее всего, передумали и не выбрали его Бизнесменом года, потому что одно из требований касается деловой этики, то есть уважительного стиля деловых отношений, который надо соблюдать в нашем городе. А о какой этике речь, когда отец, побагровев от ярости, орал, что плотника и штукатура, которые чинили наш потолок, он сотрёт в порошок и поубавит количество халтурщиков в этом городишке. При этом он неистово, в клочья, рвал свою гвоздику… Наверно, лишившись своих дукатов, Шейлок повёл бы себя точно так же. Просто у него не было гвоздики.

К счастью, ни плотников, ни штукатуров в тот вечер в Киванис-клубе не предвиделось.

Ехали мы всю дорогу молча, а когда шли по дорожке к входу, я вынул из петлицы гвоздику и отдал отцу. Он её взял, по-прежнему молча, и пока мама засовывала гвоздику ему в петлицу, я, скосив глаза, показал сестре на свой пустой воротник и ухмыльнулся.

Она усмехнулась в ответ, а потом, улучив минутку, сбегала в туалет и вернулась оттуда без орхидеи. И с милой улыбочкой шепнула мне:

Страницы: «« « 4567891011 » »»