Ликвидатор. Книга вторая. Пройти через невозможное. Исповедь легендарного киллера Шерстобитов Алексей
Если каждую из личин угадать и хоть чуть польстить ей, можно легко научиться управлять человеком - говори ему только то, что он хочет слышать, или дай ему спасти себя хотя бы на вечер, и перед тобой откроется то, что может пленить навсегда. Достаточно одной слабости, не вовремя проявленной, и сильного и выдающегося можно подцепить и сыграть «на слабо».
Были те, которые не могли быть просто рядом со «светилом», но требовали всем своим естеством большего. В них тоже нуждались, потому что вести большое «стадо» постоянно голодных хищников, и опасно и пагубно, но делать это проще, если среди них есть свои вожаки. Остаётся только устроить их зависимость от себя и убедить в опасности, в случае отсутствия собственной персоны, страхуя посягательство на свой «трон». Их было меньше, но, по странному стечению обстоятельств, они были сильнее сидящих наверху, и по тому же странному стечению обстоятельств, они обладали ещё одним качеством — преданностью.
По логике вещей, на место Гриши пришли более выдающиеся, которые должны были заместиться ещё лучшими. Так и произошло бы, как бывало, когда гибли предшествующие, но судьба лучше знает, что делать.
Время шло, многое менялось, спираль времени для нас закручивалась внутрь, чтобы позже раскрутиться воине. Олег, видя, что не только он, но и окружающие, поверили в него, достиг состояния, о котором я прочитал позже у Силуана Афонского — о влияние гордыни на рассудок: «Я исследовал всё, и нигде не нашёл большего себе, следовательно я — Бог». Если не ошибаюсь, это девиз одной из ранних школ философии в Элладе.
Отдадим должное способностям Пылёва младшего: интуитивно чаще делая правильный выбор на сегодняшний день, чем решая проблемы и находя выходы, обеспечивался лишь только сегодняшний день. Тем самым день завтрашний всё больше и больше представлял собой чёрную дыру, засасывая всё окружение, включая не только ребят, но и их родственников.
В начале 90-х я помню его, как казалось тогда, неплохим человеком, хотя мои наблюдения были поверхностны, прежде всего — из-за единичных встреч, при которых личных бесед, разумеется, почти не велось. Был ли он действительно таким или изменился, почувствовав вкус денег и власти, а позже прибавив к этому и страх их потери, ответить сейчас я не могу.
Андрей
Дураков подчини и эксплуатируй, умных и сильных старайся сделать своими союзниками, но помни, что те и другие, должны быть твоими орудиями, если ты в самом деле умнее их, будь всегда с хищниками, а не с их жертвами, презирай неудачников, поклоняйся успеху.
КнязьТалейран
Андрей Пылёв, старший из братьев, — если и не полная противоположность младшему, то во многом отличная личность, и личность сильная. Но если в Олеге выражены качества ведущего, причём безоглядно и слепо, то у старшего — скорее ведомого, но думающего и осторожного. Ему не нужны поклонения со стороны, хотя и их было достаточно, но, в случае чего, он мог находиться и в одиночестве от соратников. Правда, со временем он перестал обслуживать свои потребности сам и, в конце концов, даже забыл, как заваривать чай, отдав всё это в руки супруги, иногда беспомощно ожидая, когда сварят кашу и подадут ложку, так как даже не знал, где они хранятся. Впрочем, для современного мужчины это причуда, встречающаяся достаточно часто.
С юношеских лет думая о карьере отнюдь не криминальной, а в силовых ведомствах, он имел мечту о службе в КГБ и, как трамплин, выбрал срочную службу в пограничных войсках, где был выделен командованием и отмечен за неоднократную поимку нарушителей границы.
Всё складывалось неплохо, поданные документы на поступление в Высшую школу приняли, но вдруг арестованный и осуждённый братец «запятнал» биографию, и с мечтой пришлось расстаться. Пустое место заполнила профессия мясника, работа столь же трудная, как и выгодная, приносящая неплохой доход и обширные возможности, которым пользовался и Олег, уже освободившийся на тот период, забирая излишек мяса в «крышуемый» им ресторанчик. Потихоньку сложился коллектив, к которому со временем примкнул и Андрей. Как это произошло, для меня и по сей день тайна. Команда эта выковала из своих членов будущих «главшпанов», успешно позже соперничающих друг с другом, многие — вплоть до гробовой доски. И на сегодняшний день братья — чуть ли не единственные, кто остался жив из того сплочённого содружества, весело разъезжавшего по предместьям «Медведково» и «Бибирево» на стареньком «Москвиче» — «каблучке», перед подъездом которого закрывались палатки и разбегались торговцы. Ну, а кто не спрятался, тот сам виноват.
Характер сильный, но податливый, а разум совсем не кровожадный, избегающий лишнего кровопролития, но неё же признающий его необходимость в некоторых случаях. Как мне кажется, жизнь в отрыве от родины (если мне не изменяет память, с 1995 года) создала несколько ошибочное представление о состоянии дел в России, чем умело пользовались и Олег, и Таранцев, и даже «Ося», сподвигая его на всякого рода некорректные решения. Со временем он стал считать себя бизнесменом, причём удачливым и состоявшимся, хотя, думаю, что понимал: бизнес этот держится на крови и страхе, а не на его талантах. Последнее, пожалуй, можно назвать лёгкой манией, как и его убеждённость в том, что перед законом он чист, и именно поэтому не хотел переходить под закат своей «карьеры» на нелегальное положение, в шутку оправдываясь, что без семьи умрёт с голоду, нуждаясь в обслуживании.
Личное отсутствие плодило часто ложные и преувеличенные доклады и несанкционированные действия тех, кто раньше вздрагивал от одновременного посещения двух родственников. Причина же была в элементарной некомпетентности босса и чрезмерной, вынужденной доверчивости.
Я не был ни разу свидетелем решений, принятых троицей: «Ося», Андрей и Олег, да и троица вряд ли была. Лишь слышал и получал их последствия в виде указаний, просьб и общих повествований. Не могу так же сказать, что все трое были в курсе всех планов, хотя, возможно, и общих. Почему возможно? Потому, что у каждого на эти планы были свои виды, и уж точно планы Олега и Андрея с «Осиными» могли разниться и разнились.
Общность, союзность и совместная заинтересованность только на словах могут быть равны. Что точно соблюдалось — это ранее оговоренные доли, хотя и здесь иногда возникали некоторые изменения, скажем, из-за затрат, амортизации, изменения себестоимости, количества учредителей, разумеется, всевозможных непредсказуемых катаклизмов, что бывало - от дефолта, до гибели одного из участников, или якобы из-за этого. Суммы падали, а объяснения о их уменьшении, по всей видимости, находили своё удовлетворение.
Полагаю, что со временем отношения между «Осей» и братьями не распределились по ответственности каждого из них за свой сектор, как принято у нас: Андрей — за финансы и связи, Олег — за всякого рода «военные действия», — так как у Буторина была своя, достаточно развитая инфраструктура, самодостаточная и способная решать любые задачи. В этом смысле организованного сообщества, предъявленного нам на суде, в виде статьи 210 УК РФ, я не вижу. Но, в связи с принятыми предложениями инвестиций в общие проекты, возникали и общие интересы, так же, как пользовались связями, которых недоставало у себя, услужливо предоставленными «партнёрами». Так же «у партнёров» пользовались и услугами всякого рода не конфиденциального плана, в случаях, когда это ныло удобнее. Всё бы ничего, и даже звучит приятно и презентабельно, если бы не привычка решать некоторые проблемные вещи с помощью, ну совсем уже, неприемлемых для закона методов.
В свете сказанного, думаю, что общение между «Осей» и Андреем проходило гораздо чаще, но касалось, п основном, деловых тем. Зная последнего, убеждён: Пылёв старался всеми силами обходить острые силовые иопросы, ссылаясь на Олега и, скорее всего, достигнув (оглашения, в случае необходимости, предлагал сводить начальствующих более низкими звеньями, скажем: «Пусть Вася позвонит Пете, и пусть нюансы обговаривают сами». Тем самым вроде бы самоустраняясь и не совсем находясь в курсе происходящего, тем более что курировать эти вопросы взялся с нашей стороны Олег, поэтому всё автоматически перетекало после подобной фразы и созвона Васи и Пети под контроль младшего Пылёва.
Но всё же в некоторых случаях, понимая необходимость принятия экстраординарных мер, Андрей выносил проблему на общее обсуждение, преподнося это как необходимость принять решение, заведомо понимая, какое решение будет принято.
С другой стороны, ему не оставалось ничего иного, ввиду невозможности предпринять иное по простой причине недоразвитости нашего «профсоюза» и «недоделанности» его как финансовой структуры, а так же из-за низкого уровня людей, пытавшихся им руководить. Я не говорю здесь о профессионалах в банковской или юридической и финансовой сферах, а о тех, кто пытался себя поставить на одну доску с ними. Нужно понимать, что именно они, в том числе и частично включая «Русское золото», пытались определить и подтолкнуть дело в нужном, как им казалось, направлении, думаю, не особенно прислушиваясь к тем или иным предложениям, так как при осуществлении этих предложенных мероприятий, вложения этих финансовых средств и схем, они: а) вряд ли могли их понять, б) вряд ли могли проконтролировать предлагаемое. Итак, Андрей был Злейшие друзья сдерживающим фактором, и кто знает, скольким пришлось бы ещё расстаться с жизнями, если б не его взвешенный подход, хотя и он под напором иногда давал сбои. Но к тому времени я был уже совсем другим человеком и совсем в другой ситуации, а после предложения «убрать» главного опера и человека, возглавляющего следственную группу, ведущую дело нашего «профсоюза», почти перестал с ним общаться, хотя, не скрою, кое-что предпринимал и через некоторое время знал, как выглядят эти господа, и где их можно найти — понятно, ради своей же безопасности. Как-то их нетерпение встретиться со мной не вызывало ответного желания у меня.
Заметим, что старший Пылёв, если бы и осмелился одуматься об убийстве людей, возглавляющих оперативные и следственные действия, то вряд ли решился бы что-нибудь принять сам из-за понимания, что это в конечном итоге, как минимум, ни к чему не приведет, — появятся новые люди, и не факт, что худшие, а главное — с большим желанием найти и, теперь уже, отомстить за своих.
Но факт оставался фактом, хоть я и получил указание из его уст и направление вектора, где искать, но исходило оно, думаю, не от него, а от Буторина, который вряд ли питал иллюзии в отношении себя после задержания и всеми возможными методами пытался его избежать хотя Бы сегодня, не задумываясь о завтрашнем дне.
По всей видимости, подобными мыслями обуславливается его поведение и во время экстрадиции ровно на полгода, произошедшей в самом начале века. Поведение то в отношении следственной группы было дерзким и предостерегающим, видимо, подкреплённое уверенно-| гью моей и, возможно, еще чьей-то «работы» в этом направлении. Во всяком случае, вероятно, имея в виду его настоящую экстрадицию на Родину, которая тогда казалась невероятной, у него часто вырывались вместо ответе фразы: «Вы до того времени ещё доживите…».
Каким тогда ему казалось грядущее, мы можем только предполагать.
Желание Андрея ничего не менять внутри инфраструктуры и привело к краху. А произошедшее в конце-концов, задержание братьев уменьшало и мои шансы. Хотя всё, что нужно было сделать мне — оставить семью. Но это было всем, что у меня имелось, и я решил пожить как человек, сколько будет отмерено. В отличие от братьев, у меня было совершенно чёткое понимание долгов перед законом, которые могли, с большой долей вероятности, привести к распылению всех надежд, да и самой жизни, ведь подавляющее большинство статей Уголовного кодекса, которые могли ко мне применяться, статьи «расстрельные». Наверное, я был единственный, не строящий иллюзий и готовый ко всему, «чахнущий», как «Кащей» над златом, над своей семейной идиллией, понимая её возможную временность. Правда, имелась ещё одна уверенность, которая позволяла быть более менее спокойным, — я был уверен, что, скорее всего, не переживу задержания и получу пулю во время его проведения. Да и привитая с детства привычка не отказываться от принятого решения тоже сыграла свою роль. Но были и кое-какие мысли, иногда находившие подтверждение у куратора — «покупателя».
Так что причины оставаться в семьях и у Андрея, и у меня были, хотя и несколько разные, что не особенно повлияло на дальнейшие события и срок.
Моё отношение к старшему Пылёву было, скорее, уважительное — возможно, и из-за умения обустроить свою жизнь, и за чисто человеческие характеристики. При встрече он был всегда расположен к собеседнику, уважительно относясь к нему и не позволяя себе унизительных выпадов и, тем более, оскорблений. В его доме царили тишина и спокойствие, охраняемые заботливой хозяйкой, которой он, казалось, подчинялся беспрекословно, хотя, думаю, это было всего лишь одним из правил. От него не исходило никакой видимой опасности, с ним я знал, где и кого остерегаться, будучи козырем его и to брата, благодаря чему и мог позволить себе несколько больше других.
Никогда я не смог бы убедить Олега в отсутствии опасности, исходящей от моей гражданской супруги, в те дни, когда насильно увёз её на Канарские острова. И если бы не Андрей со своей разумностью, быть бы кровопролитию. Хотя, возможно, это был обыкновенный рационализм, замешанный на здравом смысле. Но все же проблема улеглась именно благодаря ему.
Есть, правда, ещё одно предположение. Думаю, что, скорее всего, здесь не могло обойтись без диалога между братьями. Чётко понимая, что эта женщина не просто увлечение, а роковое вклинение в мою жизнь, а значит - слабое место, на которое можно нажать в нужный момент, — напрашивался вывод: такая слабость не только выгодна, но и нужна им. Мне же это оставляло ещё меньшее место для маневра, представляя узкий перешеек, да и то в виде лезвия.
Андрей обладал умением убеждать и доказывать аргументировано, а, не пуская в ход ссылки на силу и безысходность, как брат. Приятный, начитанный собеседник, с некоторыми нотками сожаления в разговорах о прошлом, об упущенной в юности возможности пойти другим путём. Такое же, как и у меня, да и, наверное, как и у многих из криминала, в некотором роде патриотическое переживание о судьбах России, помноженное на неплохое знание истории, со здоровым национализмом — кстати, нормальным и неотъемлемым чувством любой нации, которое вот уже 150 лет цинично хается всеми, кем угодно, если относится к нации русских. При всём притом не надо путать его с нацизмом или шовинизмом. У любого нормального человека национализм в крови, таковым являюсь и я, что ни разу в жизни еще не помешало, ни только мне, но и окружающим.
Подарки от Андрея, причём всем без исключения, носили характер «от всей души», и никогда «потому что девать некуда».
Очень хорошо относился и буквально содержал своих ребят, 4–5 человек, постоянно бывших с ним и его семьёй. И, может быть, в характеристике его как обычного человека, без учёта специфики его деятельности, был только единственный минус, правда, минусом в наше время не считающимся — признание первенства в своём существовании комфорта превыше всего остального.
Очередное отступление о главном
…Расположившись в номере отеля, в этот раз в гордом одиночестве — поездка быстрая и деловая, — зачем-то понадобился шефу.
В одиночестве всегда есть о чём подумать, порассуждать с самим собой, проанализировать состояние души, дел, поразмышлять о перспективах, спокойно, с расстановкой, подумать о близких, любимых тобой людях.
Встреча с Андреем, ради которой я сюда приехал, должна была состояться вечером, времени навалом, а душа просила свежего воздуха, открытого пространства и природы…
…Все пляжи в Испании принадлежат государству, и поэтому прибрежная полоса не перегорожена заборами и доступна каждому. Приезжая сюда по утрам, я наслаждался бегом по песку вдоль кромки моря, пробегая по к 10 километров, овеваемый свежим утренним ветром. Лежалось всегда легко, даже, несмотря на сыпучую дорожку. Отдалённое по наслаждению ощущение появлялось и от пробежек по грунтовой дороге к усадьбе, проходящей по пересечённой местности в Калужской области. Здесь и там — полная пустота, при преодолении которой казалось, что любое живое существо здесь лишнее. Появление его нарушало идиллию, но если это был такой же бегун, то поравнявшись с ним или с ней, я видел в глазах, казалось, такое же чувство. Невольно отметив одинаковость выражений, мы улыбались и кивали головами в так солидарности, посылая приветствие каждый на своем родном языке.
На сей раз вентилировать лёгкие не хотелось, да и уже стояла полуденная жара, так что одев льняные брюки и рубашку, и нагрузив переносицу очками от солнца в серебряной оправе, которые мне очень нравились (кстати, подаренными Андреем после моего возвращения из Киева), я спустился вниз и отправился в сторону, куда сами несли ноги.
Мокасины то и дело наполнялись песком, в конце-концов я снял их, и то обжигал пятки о раскалённый песок, то остужал их в пенящейся затухающей волне. Брюки намокли, как и почему-то длинные до плеч волосы, но это было даже приятно.
Идти предстояло около десяти километров, но сейчас мне хотелось побыть в одиночестве, без суеты, просто побродить, потому и отель я попросил снять ровно посередине между Поэрто Банусом и старой Марбельей, чтобы пять дней быть предоставленным самому себе, шляясь, где захочу.
Чем дальше шёл, тем больше хотелось не дойти, а застрять где-нибудь посередине — до того здесь было хорошо. Еще через километр я нашёл то, что подсознательно искал — живописную корягу, вылизанную морем, ветром и временем, похожую чем-то на улитку, только без «домика», вместо которого я и расположился полулёжа.
Редкие облака пробегали по небу, прибой убаюкивал, жар солнца как-то не ощущался, но грел, а ласковый ветерок обладал чудесной мягкостью и нежностью. У этого места не было символического названия «крыша мира», которое я дал от себя трём местам в разных точках планеты, о которых писал раньше, но было что-то, что разбудило все мои переживания, душа раскрылась и заныла. Казалось, что под текущие мысли я пробуду здесь вечность, но всё, о чём дано мне было размышлять, говорило о моей мизерности, как об одной из песчинок, швыряемой в громады бесконечного мира.
Снова и снова загребая ладонью чистейший песок и высыпая его, чтобы обратно повторить тот же процесс, я всё больше и больше ощущал свою слабость, сравнивая себя с этими мельчайшими гранулами, и успокаивал, что и каждая из них, падая под воздействием притяжения, занимает своё место среди себе подобных, в основном находясь в относительном спокойствии, и если движется, то независимо от своих желаний, подхваченная либо ветpoм, либо водой, либо моей рукой, в конце-концов.
Когда-то она была частичкой камня или скалы, когда-нибудь, может, станет стеклом, заняв место, среди миллиардов себе подобных, в витраже какого-нибудь храма, но, в конце концов, обратится в пыль и безызвестность — в этом мире нет ничего вечного, кроме этого Мира.
Я ощущал своё одиночество, нет, не здесь, а вообще. Прежде всего от того, что, даже окружённый людьми, никогда не буду понят-такой мистер «X» из оперетты Имре Кальмана, скрывавший не столько внешность, сколько своё прошлое. Но его былое было не столь омрачено, сколько моё, мало того, оно не сильно отличалось от его же настоящего, и не с подобными моим перспективами.
Я бесполезно вновь и вновь искал выход и постоянно натыкался лишь на два: бросить всё, объявив об этом братьям, или исчезнуть. Но, по разным причинам, не получалось ни то, ни другое — я уже несколько лет как пропал для родных и близких, лишь одна душа была рядом, измаявшаяся в чувстве ко мне и непонимании ситуации. Рассказать ей, объяснить? А что это изменит, кроме как прибавит неподъемный груз, которого, она, скорее всего, не выдержит? Да и было какое-то чувство, уже давно преследующее меня, что вот-вот, скоро всё закончится, и давно обещанное ей сбудется…
И ведь сбылось, но ненадолго… Но ведь сбылось, и было как в сказке, хоть и мхом уже поросло, оставив лишь обиду и разочарование.
Можно было предложить ей покинуть Россию, исчезнув от всех, но могли я заставить её бросить работу, которую она полюбила и в которую вросла всей душой? Принудить оставить родственников и знакомых, пока ещё не понятно ради чего, я не мог. Да и с какой стати?
Второй вариант — бросить всё и уйти одному, не важно, куда. Самый подходящий вариант — «французский легион». Жёсткое место, но ведь и я не пушинка, ещё не то видел. К тому же начальные шаги уже делал и имел на руках приглашение на собеседование — с помощью одного знакомого, уже отслужившего там по контракту и подсказавшего, как и что нужно сделать.
Можно, конечно, остаться в «бригаде», но порвать отношения со всеми — и с новыми знакомыми, и с Ириной, хотя к этому я был не готов, говорить просто, а делать… невозможно.
В кого я превращусь, став одиночкой? В жёсткого, не задумывающегося зверя, в конце концов мыслящего только о себе и своей пользе? Чем это закончится? В единственном преимуществе — скрытности и неизвестности — существует много подводных камней. Сможет ли их преодолеть психология, подкреплённая только расшатанными нервами? Какие ценности будут поставлены в первую очередь, и будут ли они вообще? Или единственной ценностью будет признана смерть не от чьей-то руки, а от старости или болезни, в одиночестве, в беспамятстве и в ненужности. Кажется, ради этого жить не стоит.
Я уже был недалеко от подобного несколько лет назад, когда «балом» правил Григорий. Уже начал переставать по настоящему осознавать окружающий мир, а жестокую реальность на «расстоянии вытянутой руки» воспринимать как норму.
Выезд на природу в одиночку, для отработки стрельбы или пристрелки оружия выглядел как праздник, а редкий футбол с друзьями детства — как что-то мистическое и сказочное. Встреча с женщиной тогда вообще выбивала из колеи и, прежде всего, тем, что тянула неумолимо из ямы к свету. Душа упиралась всем мыслимым, не желая расставаться, а, расставшись, требовала возвращения, отвлекая от всего, в чём нужна была концентрация, и отчего зависела жизнь и моя, в её сохранении, и чужая, в её уничтожении.
Молодой, здоровый и крепкий организм, требующий необходимого ему, опираясь разумом на общепринятые догмы, умолял о чём-то сердечном, тёплом и очень нужном.
Желая получить ответ, когда всё, что сдерживало меня от этого светлого мира — грязное, порочное и совершенно не соответствующее душе, во мне обитающей, во что погружала действительность, либо получит объяснение с соответствующими доводами, либо, что лучше все-(о, закончится раз и навсегда!
Увещевания гордости, что я смогу больше, чем подавляющее большинство людей и, прежде всего, в усилиях над собой, казались глупы, но по-прежнему необходимы.
Если б было сейчас огромное зеркало, спустившееся (небес, то я мог бы увидеть в его отражении себя, как необходимую глупость, от которой нет возможности отказаться. Нечего сказать — близок к воплощению мечты!
Я вспомнил фильм «Леон» — кино об одиноком и, в принципе, неплохом человеке, долго жившем в своём мирке, но часто выходящим из него, для того чтобы сделать свою «работу», а, вернувшись, обрести вновь «уют» одиночества. Боролся ли он или просто не смог устоять от ослепившего его лучика света, ворвавшегося в его душу? Слабость или сила заставили его сделать выбор, жажда вырваться из болота или боязнь в нём остаться? В любом случае, первый взгляд в глаза несчастного ребёнка был началом его смерти, а возможно — Анабасиса к покаянию.
У каждого он свой, у него — не только в победе над собой и над злом, гораздо большим, с которым они оба столкнулись. Его выбор выбивает слезу и заставляет задуматься растроганного зрителя над чем-то, глубоко спрятанным в душе, возможно, над своим восхождением.
Глядя эту картину, а точнее — на исполнение роли киллера, кажется, что главный герой — девственник душой, но одетый в грязную одежду. Но изменись жизнь всего на чуть-чуть, и он стал бы великолепным отцом, возможно, мужем, и даже чистым, по-детски наивным человеком.
Нетрудно угадать, глазами кого смотрел я этот фильм, нетрудно понять, с чьей судьбой сравнивал стезю Леона. Но творчество многим отличается от настоящей жизни, хотя бы последствиями…
…Время шло к вечеру, до места встречи оставалось пройти не больше километра, но расставаться с приветливым радушным местом на берегу моря и старой живописной корягой, где раскрылись, так глубоко мерцающие в душе мысли и чувства, не хотелось. В такие минуты спрашиваешь сам себя: «На что же я всё-таки имею право? Что я могу себе позволить и что должен запретить?». Короче, возникает банальный вопрос: что делать? По школьной программе, мы помним, как на это ответил из Петропавловский крепости Чернышевский, но ни сама суть, ни сны Веры Павловны не привели, даже близко, к ответу. Memento mori — помни, что умрёшь…
Не совсем корректно, возможно, сравнивать себя с другими персонажами из чего угодно или просто приводить примеры их жизни, пусть даже выдуманной, но если я и обращаюсь к подобному, то не вообще, а лишь к небольшому отрезку, а не целому, и пытаюсь совместить то чужое со своим, опять таки, имея в виду маленькую часть пути и моё состояние именно на этот период жизни. Делаю это, будучи совершенно уверен в том, что делать какие-то выводы или составлять какое-то мнение можно лишь исходя из целого, а не вырванного из контекста, будь то книга, кинофильм или отдельно взятая судьба человека, учитывая его окружение, состояние государственности и эпохи.
О смерти
Самое определённое в жизни — смерть, самое неопределённое — её час.
Римское высказывание
Жизнь, так или иначе, постоянно связана со | мертью, может, у человека в меньшей степени, чем у животных, хотя бы из-за существования законов, которые ограждают возможности сильных и защищают слабых. Но, в то же время, разум наш делает всё, чтобы смерть приближалась, мало того, мы понимаем (хотя можем и не принимать) и переживаем многое, связанное с чужой кончиной, а также со своей, которая когда-нибудь обязaтельно наступит.
Не думая о своём дне смерти, будто его и не будет, мы часто мыслим о чужом, боясь потерять кого-то или, наоборот, возмущаясь в сердцах: «Да как же таких людей земля носит?!» (скажем обо мне — человеке, написавшем >ту книгу, а до этого совершившим все, что в ней описано)
Я достаточно много читал и слышал, что люди, узнающие, скажем, от медиков о своей близкой кончине, преодолев в себе отчаяние, наконец-то понимали предназначение человека, порой считая последние прожитые дни лучше и полезнее всей предыдущей жизни. Но это редко дарованная возможность.
Я близко знаком с «ней» — такой возможностью, и очень часто думал об этом явлении. Попав в заключение и понимая, что жизнь, в общем-то, закончена (поначалу казалось именно так, хотя надежда, откуда-то укрепляемая, явно говорила об обратном), увлёкся собиранием афоризмов, всяких историй, выражений, предсмертных слов и повествований о переходе из нынешнего временного состояния в вечное. Все они касались одного — смерти. Это наложилось на постоянную привычку убеждать себя, ещё с воли, в близкой кончине, а потом оказалось, что такая привычка удивительным образом сопрягается с православным вероучением, где смерть — это переход от веры в очевидность.
Думая над её обликом, я осознал, что коса — вовсе не инструмент насильного прекращения земного существования, но отделение души от тела (это лишь частично моя мысль, подтвержденная прочитанным и прожитым), ибо после смерти физической бессмертное от праха должно быть отделено. Согласитесь, успокаивающая точка зрения.
Лик её, невидимый под капюшоном, не столь страшен, сколь унижен пониманием своей будущей побеждённости, хоть и с осознанием полезности и нужности выполняемого сегодня.
Заметьте, что странно перед покиданием этого мира просматривать всю свою жизнь в мельчайших подробностях. Странно, если не предположить, что это есть подготовка к будущему покаянию. И не лучше ли начинать это делать прямо сейчас? И кому об этом задумываться, как не мне?
Бывали случаи, когда жизнь настолько казалась нестерпимой (подобное должно быть знакомо многим), несмотря на общую внешнюю достаточность и благополучность, что приходили мысли: «Ну, скорей бы уж».
Я считал закономерным, мало того — правильным совпадение конечного дня моей жизни с днем ареста. Но, оказывается, истинным наказанием стало ожидание «пожизненного заключения» и, конечно, само оно, в случае подобного состоявшегося приговора, которые гораздо мучительнее быстрой смерти, так как страшным было даже предположение этого! Сегодняшняя же жизнь воспринимается мною как милость и дар.
Чем дольше я живу, тем чаще, глядя в отражение и задумываясь над вопросом, звучащим несколькими страницами ранее, отвечаю себе: Memento vivere (лат.) — помни о жизни, чтобы жить. В глобальном, конечно, смысле. Не смерть физическая здесь подразумевалась, а именно духовная. И уже смирившись с этим и понимая, как мне казалось, безысходность с точки зрения материалистической, и просто ждал, изредка обращаясь с длинными речами к (моей совести, которая будто бы выслушивала их с такой же обречённостью, но не соглашалась с безвыходностью, предлагая то, что я не смог бы предпринять из-за своей слабости и непонимания устроенности своей и мира.
Созданный мир непонятен нам и сложен для осознания из-за нами же придуманных препон и правил. Мир, на который мы смотрим и который хотим понять через гной развращённый и тем самым запутанный ум, представляется иным, чем тот, каким был создан. Усложняя, мы не понимаем его, и именно потому, что он прост и, собственно, рационален, с точки зрения вечности и бесконечности знаний.
В результате, всё получилось именно так — почти умирающий или умерший человек пытается сейчас возродиться во второй жизни. Но дорога была бы короче, начни её я сам.
А смерть — она всегда рядом, мы ровно настолько мертвы, насколько черно наше сердце.
Беда в том, что что-то понимая и осознавая, я почти не задумывался о том, а в каких-то моментах вообще воспринимал за норму, что представляет собой мое существование и какова его цель. Это и губит. Возможно, кто-то посчитает мои слова талантливым притворством или действительным помешательством, но таково моё мнение, которое не всегда совпадает с мнением окружающих. Для меня же важно правильно оценивать себя, что и означает быть самим собой при любых условиях и обстоятельствах, стараясь не возвышаться над другими, но и не позволять падать ниже границ, определённых самому себе раз и навсегда.
Сейчас мне тяжело сказать, было ли моё задержание, произошедшее 2 февраля 2006 года началом настоящего раскаяния в полной мере этого понятия или же стало очередной ступенью в уже происходящем процессе. Не хочу ошибиться и, тем более, не хочу лгать, хотя кажется очевидным, что с нуля не начинается ничего.
Точно следующее: к 2000 году я ясно осознавал невозможность дальнейшего существования в прежнем положении и состоянии дел, что, в принципе, давало выбор, причём более мягкий, нежели в самом начале «карьеры» перед первым покушением, содеянным мною. Стоя перед этим выбором, нужно было не просто остановить старую жизнь и начинать что-то новое, — что гораздо проще, но попытаться изменить прежде всего себя.
Преступать нужно было с основного, постаравшись понять, что движет мной больше — материальное или духовное, кто я, в конце концов, — материалист или идеалист? Здесь понимаешь, как ради второго тяжело пожертвовать первым. Я говорю о первичности того, что движет нами в жизни: наши духовные ценности или же стремление избежать неудобств, опасностей и попрать большинство из того, что современность подымает над свободой выбора каждого человека внутри себя.
Быть ли рабом своих желаний и своих привычек или, освободившись от них, стать свободным, совершенно чётко понимая, что постоянные испытания и искушения будут всеми усилиями тянуть и возвращать в мир материальных благ. Мало того, очевидность, которую придётся принять, вряд ли поймут окружающие и даже близкие тебе люди.
Здесь и возникает нависшая над каждым одна из практически не разрешимых дилем Православия: ни полностью прийти к Богу — а как же мирское, ведь в нем так много из того, что нравится, ни к «врагу рода человеческого», из-за боязни Создателя и интуитивного понимания Его существования и представления каждого из нас после упокоения пред Его грозные очи на Страшном суде. Да и все же мы часто бываем Ему благодарны, хотя и быстро забываем об этом, перенося все заслуги на свой счет.
Человек биполярен, а потому в каждом из нас уживается и плохое и хорошее, и доброе и злое, если и побеждая, то только на время, таким образом душа стремиться к спасению, но плоть не пускает, уцепившись своей похотью за наслаждения и удовольствия, а может и за кажущуюся обманчивую необходимость (спасибо за понимание этого проповеди протоиерея, оформляющего лагерную церковь). Что называется в русской традиции хлестких и точных выражений: «Ни Богу свечка, ни черту кочерга».
* * *
После празднования нового, 1999 года, в злополучной компании чёрных смокингов, и усиленно создававшегося ореола семьи-клана, началась, хоть поначалу и нехотя, «работа» по Таранцеву. Информации имелась масса, печать сообщала изредка о постоянных его посещениях всевозможных общественных мероприятий, где можно было достать его, подготовившись заранее. Воспользовавшись архивом, можно было понять, какие из них он посещает постоянно и где будет ещё. Но всё это ныло неподходящим, прежде всего, из-за общественности, показательности и большого скопления народа.
Время шло, Олег торопил, даже устроил встречи с театральными представлениями. Андрей в ответ на мои уговоры отложить, а то и вообще отказаться от этого мероприятия не реагировал, в конце концов вообще устранившись, оставил меня разбираться непосредственно со своим младшим братом. Как только последний это понял или ему дали о том знать, произошла первая встреча, в принципе, ничем не примечательная, кроме настойчивости, предложений любой помощи, любых затрат и предоставления необходимых людей в любом количестве, что для меня лишь подчеркнуло важность задачи — как минимум, для него, и её бесповоротность в принципе.
С того дня началась подготовка, и вновь с оружия, которое я ещё не выбрал, так как не определил и место, это вещи взаимосвязанные. Неделю из месяца, а то и Польше, я теперь проводил в усадьбе, уничтожая килограммы боеприпасов, из трёх видов оружия: автомата, карабина и пистолет-пулемёта. Также опробовал старый добрый ПТР системы Дегтярёва с мощным бронебойным патроном, коих было ограниченное количество из-за древности аппарата и его крупнокалиберности. Трудность его применения была только в его громоздкости, хотя результаты стрельбы со 100–150 метров меня устраивали, и даже с 200 метров были удовлетворяющими.
Наблюдая за передвижением Таранцева, я понимал, что столкнулся с профессионально организованной охраной, мало того — с самой «конторой», представители которой были костяком, сберегающим тело бизнесмена.
Перестрелку затевать не хотелось, глупостью было и минировать пути отступления, понимая, что обязательно будет преследование.
Ориентироваться же надо было на один тихий выстрел и одного убитого, а не на громкий расстрел с множеством потерпевших, которые ещё проскакивали в те года. Тратя десятки часов, я искал вариант, зная, что таковой найдется. Внутреннее чутьё подсказало, что особенное внимание необходимо обратить на два офиса: один представлял собой двухэтажное здание, стоящее особняком на пригорке, напротив площади Киевского вокзала через Москва-реку, второй — здание, где арендовался этаж под представительство «Русского золота» в Щипковском переулке.
Предчувствие постоянно давило, убеждая не заниматься этим, планы и схемы, постоянно менялись, а настойчивость младшего брата всё возрастала. Вернулся сон, уже много лет время от времени снившийся мне. Я видел его тогда, когда предприятие, которое меня занимало, обещало быть неудачным: виделся строй людей в форме в прежнем училищном расположении роты, настроение ощущалось хорошее, причем оно сопровождалось отчётливым пониманием того, что исполнилась давняя мечта, но мечта именно этого сна: не меня реального, а существовавшего именно в нём — как будто я поступил второй раз в тот же ВУЗ, но прежних сокурсников не было. Радость от какой-то перемены сопрягалась с необходимостью проходить трудности. Радовали перспективы после выпуска из этого заведения, что и вызывало положительные эмоции, как от окончания какого-то необходимого испытания, а место в строю и сам строй напрягали. И лишь попав в лагерь строгого режима, понял, что это за рота, и что за «вуз» жизни, мало кому нравящийся, но неизбежный за содеянное, всегда с тревогой ожидаемый, но радостный своим освобождением.
Очередная встреча в коттеджном городке, напротив жилого комплекса «Золотые ключи», недалеко от Мосфильмовской улицы, была поддержана порывистым сообщением якобы случайно перехваченной информации о «заказе» Таранцевым Олега за один миллион долларов, что впоследствии всплыло на судебном расследовании и вызвало лишь очередную мою улыбку, поскольку «заказ» этот был, по словам младшего Пылева, сделан якобы мне.
На это сообщение, рассказанное мною Андрею, последовала весёлая тирада брата, так как абсурд выдумки был очевиден, хотя на месте Таранцева я, наверное, желал бы подобного.
Колесо процесса закрутилось быстрее, было выбрано уже конкретное место — офис в Щипковском переулке, и оружие — АК-74С с ПББС и двукратной оптикой. Такой выбор казался бредом — работать пришлось бы из автобуса, где меня просчитали бы в пять секунд, а если бы я и успел отъехать сразу, то засветился бы по полной программе, и от этой охраны мог и не уйти, даже бросив автобус через несколько кварталов, хотя история покушений человека на человека видала всякое.
Это заставляло настойчиво отказываться от выбранного варианта, да и гарантии были неважные: тело бизнесмена постоянно закрывалось несколькими телохранителями, а потому требовалось найти в жёстко соблюдаемой схеме сопровождения слабое место и, уже от неё отталкиваясь, разрабатывать новые варианты. Как раз в это время, по очередному требованию Олега, состоялась наша третья встреча начавшаяся на Олимпийском проспекте, уже обставленная помпезно и призванная обратить мое внимание на широко предпринятые меры ради его безопасности.
Меня забрала бронированная «Волга» с водителем, доставив до подъезда отеля «Мариотт» на Тверской улице, в фойе которого были заметны знакомые лица. Наверное, весело я смотрелся там, в форме американского пехотинца, высоких ботинках и камуфляже Woodland. Поднявшись на этаж, можно было увидеть продолжение спектакля: там находились четыре человека в строгих костюмах, двое — у лифта и столько же — у двери номера.
Распахнувшийся вход показал ещё четверых — двоих из ЧОПа, судя по значкам на нагрудных карманах пиджаков, и двоих — из приближённых Пылёва, один из которых и доложил обо мне, будто я как снег на голову свалился.
Не знаю, какое впечатление могло всё это на меня произвести. Судя по встрече на Канарах, которая меня напрягла неимоверно, сегодняшнее действо должно было, очевидно, вселить какой-то ужас и придать моим действиям новое ускорение.
Олег вышел на встречу и поначалу растерялся от моего внешнего вида: на мне была куртка М-65 с опознавательными фурнитурными нашивками, шевронами, эмблемами по образцу военной формы США, правда, берет военно-воздушных сил Её Величества Королевы Великобритании, а в руке — привычный для меня зонтик со стилетом внутри. «Вот, учитесь, балбесы: ни у одного милиционера никаких мыслей, кроме любопытства», — констатировал он, протягивая мне руку и уставившись на мои усы, сваливающихся к подбородку буквой «П». Внешность была действительно прикольной. Благо, выбор у моего хорошего знакомого Анатолия и его друга Вадима в магазине «Камуфляж и снаряжение» был не просто велик, но и разнообразен.
Вот уж что доставляло удовольствие, так это копание в разного рода армейских шмотках, а после покупки обкатывание их в разных условиях. Вообще, это отдельный мир, благодаря знакомству с представителями которого, я имел возможность в него окунуться и почерпнуть много чего интересного и полезного. Поразительно, но даже сейчас, по прошествии двух судов и стольких лет, мы старательно поддерживаем отношения и строим планы на будущее, даже в отношении этой книги. Но не будем отвлекаться.
Мы сели в гостиной обширного номера, принесли чай, и Олег показательно поставил посреди комнаты дипломат, что потом позволило мне вылить массу эмоций при разговоре с Андреем, высказав удивление и неудовлетворенность по поводу сделанной аудиозаписи — именно в этом состояло предназначение кейса, и не понять это было сложно. Олегу же открытым текстом объявил, что в таком разе буду только слушать, на том и порешили.
Суть разговора сводилась к требованию ускорить покушение, в виде оправдания я обратил внимание на некоторые задержки. Скажем, на придуманное переоформление автомобиля, вызванное необходимостью вести из него стрельбу. Так же нужно было сделать переходные втулки от среза оптического прицела к объективу видеокамеры, объяснил новую идею, над которой мы работали уже целый месяц, о механизме, с закреплённым на поворотном устройстве автоматом и с дистанционным управлением, мало того — с видеопередатчиком, выводящим происходящее через прицел на контрольный дисплей. Он загорелся, увлёкся, и через пару недель предоставил автомобиль жигули-2104 с безвестной историей и ещё всякую всячину, соответствующую перечню в переданном ему списке.
Заинтересованность была такой, что стоило позвонить вечером, как с утра всё необходимое уже готовы были передать, вне зависимости от сложности запроса.
Наконец-то обнаружилась прореха в охране, что позволило, с условием применения почти уже готового аппарата с дистанционным наведением и стрельбой, дать гарантию стопроцентной уверенности поражения цели при безопасности охраны.
Весь нюанс состоял в подъёме «цели» по лестнице после выхода из машины и прохода ко входу в здание. Охранники располагались полумесяцем, акцентируя внимание на стороны по бокам и, естественно, на тыл. Всё вместе сзади, при подъёме до середины лестницы, как и сбоку, прикрывали бронированные машины. Однако имелось одно «но». Поднимаясь по ступеням, следующие вверх люди попадали в зону вне прикрытия их машинами. Мало того, телохранители физически не могли подниматься впритык за хозяином, заслоняя его, но двигались несколько позади для его же удобства, так что тыл охраняемого объекта господина Таранцева при подъёме на несколько секунд оказывался выше тела охранников примерно на 70-100 сантиметров и, соответственно, был не прикрыт! Оставалось лишь воспользоваться этим окошком, организовав удачный и безопасный для окружающих выстрел.
Почти готовый аппарат сбоев не давал, но требовал кое какой доработки. Как всегда спешка, исходящая от Олега, испортила и «хорошую» задумку, и успех всего мероприятия, спасая тем самым президента «Русского золота».
Мы не успели отработать установку прицела АК непосредственно на месте. Сырость агрегата, как всегда, даёт осечки в мелочах. Казалось бы, несколько простейших операций с надеванием петли тягового устройства на спусковой крючок не могут вызвать никаких проблем, но именно это и сыграло решающую роль, сохранив жизнь одного, но унесшую другого.
На этом самом спусковом крючке была поставлена отметина, ниже которой и нужно было крепить тягу, тогда мощности устройства хватало с избытком для срабатывания ударно-спускового механизма. А фактически, уже на месте, сия тяга оказалась прикреплена выше. Возможно, она просто была задета случайно. При таком её положении усилия не хватало, но если оно было инициировано, то достаточно было небольшого качка от проезжающего мимо грузовика, воздушная волна, которая и могла дать толчок для недостающего дожатия. Старая поговорка японского воина: «Хочешь не добиться цели — поторопись», — здесь обернулась трагедией, совершенно не нужной.
Ранним утром, 22 июня (число великой печальной даты — не более чем совпадение) жигули подогнали точно на заранее определённое место — ни ошибок, ни помарок быть не должно. Тем более что место находилось под визуальным наблюдением милицейского поста, где на удивление, как потом обнаружилось на следственном эксперименте, в будке стоял целый полковник.
Двумя колёсами левой стороны автомобиль загнали на бордюр для упрощения подгона оптического прицела, с расчётной точкой попадания. Работу проверили дистанционно-всё казалось надёжным, осталось только дождаться 12–13 часов дня — времени обычного появления кортежа, а дальше — на деле совместить теорию с практикой.
Мы находились в ста метрах, и нам вообще ничего не угрожало в любом случае. Наконец подъехавшие с помпой и сиренами несколько машин, перекрыв всё движение, подкатили на стоянку, как всегда, в определённом, наиболее безопасном порядке, что только предупреждало о времени готовности. Дальнейшие действия были известны и изучены посекундно. Двое выскочили и заняли боковые направления тротуара, останавливая прохожих, предупреждая любое нападение, затем вышла основная группа, в центре которой был «клиент».
Начиная подниматься, он «оголённой» спиной и головой примерно на 70–80 сантиметров возвышался над прикрывающим его сзади, шагающим по ступеням охранником. Линия следования по лестнице была всегда одна и та же, с возможной поправкой, максимум, на 5-10 сантиметров вправо или влево, и гарантировалась лимузином, подъезжающим всегда в одно и то же место, буквально до дециметра, а также открывающейся в одном и том же месте дверью и чуть ли не следом от ноги, куда попадал первый шаг. Начинаясь отсюда, прямая, разумеется, шла точно по самому короткому отрезку к входной, уже открытой двери. Ошибки быть не могло и в этом не было.
Его голова приближалась к заветной точке, я уже снял электронный предохранитель, лысина «коснулась» красной активной марки в середине прицела, и будто застыла. Обжигающий ком внутри подсказывал о моменте «X», ресницы перестали мигать. Саша, сидевший рядом и смотревший широко раскрытыми глазами то на меня, то на место, где должна была разыграться трагедия, ещё не знал, что должно было произойти, предполагая, по моим словам, об акте устрашения, но, кажется, начинал догадываться.
Середина головы — нажимаю на тумблер. Маленькая красная лампочка загорелась, сигнализируя о посланном сигнале инициации устройства, но… ничего. Сразу второй… Третий уже поздно нажимать. Всё бесполезно, горела только лампочка. До того, как я понял, что ничего не получилось, мысль была одна — отделаться несколькими выстрелами. Для этого нужно было отпустить тумблер, инициация прекращалась, поршень тягового устройства отпускал спусковой крючок. Огонь прекращался. Думаю, двух-трёх, максимум, пяти выстрелов хватило бы.
Теперь мысли были о другом, наши взгляды встретились — четырёхмесячная, а то и больше работа не только по разработке устройства, внедрения его в спинку заднего сиденья жигулей, совмещения всех конструкций и частей, но и тренировки и пробные попытки — всё кому-то под хвост. Правда, больше волновал вопрос: «Почему?»-на что мой замечательный электронщик только пожимал плечами. На все мои расспросы он уверял меня, что если спуск не сработал, значит, сигнал не получен. Это было логично — ведь всё было проверено неоднократно, и подобного ни разу не случалось. Возможно, просто забыли включить приёмную часть инициирующего устройства. Поэтому я принял решение, понимая, что при выключенной электронике опасности от автомобиля снаряженного взведенным оружием нет никакой, дождаться окончания рабочего дня и темноты, обезвредить аппарат и, проверив ещё раз, выяснить причину, устранить её и повторить в следующие дни.
Оставив Сергея наблюдать на всякий случай, не поинтересуется ли кто-либо неправильно припаркованным автомобилем, договорились встретиться здесь вечером. Но, как оказалось, состояться этому было не суждено.
Через несколько часов проезжающий мимо грузовик добавил воздушной волной усилия, которого, оказывается, работающему тяговому устройству не хватало лишь чуть-чуть, и спусковой крючок спустил ударный механизм. Это привело к длинной очереди, до самого последнего патрона (ведь сигнала на прекращение стрельбы дать уже никто не мог), сметающей на своём пути всё, что попадалось, прострелив «Волгу», ранив находящегося в ней бизнесмена и убив случайно появившегося на том самом месте подъема по лестнице Таранцева, охранника офиса, сразив его наповал.
Если бы сектор был чист, все пули легли бы в радиусе 20-ти сантиметров, никому не причинив вреда, но это «если бы», разумеется, не снимает вину за то, что произошло, с меня, как человека, разрабатывающего и планирующего покушение.
Позвонив Олегу и доложив о случившемся, на свой страх и риск объяснив его проведением только акции устрашения и показом наших возможностей, правда, сославшись на согласие Андрея, которое получил уже в виде подтверждения чуть позже, я признал для себя дело оконченным.
Произошедшее действительно напугало, показав наши возможности, а главное — устранило все препятствия и несостыковки в отношениях «Русского золота» и нашего «профсоюза». Вторым звонком был доклад Андрею с рассказом об истинном положении вещей, что, в общем, тоже получило одобрение.
Потом, в разговоре с Петровичем в одной из европейских стран, шеф рассказал во всех подробностях о произошедшем, разумеется, в версии «для Олега», произведя неизгладимое впечатление ещё и тем, что в последний момент он, якобы, поставил мне задачу перенацеливания выстрела на другой объект, чем спас президента компании от замыслов кровожадного братца. И это тоже сработало, и ещё как.
* * *
По всей видимости, идиллия между «бригадой» и Таранцевым восстановилась, но ограничилась общением с ним Андрея, адвокатской конторой во главе с Ильёй Рыжковым, скорее знатным игроком в боулинг, нежели юристом, имеющим под своим началом пару действительно профессионалов по выжиманию денег, как оказалось впоследствии на серьёзных судебных делах.
Все, кто пользовался их услугами из нашего числа, получали крайние, то есть, бесконечные срока, а Олег Пылёв, после приговора на пожизненное заключение на втором суде, на третьем прибавил ещё 18 лет — вообще нонсенс для нашего Уголовного Кодекса.
Разумеется, с Петровичем ещё общались «наши» банкиры — Макс и Влад, но, как оказалось, скорее просто позволяющие нам пользоваться их услугами, обходя не только положения закона, не нарушая его самого, но и убедив в своей, якобы, зависимости себя от братьев и их самих и окружающее этот бизнес пространство.
Один из них, Максим, ныне покойный, покончил жизнь самоубийством, чтобы не давать показания на главу «Русского золота», а знал он действительно много. Он решил забраться на шестнадцатый этаж высотного дома, откуда совершил головокружительный прыжок и, почему-то думается, вряд ли сам и точно с пользой для кого-то другого, буквально за день до допроса.
Не думаю, что второй оставшийся капитан — совладелец банка — был этим доволен, но, несмотря на всё, шхуна под названием «Капиталъ-Экспресс», переживая своих «арендаторов», пропадающих или гибнущих почти при каждом шторме, преодолевает любую непогоду, в любых сферах бизнеса, от дефолта 1998 года, до судебных посягательств разного рода законодательной власти на её «девственность» — чиста и невинна по сей день. При всём при том, с минимальными затратами на административные и коррупционные ресурсы! Так что делайте выводы-на удивление живучий банчок.
Обновлённые отношения потребовали новых дока-»ательств взаимных «чувств», и, соответственно, жертвенности. Жертвой выбрали женщину и, как всегда, наиболее достойную. Взгляд пал на самостоятельную и привлекательную во всех отношениях леди, не только добившуюся, кроме всего прочего, успеха на поприще предпринимательства, но еще выдающуюся и связями, вплоть до Патриархии.
Причиной столкновения стали грузоперевозки, приносящие известные дивиденды своей прибыльностью и стабильностью. Для нашей страны, в которой многое зависит от поддержания отношений с сильными мира сего, если последние оказываются преданными своему слову в политике, то у конкурентов не остаётся ни единого шанса на победу в борьбе, если только не…
…Фотографию Гульназ Сотниковой мне должны были передать в Москве, приложив хоть какие-то установочные данные, что я получил в виде видеокассеты, с переписанным с экрана телевизора интервью симпатичной женщины с огромным букетом алых роз.
Из данных было только название фирмы, коих оказалось несколько десятков. Через неделю всё определилось с адресом офиса, паспортными данными, автомобилем и его номером, а ещё через пару дней — с местом жительства и местами посещений…
…Уже стоя на месте, наблюдая за приездом и отъездом очередного мешающего кому-то человека, ловил себя на мысли, что не хочу продолжать список своих жертв в принципе, а жизнью представительницы слабого пола — тем более. Да и с какой стати мы начали бороться с дамами? Неужели мужик не может разобраться по-другому? Это уже не было похоже на войны кланов, скорее — обычное проявление интересов, толкаемое гордыней, тщеславием или жадностью, но однозначно не выживанием, в результате которого когда-то мы убивали друг друга именно просто так — ни за что и ни почему, а скорее на всякий случай, где всегда на большую рыбу находилась большая.
Время текло, как и деньги, захватывая судьбы и жизни, протекая сквозь пальцы в небытие, оставляя лишь раны на сердце и теле, забивая память уже не помещающимися файлами, отмеченные в основном чёрным прямоугольником вокруг фамилий и фотографий.
Когда я увидел впервые бизнес-леди, стало сразу понятно, что рука моя на женщину не поднимется. Справедливости ради скажу, что на моей совести к тому времени была погибшая от взрыва девочка школьного возраста, но там не было ни мотивации, ни желания — просто случайность, хотя тем ужаснее!
Несколько недель я почти каждый день наблюдал за выходящим из небесного цвета «Ягуара» охранником, сопровождавшим стройную фигуру в деловом костюме, иногда пытаясь через оптический прицел рассмотреть черты лица и понять, что же, кроме невозможности устроить свой карго-бизнес в обход этой, в сущности, ещё молодой особы, двигало заказчиками ее смерти?
Хотя тихий переулок с минимальным движением транспорта в центре Москвы в любой день мог стать местом гибели этого человека из красивой машины, технически это было не сложно — расстояние не более ста метров, безлюдность, удобная спокойная позиция на широком диване минивена и 100 % гарантии попадания.
Потом, на следственных действиях, где произошла очная ставка с госпожой Сотниковой, она задала два вопроса: не надо ли чем-то помочь и многих ли я убил. В интонациях были сострадание и сожаление. Я ответил, что и смерть одного человека — это много, не в силах ответить прямо, а прощаясь, услышал: «Спасибо! Благодаря Вам, нас теперь двое», — она была в положении».
Я действительно тогда ощутил, но только теперь понял, что, во-первых, спас ее, не выполнив данного мне указания, а во-вторых, не одну, а две жизни.
Но тогда я ещё сидел в почти закупоренной машине, и маленький вентилятор в 35-градусную жару мало спасал от нехватки кислорода.
Сердце колотилось, как бешеное, полотенце мгновенно становилось мокрым, минеральная вода мало того, что заканчивалась быстрее, чем я мог о ней подумать, так ещё выходила почти целиком через поры, чтобы охладить организм, минуя мочевой пузырь.
Немного помогал аспирин, разжижая кровь и облегчая работу «мотору». Но стоять, даже не желая ничего делать, было необходимо — ведь тот, кто заказал, мог точно также, найдя адрес, проверить работаю я или просто «отбываю номер». Я бы так и поступил, и зачастую проверял своих «архаровцев», и ведь не всегда бесполезно, только н моём случае всё бы кончилось гораздо хуже.
Время шло, и вдруг Андрей остановил операцию — необходимость в ней отпала! Оставалось только перекреститься. Как и в 99 % случаев, эта смерть никому, в общем-то, не была нужна. Позже, уже после задержания, на той же очной ставке выяснилось, что причиной остановки мероприятия послужила встреча с одним из представителей «правительства» этих бизнесменов, мужчины и женщины, когда тот, кто должен был уступить, уступил.
* * *
Человек предполагает, а Господь располагает.
К тому времени «казни», в том числе и показательные, приобрели периодический, обязательный характер. «Профсоюз» избрал методом защиты и сохранения внутренней конфиденциальности и безопасности себя и своих членов (в основном — тех немногих, что стояли во главе пирамиды) сокращением своих участников вместе с информацией, которой они обладали, тем же и поддерживалась внутренняя дисциплина.
Не учтено было лишь одно — молодые люди взрослели, приобретая опыт, формируя мировоззрение, укрепляя и развивая интеллект. Потребности вырастали с обретением семьи и изменением жизненных ценностей. Всё это рождало недовольство, разговоры, желание уйти, кто-то уходил в пьянство или наркоманию, не справляясь с эмоциональными бурями, при чём поначалу на это не обращали внимания, и лишь потом, когда появилось знание о наркоманах как о потенциальных свидетелях, дающих показания, всё изменилось. Стоит отметить, что «исполнителей», вроде «Мясного», жалели и хранили до последнего, выжимая из них всё без остатка, и лишь потом здорового когда-то 120-килограммового человека, высохшего до 60 кг, потерявшего человеческий облик и профпригодность, выводили из состава группы с последующим прямым попаданием в лес, в безвестную могилу. Хотя это могло быть чем угодно — и бочкой в реке, и спортивной сумкой, хранящей расчленённое тело на дне пруда.
О такой возможности знал каждый, но каждый свято верил, что уж его-то сия стезя минует. Всё менялось в момент общих сборов и собраний в лесу, на дачах, и банях, когда человек понимал, что окружающие его, в общем-то, ничем не отличаются, но… Но кому-то надо. И ведь есть разница.
В такие моменты человек либо злится, бесконтрольно выплёскивая свой гнев, либо, вспоминая о Боге, судорожно ищет Его десницу, силясь вспомнить хотя бы какую-нибудь молитву, пытаясь раскрыть створки захлопнутого жестоковыйного сердца или растопить заледеневшую душу.
Но стоило ужасу миновать, зацепив другого, как всё забывалось. Сильно могущество страха человека перед человеком, хотя ничтожно перед страхом грядущего и нами неведомого. Испытавший второе, и запомнивший это на всю жизнь, вряд ли когда-нибудь спасует перед первым.
Через что прошли эти парни на тех «собеседованиях», что произошло с их психикой, какими они стали, можно понять лишь с их слов. Конечно, это не те слова и мысли, которые владели ими непосредственно во время и сразу после описываемых в протоколах событий, заглушенных морем водки, слёз и бушевавших эмоций, вымещенных на боксёрской груше в граде ударов, или в срыве с женой или близкими — всё это позади, и уже смягченное, замазанное другими переживаниями, написанное языком констатирующим и не оставляющим места для последнего звука разодранных струн души и крика сердца.
Чего же добились, проводя децимацию в своих рядах «главшпаны»? Ровным счётом ничего! Расшатанные нервы, нищета, брошенность, подавляющие дух тщеславия, заставляли рядовых бойцов, хоть и замазанных кровью, сразу давать показания в основном на себя и о содеянном лично. Говорили сухо, точно и уже давно осознав, что для многих, возможно, арест — это спасение от «чистки».
И ведь уже не мальчишки, но 35-летние мужики, ничего не добившиеся в жизни, с покалеченными судьбами, расшатанной и никуда не годной нервной системой, смотрели они на очных ставках на тех, кто заставлял их перегрызать глотки надуманным врагам, а зачастую — и своим друзьям… Но странно: в этих взглядах было больше сожаления, а не злости, и уже не отчаяния.
Гнева не было и по отношению к Грибкову — наркоману со стажем, с которого всё начало раскручиваться и который давал показания уже далеко не о том, чему был лично свидетель. Никто из нас, уже осужденных, не в праве его осуждать, да и не осуждает, мы судим только себя. Никто из нас не был в его шкуре, и слава Богу. Остальное решит время, и Тот, Кто решает всегда и обо всех.
Глядя на нас, пусть каждый помнит, что «от Капитолия до Торпейской скалы — один шаг».
Булочник. Начало конца — или начало
И вот, что начертано: «Мене мене, тепел, упарсин», где мене — исчислил Бог царство твоё, и положил ему конец; Тепел — ты взвешен на весах, и найден очень лёгким; перес — разделено царство твое, и дано Мидянам и Персам. (Считать, взвешивать, делить).
Дан. V-25.
Очередной сбор на даче, казалось бы, не предвещавший осложнений ни для братьев, ни для всей переделанной ими структуры, не нёс ничего угрожающего и, тем более, смертельного. Но одному из постоянных и очень активных участников этих сборищ, среднестатистическому балбесу с фигурой атлета, померещилось, что пришла его очередь. По известным канонам «бригады», было за что — наркомания завладела им в полной мере, плюс неуравновешенная психика и страх, засевший уже в глубине его сознания со дня двух ударов кувалдой по голове в день гибели «Усатого» и Садовникова, начали проявляться в не совсем адекватном поведении. Изредка, но метко, что само по себе для «отбитой» головы кикбоксера отклонением не было.
В своё время Андрей заступился за него, как раз в момент той злополучной бани, где, после убийства «Лианозовских», решалась и его судьба, чем спас Грибкову жизнь. В дальнейшем он оказался у Олега. Один из идеальных исполнителей самой грязной работы, поначалу помнивший о долге за спасённую жизнь, недалёкий, а значит-управляемый, задумывавшийся только об опасности, грозящей ему самому, но со всеми нормальными человеческими качествами вне работы и в коллективе.
Что там должно было быть — неизвестно, прежде всего, потому что не произошло, а соответственно — не имело свидетелей. Но ясно одно: его прежняя жена познакомилась с молодым человеком, оказавшимся следователем, тянувшим свою лямку в Санкт-Петербурге. Как-то об этом стало известно Олегу, и тот, не долго думая, в полной уверенности в исполнительности Грибкова, предложил ему убрать бывшую супругу самому, чтобы заодно проверить и уровень безоглядной преданности, но тот словно не понимал, чего от него хотят.
Олег, не настаивая, пошёл другим путём. Было ли организовано её убийство специально или действительно произошла случайность в Крымском кафе, во время поездки туда в общей компании — для меня до сих пор непонятно, кое-что не складывается, потому что вообще недопустимо. Якобы в какой-то перебранке прозвучал единственный выстрел, после которого пуля угодила точно в лоб барышне. Рядом находилась жена Сергея Махалина, которому следствие приписывает этот выстрел со слов Грибкова. Теоретически возможно, как, впрочем, и практически, но это не стиль Олега — иначе она просто пропала бы, ответив перед этим на все вопросы. А стрелять в человека, находящегося в полуметре от своей супруги, даже для меня нонсенс, хотя бы потому, чтобы не замешивать её в это дело…
…В общем, Грибков исчез с последней пьянки на даче Пылёвых, испугавшись за свою жизнь, а объявился только в Питере, отзвонив своим товарищам «по цеху» и объяснив им своё исчезновение вышеперечисленными соображениями.
Вскоре, выйдя из дома, то ли за очередной дозой, го ли за бутылкой водки, тяжеловес что-то не поделил (местными пивными монстрами, нанёс кому-то лёгкое ножевое ранение, разнеся всю палатку и, как следствие, оказался в отделении милиции. Появившийся вовремя адвокат из нашего бюро забрал его под подписку о невыезде.
Положение Володи было не из лучших, но, кажется, его собирались положить или уже положили в больницу, чтобы привести в порядок. Потом он был снят с поезда Питер-Москва, на котором собирался ехать с Алексеем Кондратьевым по каким-то делам. Вряд ли его там ждала смерть, ведь Олегу, чтобы принести очередную жертву, не нужно было везти её в другой город-«жертвенников» достаточно везде, как и «жрецов» их приносящих.
Билет на поезд в Москву, естественно, именной, поэтому «Булочник» и был арестован за нарушение данной им подписки. Он странным образом уже на допросах в Москве в середине 2000 года, объяснял это как задумку, для того чтобы попасть в милицию, но зачем так долго тянуть, зачем ехать из Москвы в Северную столицу совершать ещё одно преступление, потом выходить под подписку и снова бежать и, опять-таки, не в милицию, а в Москву. Шёл бы сразу в МУР, куда и попал через несколько недель, там ребята серьёзные, и меры приняли бы сразу. В общем, больше вопросов, чем ответов.
Я слышал три версии с соответствующих сторон, все они различаются друг от друга ровно настолько, насколько разны люди, их рассказывающие, как впрочем, и их судьбы: Грибков, Махалин и один из оперов МУРа. Ну, а ссылка на специально организованную драку вообще не выдерживает никакой критики.
В любом случае, попав снова в отделение милиции, вместо того, чтобы придумать какое-нибудь объяснение и снова идти домой, он потребовал представителей убойного отдела с «Петровки», сказав, что его информация — «ядерная бомба». Ему поверили не сразу после фортелей, которые он выкидывал, но после поверхностной проверки поведанного, на следующий день «Булочник» был уже в Москве, на «Девятке» — замечательном месте, где пробыл более одиннадцати лет, до самого выхода по УДО. Впрочем, три месяца он всё же провёл в Тверской колонии, откуда умолял его забрать, что и было сделано.
Рассказанное им подтверждалось обнаруживаемыми в лесах трупами пропавших без вести. Попытки «договориться полюбовно» Пылёвы отвергли, не поверив представителям органов, отказались они и от предложенной встречи на территории Испании.
При очередной прогулке с Андреем Саратовым по Немецкому (Введенскому) кладбищу, а он знал по моей специально для него сочинённой легенде, что я поддерживаю связь с некоторыми ОПГ и иногда работаю для них по сбору информации, так вот, прогуливаясь, он спросил, близок ли я к «Медведковским». Услышав утвердительный ответ, просил передать предложение от тех, «кто занимался Грибковым» и, соответственно, уже и нами. Суть его заключалась в следующем — следствие приостановится и дальше свою машину раскручивать не будет (пока, во всяком случае), но за уже раскрытые преступления придётся отвечать, разумеется, не на полную катушку. Больше всех полагалось посидеть «Осе» — около десяти лет, срок остальным — от трёх до восьми, всего намеревались посадить не больше пяти человек.
Главное в предложении — предполагался диалог и взаимовыгодное сотрудничество со всех точек зрения. Думаю, финансовая сторона тоже была не лишней, но, с точки зрения борьбы с криминалитетом, а точнее, его контроля, иметь преступность именно «под колпаком» всегда выгоднее, нежели постоянно бороться с ней. Ведь новые, приходящие вместо прежних уничтоженных, всегда более голодны, жестоки и неопытны.
Сделанные предложения я воспринял как предмет для торга, а не как необсуждаемый факт, совершенно не сомневаясь в серьёзности предложения.
Диалога не получилось, а монолог, как известно, заканчивается быстро, ибо не имеет почвы для развития.
На следующей встрече Саратов, который к тому времени уже занимал пост начальника контрразведки УФСИН — то есть контролировал всё, что происходило и системе изоляторов, тюрем и лагерей, до этого имея должность заместителя господина Ромодановского, бывшего тогда начальником собственной безопасности МВД
Российской Федерации, — передал, что это последнее предложение, последний шанс. Если не будет реакции, то пусть «Медведковские» и «Ореховские» готовятся к тому, что Пылёвых и Ко «разорвут». Ответа от «главшпанов» не последовало ни прямого, ни завуалированного. И начали «рвать»!
Через некоторое время, как я уже упоминал, мне поступила задача «убрать» начальника следственной группы и главного опера. Может, люди, возглавляющие «профсоюз», отказывая, предполагали в крайнем случае воспользоваться именно этим методом? Если первое предложение состоялось в середине 2000 года, то последнее имело место быть в его конце, так что времени на обдумывание и проверку у «Оси» и братьев было предостаточно.
«Одинцовских», как и «Ореховских», начали хватать пачками, что пока было последствием допросов «Курганских» и Саши Пустовалова, которого Трушкин «взял» в шкафу его квартиры, при пустом холодильнике и странном безденежье, при его-то огромном количестве «отработанных клиентов». Осуждён он был более чем за 18 убийств, сам же говорил, что на нём 36 трупов.
Странным было финансовое положение при в общем то приличном богатстве, которым обладал и «Белок» и «Ося». Что уж потом удивляться обиде вылившейся в чистосердечные признания «верой и правдой служившего» им морпеха. Ни он расторг первым обоюдные обязательства, а потому с точки зрения и разорванных связей, и брошенного на произвол судьбы человека, и тем более, непорядочности соблюдения взятых на себя обязанностей в отношении своего подчиненного, руки Пустовалова были развязаны и ничто не мешало ему начать повествование о своей жизни, как впрочем, и о жизнях ставящих ему задачи предводителях.
Начал он говорить почти сразу, после того, как его самолюбие было задето нечаянно брошенной фразой. Смешно, конечно, но последствия грустные, как печальна и сама их предтеча, приведшая его к этому дню. Зная, что на его счету несколько покойников, милиционеры начали рассказывать о Солонике, подчёркивая его надуманную гениальность и что именно он — «номер один». Гордыня Саши «Солдата» не выдержала, и он взорвался: «Это он-то номер первый?! Да я…!» И остановиться уже не смог — спору нет, с психологическим анализом и подбором методологий у МУРовских всё в порядке. В результате операм и следователям оставалось только записывать, после чего они завладели исключительной информацией, которая, вместе с показаниями Грибкова, легла в обвинение и Пылёвым, и «Осе», и всем остальным, кто был рядом. В том числе стала одной из причин, по которой и другие не считали возможным молчать.
Под эти же, сложенные в тома, откровения попадёт и «Белок» — его непосредственный начальник и близкий товарищ, которого уже экстрадировали из Испании, и ещё, кажется, многие, дававшие показания на других, но забывшие рассказать о себе, а потому освобождённые пока от ответственности — констатирую возрастающие способности следственных органов и вдруг появившееся желание у людей, получивших, благодаря этому, большие срока, ответить такой же «благодарностью».
К тому же любое пребывание получивших «пожизненное заключение» в любых других местах, будь то тюрьмы или лагеря, расценивается ими как выезд на санаторное лечение, пусть и совместно с дачей показаний.
Александра обвинили в 18-ти убийствах, «вставив» в их рамку ещё с десяток преступлений калибром поменьше. Суд учёл признание, раскаяние, да и тогда еще представители Фемиды прислушивались к неофициальным просьбам, отправив его на 22 года в колонию строгого режима, по сути, благодаря заступничеству оперов МУРа и следователей, тогда ещё прокуратуры. Это ведь только сейчас начинает появляться законом оговоренная база о «заключении сделки с судом».
Все показания, собранные за эти годы следственной группой, нанизываемые одно на другое умелыми руками, пока «Вавилонская башня» правосудия не начала оседать под тяжестью «кирпичиков» неожиданно большого количества расследуемых преступлений, что произвело на свет гигантскую по перечню и беспрецедентную по срокам череду судебных процессов. На сегодняшний день, с момента задержания первого подозреваемого и до сих пор не закончился их поток. Крайний из нас на сегодняшний день «Белок» — Дмитрий Белков, арестованный в Мадриде, и сейчас уже в Москве. Так же подготавливается очередной судебный процесс над Андреем Пылевым, грозящий ему максимальным наказанием.
Господи! Помилуй нас грешных!
...
У уголовных дел, касающихся ОПГ, есть одна особенность — в 99 процентах найдётся кто-нибудь, кто захочет что-то рассказать, а дальше клубок разматывается под угрозой предъявления 209 статьи Уголовного Кодекса — участник преступной группы, где только по этой статье срок от 8 до 15 лет. Первое ознакомление с материалами дела открывает дорогу первому снежному кому, и показания начинают сыпаться, причем особенно мощным валом после первого суда, который огорошивает бесконечными сроками, позволяя взглянуть уже открытыми глазами на реальную картину. И мало кто из участников этих процессов способен удержать свой рот на замке, хотя бы, для того, чтобы не признать своё.
Пишу это, являясь очевидцем всего происходящего до судов и после не только в судьбе наших «профсоюзов», но и с десяток подобных, с представителями которых свела жизнь в тюрьмах и лагерях.
Сыплющиеся факты и доказательства, повествуемые бывшими «распрягшимися» участниками криминальных структур, накрывают, как лавиной, всех попавших в руки женщины-богини с весами и мечом, и, дай Бог, чтоб её глаза не были открыты, как у её статуи перед Мосгорсудом.
И не в Грибкове дело, и не в Пустовалове. Признаться в содеянном, тем более такого плана, где в конце судебного разбирательства маячит «пожизненное заключение», которое превращает людей в выжимку, в зверей и идиотов уже в первые годы нахождения там, тоже мужество иметь нужно! Если, конечно, человек понимает, что он делает. По себе знаю и о признании, и об ожидании крайней меры «социальной защиты». Выходишь из этой «схватки», как выжитый лимон — ни души, ни жизни. Но винить, кроме себя, некого.
А что у того и у другого не «гуманная вышка» — слава Богу! Ведь высшая справедливость — это не заслуженное наказание, а милосердие. Но не так вышло у Олега Михайлова. Все десять эпизодов и информация по ним — его «заслуга» перед следствием, иначе десять семей ничего не узнали бы о судьбах своих родственников, местах их захоронений и, естественно, о виновниках — заказчиках. Разве это не стоит того, чтобы дать ему, при запрашиваемых прокурором 18 годах, пусть даже 25? Но не «ПЖ» же!!! Говорю это с точки зрения закона, а не людей, представляющих смыслом своей жизни криминальное поприще. Здесь идеология несколько другая, как и несколько иная градация ценностей — каждому своё. И не будем ни обсуждать разные взгляды на жизнь, пусть этим занимается закон, а не люди, не имеющие фактов и доказательств и, тем более, не имеющие права очернять человека, ещё не попавшего под приговор, как зачастую любят у нас делать.
Кстати, о следственной бригаде, уже поменявшей третьего своего «главшпана» (пардон), теперь её возглавляет господин А.А. Цветков, показавшийся такой же неординарной и интересной личностью, как и предваряющие его И.А. Рядовский и В.В. Ванин.
Так вот, так же поменялась и половина состава самой группы. Новая же, не имеющая пока наград за предыдущие достижения ушедших на заслуженное повышение соратников, свято хранит, как это ни странно, долги перед прежде осуждёнными, и, что касается Михайлова, до сих пор борется за изменение его участи, за что можно выразить своё уважение и, при условии сдерживания своего слова до конца, снять пред ними свою шляпу, даже несмотря на допущенные всеми тремя коллективами ошибки (без подобного не обходится, между прочем, не одно уголовное дело, и об этом говорят миллионы удовлетворенных высшими инстанциями кассационных и следующих за ними жалоб — такова жизнь).
Думаю, не их вина, что высшие законодатели боятся принимать изменения в Уголовном Кодексе, упрощающие раскрытие преступлений, а главное — их доказуемость, облегчая по договорам с судом участь преступников. Ведь это может привести некоторую часть, в том числе, и персон законотворцев, из власть имущих, к скамье рядом с такими же, как мы, и, в принципе, по тем же статьям.
Всем дал по шапке, всем польстил, но, кажется, сказал правду. Как минимум — таково моё мнение.
Не надо удивляться, что я, бывший преступник, а сегодня — заключённый с грандиозным сроком в 23 года, пою дифирамбы и поддерживаю тех, кто меня сюда засадил. Как минимум, потому что чётко понимаю — единственный человек, виноватый во всём, — я сам, и потому, кроме уважения к этим людям, ничего больше не испытываю. Хотя, может быть, это свойство моего характера. За всю свою жизнь, пишущий эти строки, «ядом дышал» только на одного человека — Гусятинского, по вполне понятным причинам.
Итак, позволю себе объяснить. Действующая по-настоящему «программа защиты свидетелей», которая сейчас живет лишь на бумаге, и то в состоянии эмбриона, а также статьи Уголовного Кодекса хотя бы вполовину облегчающие участь согласившегося сотрудничать именно по ОПГ и ОПС, могут заставить задуматься тех, кто из своего ущемленного самолюбия, как Григорий «Северный», или для профилактики «кровопомазания», воплощавшейся Олегом Пылевым, позволяли себе лишать жизни кого бы то ни было.
Почти всё, что я делал, по мнению того же Андрея, при взгляде назад, делать было не нужно, но об этом можно и просто говорить уже после случившегося, узнав всю подноготную мотиваций. Сию мысль подтверждает законодательство, существовавшее в туманном Альбионе в забытые века, где первый, давший показания, в случае их ПОДТВЕРЖДЕНИЯ отпускался на волю чистым юридически, хотя бы и был виновен больше всех.
Конечно, современность такого не потерпит, но, это могло бы быть весьма предупредительным средством, которое позволяло бы задумываться о начале криминальной карьеры тех, кто приходит к преступлению, не имея на то даже готового к нему мировоззрения, лишь ради интереса, любопытства, выяснения своих возможностей, или просто по наивности.
Здесь я говорю о том бесконечном числе людей, не принявших и даже не задумывающихся об этих законах криминальной субкультуры. Люди же, сызмальства принимающие путь жизни вне закона и существующие по совсем иным принципам, понять которые обычный человек не сможет, — это отдельная тема и совсем другие психотипы, для которых страх наказания, причём любого, включая смертную казнь, не является останавливающим фактором. Что подтверждает история китайской судебной системы в далёком прошлом, когда за воровство чиновника казнили не только его, но и всю его семью и всех родственников, дабы никто из них, даже после смерти своего благотворителя не смог попользоваться им уворованным. Пусть тогда это касалось оборота шёлка, не имеющего в то время реальной цены и ценившегося выше золота. Останавливают ли сейчас в Китае единичные расстрелы высокопоставленных бонз? Будет видно…
…Я не призываю «сдавать» наперегонки друг друга, это выбор каждого, как и ответ за него впоследствии друг перед другом, то есть дело совести, мировоззрения и чести. И не говорю о показаниях на себя, то есть о чистосердечном признании о содеянном лично, не затрагивая другие судьбы. Но, хотелось бы предупреждать хотя бы бесполезные смерти и те преступления, которые совершаются наобум, не подготовленные профессионально преступления и проводимые не планомерно, как правило, ведут к неуспеху и жертвам (делаю акцент на не профессиональность и спонтанность преступности)
Молодым людям, задумавшим преступить черту закона, не плохо было бы знать на что они идут, и определяться заранее, не переходя черту предпологаемого. Иначе идя на воровство мобильного телефона, продажа которого позволит еще раз «ширнуться», может обернуться и неожиданным разбоем с нанесением тяжких телесных повреждений, а то и вовсе недопустимую смерть.
Читать бесплатно другие книги:
