Ликвидатор. Книга вторая. Пройти через невозможное. Исповедь легендарного киллера Шерстобитов Алексей

Невероятное и возможное

Смена места заключения ненадолго выбивала из колеи и так не успевающую восстанавливаться, на протяжении уже более 20 лет, нервную систему. Однако через неделю всё опять шло, как по маслу. К раздражительности от бессилия и безызвестности я уже привык, то есть, скорее, убедил себя в необходимости этого, как нормы и весь сосредоточился на подготовке к самой борьбе за своё будущее.

На третий день пребывания Мавроди предложил погадать на главах Библии — Церковью такое не приветствуется, а мне, не знающему этого, было и неохота, но для разрядки и смягчения климата в камере, обычно к вечеру сгущённого после следственных действий и судов, я согласился.

Поразительно, насколько человек понимает всё правильно в напряжённой ситуации, чувствуя это интуитивно, но, вслед старательно проведённого анализа и всегда после него вкрадывающегося сомнения, перевирает очевидный вывод или мнение, зачастую оступаясь из-за последнего.

Я назвал номер страницы и номер строки по счёту сверху наобум. От прочитанного «Пантелеич» съёжился и почернел, Саня чуть не подавился чаем, а Геннадий с интересом раскрыл слипающиеся веки после, как всегда для него, бессонной ночи: «… никто из нас не откажет тебе в погребальном месте…». Потом послышались извинения и объяснения в нежелании подобных последствий, но меня чужое мнение совершенно не волновало. Ещё не дослушав до конца фразу, меня охватила переполняющая естество радостная уверенность, как будто бы скрывающаяся в этом неоконченном предложении. Она полностью завладела моим разумом, и осталась там навсегда!

До сих пор я убеждён (и встречаю подтверждения тому ежедневно), что смысл фразы заключается в следующем: «Никто не откажет тебе в помощи», — ибо таков настоящий смысл написанного в Библии. И действительно даже люди, желающие и старательно делающие мне недоброе, в конце-концов своими действиями лишь оказывают мне услугу. Часто это непредсказуемо, но убежденность приводит именно к таким результатам, даже через года.

Кажется, такое отношение к чужим поступкам у меня было всегда, но очевидное понимание пришло только сейчас. Словно я открыл теми словами, как ключом, потайной вход к этой короткой, но всеобъемлющей истине, которая существенно облегчила жизнь, всё ближе подвигая мой разум к идеалистическим началам. Может, именно поэтому я никогда никому не мстил и никогда не мог долго держать неудовольствие, разочарование и, тем боксе, зло на какого-нибудь человека?

Чудо это или нет? Если считать какое-то событие, облегчающее жизнь, улучшающее здоровье или помогающие в трудную минуту чем-то невероятным для нас, тем, что мы, по узости своего мышления и по малости знания своего, не понимаем и объяснить не можем, но независимо от этого с удовольствием принимаем как бесценный дар, то, несомненно, это чудо. Повторяя этот набор слов в непонятной или трудной обстановке, я мгновенно успокаиваюсь и сразу нахожу, пусть даже иногда интуитивно, полагаясь на Провидение, нужный выход, нисколько не задумываясь, верен он или нет. Очень часто в моей жизни промедление именно с выбором грозило неприятностями гораздо большими, чем последствия любого из решений. Слово или мысль материализуются именно таким образом, который воспринять, кроме как помощь, более нельзя.

Инцидент был исчерпан, чем, возможно, разочаровал некоторых присутствующих, а кому-то позволил выдохнуть с облегчением. Сергей подобных экспериментов больше не ставил, впрочем, найдя себе за период нахождения в застенках множество других развлечений, в частности, то, о котором я уже упоминал — повествование в красках о происходящем на суде. Действительно, не совсем было понятно, почему люди, вложившие тысячу или три долларов, пытаются вернуть сотни тысяч. Суд же адекватно реагировал на реальные цифры и принимал к исполнению только их.

В любом случае, нажился точно один человек, армянин по национальности, да простят меня его соотечественники — суетливое собирание взносов в свою пользу и все его действия, а так же уговоры высчитывать иски по его необоснованным коэффициентам приводили людей лишь к очередным разочарованиям, но его — к заработку. Таковы были рассказы уставшего и проголодавшегося бывшего депутата Государственной думы, кстати, единственного, с которого на тот период сняли неприкосновенность для возможности его ареста, что тоже вызывает некоторые вопросы.

После подобных монологов Сергей Пантелеевич принимал страдальческий вид и печально и медленно выговаривал почти всегда одинаковую фразу: «У меня точно будет два "ПЖ"». Далее следовали странные объяснения, на которые мы, преступники, действительно имеющие все шансы получить такой приговор, смотрели снисходительно и с улыбкой, совершенно чётко понимая, что больше шести лет дать ему не могут, пусть даже эпизодов мошенничества, которых могли предъявить, имелось за миллион. Но держался он молодцом, никогда ни на что не обижался и почти ни на что не жаловался.

Новички, подобные мне, в самом начале заключения стараются получить хоть какие-нибудь консультации по поводу того, как вести себя с адвокатом, представителями тюрьмы, следствия, а чуть позже — с участниками суда. Кое-что из услышанного бывает не только полезно, но и применимо, хотя многое субъективно, и внедрять подобное огульно бывает вредно.

По поводу защитников многие сходятся во мнении, что подавляющее их большинство — мошенники, много обещающие, но после, при провале, лишь разводящие руками. Парадокс заключается в том, что другие, имеющие о них представление от своих сокамерников, всё равно обращаются к тем же и с той же надеждой.

Итак, имея в соседях в разное время далеко за сто человек, в основном людей не глупых, не бедных и разумных, могу констатировать, что довольными были не более десяти из них, включая и меня. Мораль той басни: не нужно спешить — при серьёзных обвинениях нет простого, а тем более быстрого решения, тем более если человек находится уже под арестом. Многое можно понять самому, причем очень важно убедить себя не увлечься 51 статьёй Конституции, отказываясь вообще от дачи показаний. Ей можно и, скорее всего, нужно руководствоваться в случае нежелания говорить о своих родственниках, но надо обязательно высказывать свою позицию в отношении выдвинутых в твою сторону обвинений, доказывая свою невиновность вкратце, именно вкратце, хотя бы заявив просто: «Я невиновен, тому есть доказательства, алиби, на месте преступления не был и так далее, а остальные, более развёрнутые, показания буду давать позже в присутствии адвоката». Необязательно что-то раскрывать, но подобными фразами необходимо, в случае своей невиновности, не давать шанс обвинению выдвинуть только его версию, а попробовать предъявить суду свою. Адвокаты же зачастую советуют обратное, заведомо расставляя минное поле на своей стороне.

Юриспруденция вообще не любит пустоты, поэтому занимать нужно все свободные клеточки, чтобы потом самим ставить туда крестики или нолики, по своей необходимости. Но нельзя увлекаться, распространяясь словесным поносом, поддаваясь страхам, гневу или шантажу, не усложняйте любому защитнику: плохому или хорошему, порядочному или наоборот, его задачу. Чем проще будет сказанное вами в начале защиты, тем меньше вы будете изворачиваться и даже врать, а будучи невиновным, тем меньше придётся объяснять то, что вы хотели сказать на самом первом вашем допросе. И как приятно иметь дело с лаконичными, короткими, чёткими фразами, не оставляющими других вариантов объяснений происходящих когда-то событий. И, прежде всего: не пустой протокол первого допроса будет говорить о том, что ты не отказываешься искать со следствием истину, на что так любят ссылаться обвинители.

Следственные эксперименты, как и само следствие, у меня проходили гладко, без накладок и эксцессов, глупых мыслей не возникало, хотя пытливое сознание не давало покоя, пробиваясь через принятый заранее алгоритм, каким-то самопроизвольным способом выдавая «на гора» уже готовое решение.

На одном из таких выездов, а именно к Краснопресненским баням, меня явно одолевало предчувствие какой-то возможности, использовав которую, я поставлю крест на всём, что мне дорого. В два раза я был внимательнее обычного и трижды продумывал любой шаг. Предчувствие не обмануло: к концу расследования и фиксирования на месте всех нюансов, периодичности объяснений совершённого, находясь на чердаке со «слуховым окном», через которое были сделаны выстрелы, в воображении сложилась явная картина предполагаемых действий. Последуй я им, и всё в моей жизни, на что ещё была хоть какая-то надежда, скорее всего, рухнуло бы, хотя и выглядело первично стопроцентным успехом, но… Выбиралось место покушения, то есть сама точка для выстрелов в Отари Квантришвили в 1995 году, не сразу, но всё же «удачно». Времени тогда хватило в обрез, но, в том числе, и на подробное обследование удачного и безопасного отхода и, что важно для дня проведения следственного эксперимента, путей отхода не одного, а нескольких.

Каждый подъезд, арки и близлежащие дома, в радиусе квартала, всё было осмотрено ещё тогда, может, и недостаточно внимательно, но максимально старательно дли имеющейся возможности.

Как только моя нога ступила на эту территорию, в памяти всплыли не только события, частично захлёстывающие эмоциями, но и схемы, планы строений и разные подробности и, конечно, предположение, как их можно было использовать тогда, что не очень разнилось с этим днем.

Напряжение было колоссальным, в такие моменты мозг заставляет обращать внимание на многое, особенно, если чем-то подстёгивается, скажем, каким-то чувством, сопряжённым с живущими где-то глубоко в подсознании страхом или боязнью, которые, хоть и забиты в дальний угол неконтролируемого и непознанного, но иногда дают о себе знать, мало того, выбирают самые сложные для контроля нервной системы моменты, постепенно неожиданными появлениями старательно расшатывая её.

Как я ни был готов к несению ответственности, и что бы ни предпринимал по этому поводу, редкие рассуждения при появлении просчётов в охране и бросающиеся в глаза слабые места давали повод разным глупостям, их приходилось обрывать в самом начале и не поддаваться унынию.

Так и здесь. Кроме нескольких сотрудников следственного комитета Москвы, оперативных сотрудников МУРа, были офицеры ОМСОНа, не считая свидетелей и адвокатов, которые, кстати, только мешали бы в случае неординарной ситуации конвою.

Образ жизни человека, привыкшего всё замечать и штоматически взвешивать ради своей безопасности, по всей видимости, сформировал во мне некий дублирующий механизм. И если основная часть мозга, пусть даже перегруженная, выполняла связывание процесс дачи показаний воедино, то второстепенная на всякий случай оценивала обстановку, цепляясь за всё, от мимики и жестов, в том числе и не участвующих в процессе лиц, посторонних шумов, находящихся в спокойном и передвигающемся состоянии предметов, до нюансов, которыми обладал каждый человек, с последующим анализом случайных слов, записей и замеченных сигналов. Всё это складывалось до тех пор, пока не выбралась какая-то комбинация, на которую стоило обратить внимание. Подобное происходит у каждого, но мало кто её развивает, а то и вовсе не обращает на это внимания. Весь смысл не только в своевременности появления предложения, но в принятии его во внимание.

Поднимаясь на чердак здания, один из оперов рассказал, как непросто было найти ключ от двери чердака, ведущей к нужному слуховому окну. Это отложилось в виде вывода, что остальные двери закрыты. Пока открывали вход, находящийся слева, в памяти отметилась лежащая справа на приступочке доска пятисантиметровой толщины, достаточная по длине, чтобы подпереть дверь со стороны лестничной клетки.

Во время перехода от тюрьмы до машин меня сопровождали несколько конвоиров не из ОМСОНа, один из них — полноватенький и в очках, с очень плохим зрением — наводил шутливо ствол, с предупреждением о имеющихся у него хороших навыках в стрельбе. Всё может быть, я знавал одного, довольно известного в определённых кругах работника НИИ Спецтехники МВД, примерно такого же вида, уже лысеющего ветерана «Альфы», чуть ли не первого набора, сильно удивившего всех вышедших по малой нужде в лес, по пути на охоту, тем, что попал в пролетавшую над нами утку на высоте метров в 20, из… ПСМ, причём продолжая делать то, зачем все вышли. Поэтому никто не удивился, когда «на номер» на волка он встал с ПМ и легко «взял матёрого» с одного выстрела. Да… были люди! Разумеется, и сейчас есть.

Этого конвоира оставили около входа в подъезд, до кучи вооружив его и рацией.

По закону, опирающемуся на УПК РФ, на следственной экспертизе обвиняемого «пускают» немного вперёд, чтобы он сам показывал и сам вёл, никем не направляемый, без посторонних указаний, повествовал о содеянном… или, якобы, содеянным. Кисти рук без наручников — созревшему плану не было противопоказаний, но что-то внутри сопротивлялось. Шансы, что всё получится, были велики без сомнения, все стечения обстоятельств, будто специально подстроенные, подпитывались эйфорией следственной группы от раскрытого и теперь задокументированного моими словами и действиями громкого преступления.

Совершенно чётко понятно, что с оставленным внизу милиционером, а именно он один мог остаться препятствием, если суметь выйти первым (а так и происходило) с чердака и припереть захлопнутую дверь доской, не будет проблем по двум причинам: если он внутри подъезда, я смету его по инерции, летя с лестничного марша, — ведь стрелять сразу он не будет, а ожидать станет явно со ступенек, а не с этажа выше, через проём, да и команда, скорее всего не успеет поступить по рации.

Если он на улице, где минусовая температура, то, при получении указаний, разобрать их сразу из-за нервозности вышедшей из-под контроля ситуации так же не сможет, а забежав внутрь, где тепло, потеряет визуальное соприкосновение с обстановкой из-за моментально запотевших стёкол в очках, что снизит до минимума выполнение любой задачи.

Если он предпочтёт остаться на улице и займёт позицию за припаркованными машинами, то уменьшит сектор обстрела, в который попадёт лишь дверь подъезда, расстояние до которой не более пяти метров, то есть два прыжка.

Где он находится, я смог бы понять сразу и быстро, посмотрев, сбегая, из окна лестничного пролёта второго этажа, совсем не тратя на это время. В крайнем случае, оттуда же и спрыгнув, минуя его сектор видимости и в любом из трёх случаев воспользовавшись фактором внезапности.

Чтобы преодолеть один лестничный марш, мне, как хорошо подготовленному, достаточно одного касания ногой и одного рукой, то есть секунды, а учитывая спрятанную в карман радиостанцию, расслабленное состояние конвоира, неудобно висящее оружие, начинающий резать плечо ремень, к тому же — автомат на предохранителе, и патрона в патроннике нет. Сколько понадобится ему времени, чтобы ответить по рации, расслышать неразборчивые крики, подумать, принять решение, положить опять рацию в карман, привести оружие в боевое положение, и дальше ориентироваться по обстановке?

Машины, на которых мы приехали, стояли у самых бань, то есть приблизительно в 150 метрах, где и находились остальные, спасаясь от мороза. Выход же через арку, в сторону магазина «Олимп», был свободен, а улица многолюдна, перенасыщена движущимся транспортом — находка для убегающего: стоит пройти один кордон, и на фоне человеческой массы ни стрельбы вдогонку, ни погони на автомобиле быть не может. И вообще: смена состояния эйфории на состояние шока многими воспринимается неоднозначно, и в этой неразберихе чётко действующий и знающий, что делать, был бы только один человек - я.

Но те, из-за кого я решил не бороться с правосудием, пострадали бы, подвергнувшись уже серьёзным испытаниям, малейшими из которых стали бы жёсткие обыски и новые допросы. Скорее всего, искусственно созданными методами так или иначе меня заставили бы вернуться, совершенно чётко понимая, что ни семье, ни родственникам мучиться я не позволю, а поэтому и нечего было думать о предполагаемом. Предки, терские казачки, никогда не бегали от заслуженного наказания, и мне негоже.

Но что-то тянуло и тянуло, ломая весь контроль над своими действиями. Уже и на вопросы начал отвечать с задержкой, создавая впечатление усталости и вялости, сам находясь во власти того, куда толкала неведомая сила. Почти все отстали, в бурном обсуждении происходящего, делясь мнениями и суетясь в окончании мероприятия.

Я придвигался всё ближе к заветному проёму, и уже видел доски, стоявшие в трёх метрах от выхода с чердака, спецназовец что-то отвечал подходящему, кроме того, нас с ним разделяла балка на уровне голени. И вот рука, толкаемая бегущими по всему телу мурашками, с чувством разлетающегося по всем артериям и венам адреналина, пониманием очень удачной постановки ступней, сосредоточием центра тяжести тела на согнутых, как пружинах, ногах в подготовке, может быть, самого главного в моей жизни броска… остановилась. Трусость, толкавшая на попытку избежать ожидаемого, и неверие в хороший исход пресеклись откуда-то появившейся твёрдой мыслью, что всё будет хорошо. Единственный путь — пройти через всё это, доверившись Его воле.

Резко остановившись, выпрямившись, круто развернувшись, я вперился взглядом в лица сзади идущих участников следственных действий и увидел их непонимание (я думаю, многие из них помнят этот момент), так и не осознав смысл происходящего далее, они что-то почувствовали. Если мне не изменяет память, Рядовский спросил: «Алексей Львович, что случилось?». Не помню, как точно я ответил, но скрытый смысл заключался в желании уйти от заветной двери, и я повёл всю группу показывать путь настоящего «отхода» через другой подъезд, хотя смысла никакого это уже не имело.

Туда все и двинулись, следуя за мной. Пока ждали ключа от другого выхода с чердака, я заметил, как буквально горит внутренняя поверхность кисти, охватывавшая ручку двери, которая могла встать вдруг выросшей с стенкой между мною убегающим и всеми остальными.

Выход скоро открыли, и мы вышли через другой подъезд. Если господа, присутствующие тогда, попытаются вспомнить, то всплывёт примерно эта картина, а, может быть — тому есть оставшееся записанное видеосвидетельство. В любом случае, думаю, прочитав эти строки, они увидят происшедшее уже в другом ракурсе, быть может, ощутив пробежавшие по спинам после понимания, чуть было не случившегося, холодные колючки.

За день, то есть за один выезд, старались оформить видеоматериалом минимум два эпизода. Следующим был случай, произошедший около «Долле». Всё, что я запомнил, это полемика по поводу применявшегося тогда оружия. Револьвер канул в неизвестном направлении, а в его применение с такой дистанции никак не верилось до тех пор, пока не подтвердилось двумя очевидцами, впрочем, самого выстрела так и не видевшими. Оставшаяся пуля и мои показания всё же легли в основу обвинения против меня же, правда, кусочек свинца куда-то чудным образом тоже исчез, так и не дойдя до суда.

Уже на процессе я узнал, что в «живых» из всех вещественных доказательств осталась лишь мелкокалиберная винтовка «Аншутц», применённая у Краснопресненских бань, и то, по всей видимости, из-за значимости человека, который был из неё убит.

Еще одна заметка о том времени

Уменьшилось население с тех самых 90-х, но увеличилось количество машин на долю этого самого населения. Сузились, но расслабились границы, уменьшилась территория, на которую хлынул весь поток ранее сосредоточенного по всему Союзу криминалитета со всех республик. Придаточная сырьевая основа затоптала сельскохозяйственную и производственную базу, не говоря уже о ракетно-космическом и военно-промышленном комплексах.

Жадность не уменьшается, но поддерживается лицемерием, а безразличие к судьбам своих граждан — и цинизмом. Реклама намного увеличила продолжительность фильмов, экраны ТВ заполнили сериалы об удачливых бандитах и честных милиционерах, передачи о преступниках и преступлениях, ими совершаемых, причем некоторым из них так понравилось быть «героями», что они попадают под те же камеры дважды (уже после освобождения), а наиболее талантливые — даже трижды. Награды и почести раздаются не за создание, а за разрушение, загубившие государственное дело не садятся в тюрьму, а идут на повышение. В полах женском и мужском произошла революция с частичной сменой их назначения.

Проститутки становятся писательницами, называясь светскими львицами», охотницы за богатыми мужиками — меценатками, родственницы — чиновницами, а то и депутатами, киллеры-мемуаристами, разведчики и обеспечивающие безопасность страны плавно перетекают в управленцев ею, с положительной для своих зарубежных счетов составляющей.

Первые лица России хают Америку, на деле спасая ее экономику, а наиболее отличившиеся получают от неё ещё и бонусы в виде первых мест среди монстров — министров, притом, что это первое место обусловлено лишь провалом национальной экономики, финансовой системы, да и практически любой другой. Приветствуется глупость, возносится ложь, а правда и нравственность становятся пережитками и предрассудками как всего общества в целом, так и человека в отдельности.

Мир перевернулся, и не стал ни лучше, ни хуже, просто приблизился к преисподней, хотя почти все делают вид, что ничего не замечают, лишь изредка поднимая знамя протеста, но, кажется, лишь для того, чтобы стряхнуть присосавшуюся к нему «моль». Правда, иногда бывает достаточно и одного вздоха спящего «Великана».

Понимая всё это, глядя одним глазом на экран тюремного телевизора, флюиды которого жадно впитывают мои сокамерники, я принимаю решение не смотреть его или хотя бы в его сторону. Однако он навязывается соседями через обсуждение тем и волнующих вопросов. Когда появляется тишина, становится заметно спокойнее, ругать больше некого, как и не на кого злиться, и тихий говорок не спящих льётся как очищающая влага, впитывая эмоции, накопленные за день.

Разговоры о близких редки, но именно они очищают. Нам повезло. Как я уже говорил, в этой тюрьме не было ни «дорог», ни «дорожников», налаживающих общение между камерами. На деле оно на 90 процентов пустопорожнее, нужное в основном для поисков колбасы или наркотиков. Остальные 10 процентов — архиважные для жизни темы в информационной сфере любой тюрьмы, от того, кто появился из новеньких, до выяснения отношений между подельниками и определением в выборе дальнейшей линии защиты. Последнее, впрочем, опасно, так как, скорее всего, будет прочитано местными операми, со всеми выходящими последствиями.

Хотя большинство проходящей информации не нужно, но создаёт отвлекающую от переживаний суету, которая тоже сподвигает к деградации. Большинство из нас, к сожалению, всегда ищут пути полегче, в результате совсем забывая, что, находясь здесь, являются обузой и, ради своих интересов и мифического авторитета, вытягивают порою так нужные близким средства.

Я не хочу говорить об играх, о плате за спокойствие, пусть даже закамуфлированной под благие намерения, и еще много о чём, не потому что об этом надо умалчивать, но кричать, и явно не мне.

Находясь здесь долгое время, остаться самим собой так же тяжело, как пройти через поле в дождливую, ветренную погоду, и остаться сухим и не замёрзшим. Телевизор в этом не помощник, он даже не заставляет разум работать, выплёвывая не просто мусор, но мусор даже не в профессиональной упаковке. Я говорю про эти, Богом не забытые места, где, как острым ножом, сделан срез общества с его чрезмерно явными нарывами и болезнями и отнюдь не одними отщепенцами. Более всего пугает разрастающаяся здесь наркомания, впрочем, рост которой немногим больше, чем на свободе, ещё немного, и вся жизнедеятельность этих учреждений будет надёжно от неё зависима, так же, как и те места, откуда все мы прибыли и, кажется, это не стечение обстоятельств и далеко не случайность.

Несколько ушёл от темы. Так вот, о телевизоре — тут он и отвлекает, и поглощает, но, едва поддавшись этому успокоению, вы таете в глазах своего разума, превращая усладу в животную страсть. А чем ещё заняться? Читать себя нужно заставить, борясь с напирающими мыслями; писать часто некому — адресатам некогда отвечать, да письмо и занимает всего час; на спорт может уйти ещё один час, общение с обычным человеком скоро зацикливается, и через не такой уж большой промежуток времени начинают повторяться не только темы или фразы, но и истории, которых в жизни рассказчика, оказывается, совсем мало. Разговаривающие перестают замечать это, и жизнь принимает форму фильма «День сурка», с той лишь разницей, что такого разнообразия в выборе нет. Кстати, именно в день, когда у американцев проходит этот праздник, шутки ради, меня и задержали.

Ещё проходит день, месяц, год, и каждый из них ничем не отличается от предыдущего, если нет стремления провести здесь время с пользой, а не убить его, хотя, в любом случае, это жизнь под зеркальную кальку.

Хотя есть еще нечто, чем можно занять свободные часы — игры. В камерах всегда присутствуют, положенные по закону: шахматы, нарды и домино, карт вы здесь не найдете, ибо считается что только в них можно играть на интерес. Ну, здесь, что называется, спорить бесполезно да и излишне.

Интерес, который ставился на кон в моем присутствии, был либо пуст, либо на сигареты, либо на физические упражнения — отжимание от пола, приседания или упражнения для пресса. На «просто так» не играют, поскольку это вариант означает» пятую точку, на которой мы сидим, то есть на… — ну понятно и без объяснений. В процессе игры количество выкуриваемых сигарет увеличивалось, но зато для играющих время переставало существовать, чего нельзя сказать о не курящих или не увлекающихся.

Что делать — это необходимость и хоть какая-то разрядка, а раз так, значит действо нужное и положительное…

…Дни, идущие один за другим и почти сливающиеся в одну бесцветную, еле заметную линию, невидимо подводят к очередной «сломанной стреле» или «оборванной струне», что часто случается при неверных предположениях или обманчивой, казалось бы, твёрдой почве. Найдя или лишь почувствовав хоть какую-то уверенность в положении, начинаешь верить в продолжительность его. Нарушение же подобного виртуального спокойствия — очередной стресс, о котором не только осведомлены оперативные сотрудники, делающие всё для его организации, в чём почти всегда преуспевают, но и сами сидельцы, вот только борется с ним каждый по-своему. Кто-то вырабатавает антидот, кто-то находит в том свою прелесть и воспринимает это как удовольствие — от впрыска адреналина, что, впрочем, тоже учитывается и используется.

К примеру, переводят человека из суетливой, неспокойной, нервозной камеры в другую, где вместе с ним еще один тихий, молчаливый, ничего не говорящий и почти не подымающийся с кровати человек. Ведёт он — себя странно, будто после прохождения курса психотерапии спецсредств, даже движения заторможены, как, у саламандры. Так проходит день, два, неделя, тебя никуда не вызывают, вы постоянно вдвоём и постоянно в молчании — красота, мозг впитывает любую информацию, представляемую ему в виде пищи. Прочитанные книжки, доставляющие огромное удовольствие, лишь ублажаются уравновешенным состоянием и установленным режимом, кажется, что попал в какой-то отпуск. Но вот наступает день, когда твой сосед начинает двигаться чуть быстрее, говорит на пару фраз больше, словно познав неведомое, и явно хочет об этом рассказать. Почему нет, раз в две недели можно и поболтать, тем более — о чем-то высоком. После отбоя он подсаживается к тебе на кровать, вытягивает тонкую шею, которую никогда не поворачивает, но лишь весь корпус, случайно показывая тоненький шов, и ты понимаешь, что это след от верёвки… Сразу напрягаешься и вслушиваешься не только в каждое сказанное шёпотом слово, но пытаешься рассмотреть в полумраке дежурного освещения выражение его глаз и интонацию его души.

Он говорит тихо, вкрадчиво, желая донести до тебя каждое своё слово, притом ничего не объясняя — просто безсвязные фразы, явно много значащие в его прошлом. Возможно, это повествование о его положении, бывшем когда-то высоким, о семье и о том месте, что грезится ему уже несколько месяцев последнего периода его заключения. Понятно, что место не земное, а то, где собраны его  минимальные желания на сегодняшний день, место, которое обещает одиночество и спокойствие.

Какие чувства испытывает человек в подобной ситуации расскажу из своего опыта.

Незаметно мурашки начинают пробегать по спине, и ты чувствуешь какую-то свинцовую тяжесть, изливающуюся из него и пытающуюся завладеть твоим спокойствием, которым ты наслаждался целых две недели, совершенно не обращая внимания на этого старика. Он не мылся, но от него не пахло, он сидел за столом, что-то жевал, но, оказывается, почти не ел и почти не пил, и сейчас, глядя на его восковые, почти прозрачные пальцы, вспоминаю, что я не помню, чтобы он ходил в уборную. Подымаясь на прогулку, он согбенно садился на скамейку прогулочного дворика, закрывал глаза и застывал, всё его движение, которое выдавало в нём жизнь, было где-то между верхним срезом губ и кончиком носа, которые шевелились в изредка произносящихся про себя фразах. Это было удобно, потому что дворики были маленькие и заниматься никто не мешал.

Через 2–3 дня после нашего знакомства я перестал задавать ему вопросы или пытаться помочь. На всё он отвечал одинаковым движением руки, говорящим: «Оставьте меня, пожалуйста». Ложась спать, он не раздевался, а вставая, не пытался потянуться, мимика его была нулевой, а глаза с мертвенно-прозрачными серыми зрачками совершенно не шевелились, производя впечатление просто стекла — стекла, на котором не оставался даже пар от собственного дыхания, и дыхания тоже не было слышно.

Он казался много старше меня и, сидя рядом, тяжестью своего иссохшего тела даже не примял матрац. Я пытался собрать воедино всё им сказанное, но любая мысль разбивалась о постоянно повторяющуюся фразу: «Какое счастье, что мы оказались в одной камере, мы всё устроим очень быстро». Ещё полчаса, и моё терпение начало заканчиваться, я готов был поддержать его, мог постараться успокоить, в конце концов, просто оборвать, но он был невменяем и видел точную цель, средством достижения которой определил именно меня: «Вы же тот самый, тот самый “Солдат", вам же ничего не стоит, а мне будет легче». Кажется, смысл его желания становился понятным, но вся тяжесть моего положения только начала до меня доходить. Алексей (оказывается, мы были тёзками, и разница в годах была не более пяти лет, хотя он выглядел стариком) продолжил: «Вы же профессионал… Помогите мне уйти из жизни!». При этих словах, которых я в жизни никогда не слышал и которых никогда не предполагал услышать, скорее, мог подумать о ситуации образной, я наконец понял, что попал в положение, грозящее стать не просто нонсенсом, а печальной бедой, и не только для него.

О нём я уже слышал, он бывший директор огромного завода, выпускающего запасные части то ли для Камаза, то ли для МАЗа, причём производство было монопольным. Его обвиняли в организации убийства мэра города, но был ли он на такое способен? По крайней мере, в том состоянии, до которого он то ли дошёл сам, то ли был доведён, явно нет.

В любом случае, спать мне больше было нельзя — Алексей, поняв, что помощи не дождётся, мог предпринять что-то сам, и сюда меня посадили тоже явно не случайно, то есть пока помощи ждать не от кого. Ясно одно, покончить с собой я ему не дам, и не только оттого, что это повесят на меня (с моими-то статьями!), а просто потому, что обязан помочь. Возможно, пройдя такое жуткое испытание, человек все же сможет восстановиться до нормального состояния, хотя, судя по применяемым в наших учреждениях мерам, прежним он никогда не станет.

Наутро я предупредил врача через ДПНСИ смены о состоянии Алексея, но должного внимания в виде ожидаемой реакции не увидел и продолжал спать урывками, чуть ли не стоя, вспоминая свою военную молодость и не менее насыщенную последующую жизнь.

Так продолжалось ещё три дня, после чего я покинул эту камеру, вспоминая с жутью последние четверо суток, сопровождавшиеся не только вышеописанным, но и постоянными взглядами с мольбой о помощи, оказать которую я был не в состоянии. Не знаю, какой стала его дальнейшая судьба, но, как мне кажется, разум этого человека сам поставит жирную точку если не в физическом существовании, то в душевном точно.

Это лишь единичный пример воздействия на психику. Кроме того, учитываются и изучаемые характеры, и психологические портреты, и предъявляемые статьи, и поведение, и предпочтения, а также то, что создаёт дискомфорт и неприязнь. Умело компонуя состав в камере и инициируя возможность столкновения, делается попытка создания необходимой атмосферы. Конечно, многое предсказать невозможно, арестанты тоже многое понимают и, основываясь на пресловутой солидарности и приобретённом опыте, пытаются если не сопротивляться, то, по возможности, терпеть или не обращать внимания.

Атмосфера, разная по своей заряженности, живёт в каждом из сокамерников и создаёт переживания, накладывающие свой разъедающий отпечаток на тщательно выстраиваемую защиту человека, главной задачей которого является всё же суд и подготовка своей позиции на нём перед обвинением.

Даже если предположить, что состав в камере подобрался удачно и устраивает всех участников (а такое не просто бывает, но может устраиваться специально, дабы не выработалась привычка по прохождению разного для каждого из них промежутка времени), из-за накала страстей, внутренних и внешних, толерантность даёт трещину. Высвеченные недостатки, мелкие, не мешающие жизни, начинают нервировать и заслоняют всё положительное. Далее всё зависит от совпадений и умения адаптироваться, в принципе, к статичной, но бурлящей из-за цепляющихся друг за друга нервами разных людей обстановке.

Вот один из примеров размягчения и резкого укола в ослабленную броню сознания, когда во время очередного выезда на следственный эксперимент, после двухчасовой работы над протоколами прежних, зафиксированных на видео показаний, мне сообщили, что, возможно, получится получасовое общение с супругой и ребёнком, разумеется, в присутствии сотрудников. Такой подарок, судьбы фейерверком отражается на серой и тяжёлой полосе жизни в заключения. Реакция на сообщение была бурная, хотя и скрытая, выражалась мурашками и приливом крови к голове, наверняка, с покраснением щёк и неисчезающей с уст улыбкой.

Появление «смысла жизни» не замедлило себя выдать, полчаса пролетели одним вздохом, и до вечера обещались быть приятным выдохом с послевкусием надежды. Но лишь помещение приняло прежнее предназначение, как мне было предложено ознакомиться с и неким документом. Наивная простота, в виде вашего покорного слуги, с блеском перенесённой радости в глазах, и не ожидала того, что предстояло прочесть.

Суть содержания бумаги заключалась в выводе проведенной экспертизы, где сравнение с нарезками на пуле и прохождения ею канала ствола найденного у меня, с имеющимися в гильзотеке, показало, что это оружие принимало участие в одном из покушений на Костю «Могилу» — питерского «авторитета», при котором он погиб. Пули, выпущенные из него, не были решающими, я же не имел понятия ни о той ситуации, ни о попадании в мои руки этого оружия.

Бешенным темпом перестраивая своё сознание, и поисках ответа (а ответ требовался незамедлительно) судорожно пробиваясь сконцентрированным сгустком спонтанно снующих мыслей между только что обретёнными и бережно лелеемыми положительными эмоциями, отбиваясь от сыплющихся и отвлекающе-расшатывающих вопросов одновременно со стороны нескольких человек из следственной бригады, дабы сбить и не дать собраться с мыслями, я всё же дошёл до этого ответа, отталкиваясь от островков промежуточных выводов в анализе сложившийся обстановки.

Было совершенно очевидно отсутствие моего участия в этом покушении, причём и для следователей тоже. Таких стволов я не приобретал, не находил и не использовал. Ограниченность временных рамок 2003-м годом, когда я уже давно закончил свою «карьеру», в которой использовал подобные средства, вообще ввели меня в состояние ступора, но постепенно ответ приходил проявляющимися очертаниями сквозь туман. Но вот беда — двойственность ответа заставляла делать выбор. Хотя моральную позицию облегчало чёткое понимание недоделанной «подставы». Тогда мне были переданы два автомата и одна СВД, с просьбой отстрелять и поправить, если необходимо, прицелы. Почему-то в тот момент я не обратил внимания на то, что в принципе, это не столь сложная задача, чтобы её не смог выполнить другой.

Сделав полагающееся и вернув обратно винтовку и один АК, второй мне позволили оставить до времени у себя. Я сделал это с радостью, так как подобного оружия мне, на тот период, не хватало. Нет-нет, я не собирался продолжать законченный путь, но своя безопасность требовала большего выбора в разнообразии оружия. С моими перипетиями в жизни удара можно было ждать откуда угодно, и я ждал, внимательно и постоянно просвечивая окружающую обстановку.

Через месяц после того последовали аресты в Испании, и я забыл об оставленной у меня смертельной игрушке. Пока же сидел в кабинете следователя, вся цепочка в голове сложилась воедино и выглядела обычной «подставой», смысл которой остался для меня, как и для всех остальных, неведомым.

Скорее всего, ствол должны были обнаружить в помещении, где нашлось бы и моё хладное тело. До сих пор не понимаю точно, откуда «дул ветер», но и не очень хочу это знать — надоело!

Инцидент исчерпал себя сам обоюдным пониманием сторон моей непричастности, что лишний раз порадовало меня.

Всё это было очевидно, ведь я «отдал» и более серьезные свои «работы». Правда, осталась неприятная оскомина от выбранного метода воздействия — люди, его применившие, изучив меня, должны были понимать бесполезность подобного.

На обратном пути в тюрьму я пытался утопить в небытии пережитое оскорбление, понимая, что и те, кто осуществил этот план, просто хотели проверить причастность, не имея ничего личного ко мне. Я не пытался сравнивать несравнимые вещи, хотя всё, что делал когда-то, уже не имело ничего личного, кроме киевского «сюжета». С другой стороны, знаю, что существуют и другие методы воздействия, о которых рассказывали мои сокамерники. Скажем, очень серьёзный джентльмен, стоящий на самой высокой ступеньки криминальной иерархии, был вынужден подписать себе статью, взяв на себя подстроенную прямо в ОВД ситуацию с его супругой, якобы пытавшейся пронести ему наркотики, хотя в жизни своей ни она, ни он к этому вообще отношения не имели никогда. Но это уже неприятные нюансы специфики взятых когда-то на себя обязательств. Услышанное просто говорило о том, что когда-то достигнутая и точно соблюдаемая договорённость между милиционерами и криминалитетом о взаимной неприкосновенности семей и родственников, в настоящем, как это ни прискорбно, нарушается и, в первую очередь, самими же силовиками. Очень хочется надеяться, что такие случаи единичны — нельзя загонять хищника в угол.

Постепенно, подъезжая к временным «пенатам», и окунался в переживания встречи с родными, совершенно отстраняясь от суеты этого дня, и уже стоя, почти обнажённый, перед проводящими осмотр конвоирами пресловутой «девятки», поймал себя на мысли отстранённости от происходящего.

И всё же это был хороший день, один из немногих, не оставшихся пустым пятном в воспоминаниях — удачный, с приятными редкими нотками, как ценный экспонат в личном музее судьбы последних лет моей жизни, где зал каждого последующего года становится всё более пустым.

* * *

Утро каждого дня, в установленном для себя режиме начиналось с зарядки, чуть позже — с молитвы. Глаза открывались с мыслью о том, что всё происходящее — навсегда. Но с каждым днём она всё слабела и слабела, пока не заместилась более нужными и полезными.

Внешняя крепость и кажущееся здоровье, вместе с приходящим в порядок рассудком и успокаивающимися, хотя вряд ли это возможно, нервами. Все происходящие изменения были недоступны, лишь предположения (дело неблагодарное!) могли обрисовать какую-то картину. Но ясной она станет только при ознакомлении с материалами дела, где будут точки зрения и следствия, и других людей, давших показания задолго до меня.

Через полтора года после задержания появилась возможность ознакомиться со всем, что ложилось в основу предъявленного мне обвинения.

Шесть десятков томов уголовного дела, подготовленных, как оказалось, для первого суда, хотя должен был быть один, и освещавших меня и мою жизнь в порядке, необходимом следствию. Они рассказывали об общей картине происходящего, начиная с начала 90-х годов. Многого я не знал, кое-что даже предположить не мог, ведь белые листы, несущие на своих страницах страшные строки не только моей судьбы, повествовали и о судьбах других людей, закончивших, заканчивающих и ещё продолжающих своё существование.

Убийство сменялось убийством, мелькали фамилии, имена, сначала здоровых и энергичных молодых людей, с разными стезями, но в основном — с одним концом. Множество фотографий, расположенных в одинаковом порядке: улыбающиеся люди с уверенным взглядом и верой такую же перспективу, оканчивали обуглившимися тлеющими трупами, и хорошо ещё, если в целом, а не в расчленённом состоянии и безвестном месте.

Любимая фраза, наверное, чем-то озлобленного обывателя: «Они сами выбрали свою судьбу», — говорила и говорит скорее о неудовлетворённости своим положением в жизни, чем о настоящей причинно-следственной версии, приведшей каждого из нас к сегодняшнему дню. Но, как бы то ни было, у нас есть чему поучиться — хотя бы тому, что мы, кроме себя, никого больше не виним.

Ясно было немногое — ведь суд и подготовка к нему случились впервые в моей жизни. Всё прочитанное и узнанное у сокамерников отражало лишь оттенки, но не сами краски, пока не было понятно, что делать, а главное — как.

Все предложенные варианты защиты, ссылки, «трамплины отталкивания» к пониманию своих мотиваций-вообще не имели ничего общего с предполагаемыми столкновениями на суде. О чём-то писавшие судьи, адвокаты, психологи и даже следователи в литературе, останавливались на моральных факторах, на витиеватости закона, политической обстановке, состоянии обвиняемого, каких-то параллелях между преступником и присяжными, и почти псе говорили, какие они молодцы и почему. Может быть, когда так и было, но меня интересовали роль, поведение, оценка — да всё, без исключения, но только самого подсудимого, которому главную роль никто не передавал, он всегда был второстепенен, с чем я смириться никак не мог. Ненавижу доверять свою судьбу кому-то, к тому же когда чувствую, что что-то зависит от меня.

Здесь свою роль сыграли адвокаты и даже представители следственной группы. Может быть, это и поразительно, но и Рядовский и Ванин в один голос говорили, и я повторюсь, что нужно просто быть самим собой, причем защитник настаивал на моей главенствующей роли в собственной защите, чем ввёл меня в задумчивое состояние, из которого я вышел уже другим человеком, понимая, отчего отталкиваться и в каком направлении двигаться. Начал с того, что попробовал разобраться, а какой же я. Зачем? — Чтобы понять, какое воздействие моя персона, привыкшая скрывать свои эмоции от окружающих, оказывает на других.

Это оказалось сложным. Наиболее неординарных людей я просил при расставании (скажем, перед переводом в другую камеру) писать свои пожелания, в которых, хотели они того или нет, оставляли свои мнения.

Были и другие варианты, к примеру, предоставление материалов уголовного дела для прочтения сокамерникам, что всегда вызывало интерес, и в конце или даже во время прочтения давало результаты и отзывы со стороны читающего. Необходимо было понять реакцию на происходящее российской печати — ведь именно она формировала предварительные мнения обо мне у присяжных, хотя и считалось, и даже утверждалось, что периодических изданий они не касались. Кстати, были журналисты, пытающиеся пробиться ко мне с желанием написать что-нибудь серьёзное. Я считал это необходимым, мало того, искал всяческие возможности для такого общения, обращаясь, в том числе, и к родственникам, и к адвокату, но реакция была вялой из-за вполне понятных опасений.

В результате, к суду я подошёл с мнением, сформированным только газетами, и надо заметить, не таким уж плохим, особенно учитывая род моих занятий в последние пятнадцать лет!

Такое уже устоявшееся мнение необходимо было менять, причём, начиная с самого начала, учитывая, что мешать этому будут все: обвинитель, свидетели обвинения, пострадавшие и, конечно, представители масс-медиа, освещающие пусть и не самый громкий, но всё же процесс — нечего сказать, равноценное противостояние. Уже столкнувшись с этим, я понял правоту адвоката, уверявшего, что, кроме меня самого, защищать меня будет некому. Любые слова защитника — ничто, по сравнению эмоциями, выходящими из самого сердца родственника убитого человека. Мало того, разумеется, их эмоции удручающе влияли и на меня.

Получив на руки список свидетелей, мы обратили внимание, что состоит он только из свидетелей обвинения, включить туда хотя бы несколько человек со стороны защиты не представлялось возможным. Так что счёт в представленном списке был — 100:0! Оставалось пытаться пользоваться ими, стараясь задавать вопросы, ответы на которые могли бы сыграть для меня положительную роль.

По списку я видел: некоторых из них знаю, и, в сущности, почти все они — люди честные, а с учётом того, что и суде непривычному человеку лгать сложно, то можно было рассчитывать на почти правду. Оставалось одно опасение — ответы могли быть не теми, которые ожидались, или могли быть замолчаны, что также могло стать минусом, лишь ухудшавшем положение. Риска нужно было избежать, но всё сводилось к импровизации. Разумеется, исключалась возможность любого договора со свидетелями — и адвокат, и я считали это лишним.

А вот если, попытаться понять, что знает человек, желающий выступить на суде, что он посчитает нужным сказать и, главное — как, то, возможно, получится составить хоть какую-то картину из отрывочных показаний разных людей.

Но что они могут показать сегодня, если последний раз я их видел десять лет назад, а то и больше? Каково их сегодняшнее отношение ко мне, насколько они поменялись? Насколько боятся говорить правду? Насколько зависимы от стороны обвинения?

Словом, слишком многое не давало никакой надёжной картины, пусть даже я и привык к подобному за последние полтора десятка лет.

Так же было понятно, что не я должен был подтверждать сказанное стороной обвинения, но они, причём не дополняя (дополнять, после моих повествований должно быть нечего), а молча подтверждать уже сказанное мною. Но ведь я не актёр, к тому же человек, не привыкший выставлять напоказ свои переживания, поэтому это была новая форма проявления моего «Я».

Всплыл ещё один нюанс: как только появлялось ощущение виновности, уважение к себе пропадало, как и желание что-либо для себя делать. Всё, что я мог выдавать, а точнее, выдавливать — правильно выставленные по последствиям события, с мельчайшими подробностями и подтверждением фактов. К концу повествования, когда необходимо было объяснять мотивацию, духовных сил не оставалось. Каким-то образом это нужно было преодолеть.

И ещё настоящая опасность, о которой меня никто не предупреждал, — это вопросы от адвокатов, чьи подопечные сидели рядом со мной, вопросы, задаваемые для того, чтобы поднять их как субъектов, чтобы повысить их имидж в сравнении с моим, так же, как и их личностные характеристики — всё за мой счёт. Но… Так же, как и всё происходящее несёт ожидаемое или неожидаемое, на вопросы на суде в данных случаях мне удавалось, быстро собравшись с мыслями, отреагировать таким образом, что ответ наносил ущерб не мне и даже не «подельникам», а их адвокатам — это отбивало у них охоту предпринимать подобные демарши.

Что хочется особенно заметить: в действительности, не нужно стопроцентно полагаться на защитника — он не поедет с вами в лагерь, он, в первую очередь, защищает свои интересы. Мало того, любую победу он повесит щитом на свои ворота, а все неудачи скинет в общую уборную с вашей судьбой вместе и с одной для вас неприятной особенностью — за ваш же счёт.

Я говорю не обо всех, но, к сожалению, такая порядочность, как у К.Т. Бижева и А.М. Бусаевой, встречается крайне редко. Мало того, у них эта характеристика совмещается с правильной самооценкой собственных сил. Мне было приятно с ними работать, а главное — продуктивно…

Читая материалы дела, было удивительно заново понимать действия своего скрытого образа жизни. В конечном итоге, применение накладной растительности на лице, париков и смены имиджа всё же приносило свои результаты — я не встречал ни одного точного или хотя бы близко похожего своего описания.

Также выяснились интересные частности, например, «чистосердечного признания Олега Пылёва» (которое, правда, мало совпадало с правдой по своей сути, но зато с подробностями раскрывало чужую вину, для того чтобы переложить ответственность на других), отмеченного 2003 годом, за два с половиной года до моего ареста, — о просьбе выпустить его под «подписку о невыезде» с целью нахождения моего места проживания, поимки и доставки в руки правосудия. В другом подобном же заявлении, также было указано о двух совершённых мною преступлениях, в том числе покушениях на Квантришвили и Глоцера, где имелась информация и о других участниках «профсоюза», где он разумеется, по его словам, играл самую невинную роль. Фамилию, думаю, он не знал, как и местонахождение, но подобное рвение просто удивляет — хорош же «главшпан»! И этот — человек решал, кому из нас жить, а кому быть жестоко наказанным.

Чистосердечное признание.

(Расшифровка фотокопии)

Пылёв Олег А. 21 апреля 1964 г.р. С 1991 г. являюсь активным членом преступной группировки, возглавляемой Гусятинским Григорием Евгеньевичем («Гришей Медведковским»), Ананьевским Сергеем («Культик»).

Будучи в это время рядовым членом группировки, информации по её деятельности не имею. С 1995 г. после гибели Гусятинского Г.Е. и Ананьевского С. стал одним из руководителей группы. В мои обязанности входил сбор информации о возможных конкурентах, наблюдение и прослушивание. В моём подчинении находились: Тутылёв Юра, Рома, Тарас, личным моим водителем был Сергей Елизаров, отвечающий за мою машину, личной моей охраной занимался Махалин Сергей.

В группировку входило несколько групп разного назначения. Группу основного устранения возглавлял Шарапов Александр. В его подчинении находились Яковлев, Саша, Лёша.

В 1995 году я выехал на постоянное проживание в Испанию, где меня навещали Шарапов, Махалин и Кондратьев. Кондратьев подчинялся только Гусятинскому Г.Е., как я понял, был личным его ликвидатором.

Лёша «Солдат» осуществил наиболее рискованные операции по устранению конкурентов или выполнял заказы.

Это была одна из причин моего отъезда заграницу. Так как мест было много, а кто из них «Солдат», не знал никто, который к тому времени, после гибели Ананьевского и Гусятинского, стал подчиняться Буторину С. и получать от него деньги на исполнение ликвидаций неугодных Буторину людей.

Мною написано лично 31.01.03.

Пылёв Олег А. /подпись/

Разумеется, грамматика и пунктуация, насколько возможно, исправлены.

Иным оказался его старший брат Андрей, вообще отказавшийся давать показания, но всё же определивший свою точку зрения по предъявленному обвинению. Хотя, удивительное было и здесь: оказывается, в самом начале 90-х  обоих братьев задерживали по заявлению одного коммерсанта, с которого они пытались получить долг. Интересная бумага, подписанная обоими, гласила о том, что виноваты отнюдь не они, а другие, причем указывались имена, фамилии и адреса…

К подобным же «свидетельствам» относятся и плаксивые письма Гусятинского из заключения, взятые из моего архива, которые, все вместе, создают общую картину «верхнего эшелона власти» нашего «профсоюза».

Показания же когда-то рядовых в иерархии парней, на сегодняшний день — уже сорокалетних мужчин, раскрывали и раскаяние в содеянном, и сожаление, и признание вины за когда-то принятые решения, но ни один не распустил слюни.

Любопытно было узнать об истории ареста Александра Федина. Их вдвоём с Андреем Филиповым, участницам убийства «Солоника», ещё молодыми людьми, сразу после армии, приняли в «доблестные ряды» «Медведковских» и называли «хулиганами».

Грибков уже был арестован и давал активно показания, фигурантом был их друг детства Игорь Островский — «Чикаго» - как участник одного из убийств. Об этом через адвокатов узнал Олег Пылёв и моментально принял решение об устранении человека, «засветившегося» по его же, Пылёва, вине. Выманивая Игоря под предлогом необходимости слежки за кем-то и следуя уже привычному плану, Махалин и Михайлов пригласили его встретиться, чтобы обсудить планы предстоящего. Федин и Филиппов, понимая, к чему вся эта возня, уговаривали друга не поддаваться уговорам, но тому нужны были деньги, и, надеясь на «лучшее», он уехал, успокаивая и друзей, и свою подругу и, разумеется, пропав навсегда.

Несчастью жены не было предела, как и воспылавшей злобе друзей. Нечего и говорить, что все отношения между ними и «главшпанами» прекратились, конечно, со всеми выходящими для них опасными последствиями. На каждом были убийства, и вряд ли нужно говорить, что такие носители информации Пылёву были не нужны, и это лишь вопрос очерёдности, то есть времени, поэтому здесь арест, пусть и с дальнейшими большими сроками, которые, кстати, вот-вот заканчиваются, и которые, слава Богу, не разрушили их семьи, спас обоих.

Через три дня после пропажи и Андрея, которая не на шутку обеспокоила последнего оставшегося, Филиппов вдруг проявился звонком на Сашин мобильный телефон с сообщением, что он задержан, и озвучил странное предложение — поговорить о его судьбе с представителем следственной группы.

Что он терял от этого общения? Ничего — скорее приобретал. Речь шла пока только о встрече, якобы без последствий. Федин согласился, причём лишь со второго раза появившись физически — первый раз он только наблюдал с крыши дома.

На тот период заместитель начальника убойного отдела А.И. Трушкин дал слово не арестовывать и его сдержал. Двухчасовой разговор в его машине, которую я видел, выслеживая его на «Петровке», и после, у своего дома, окончился полным рассказом о содеянном и ещё кое о чём. Рассказ подогревался ненавистью, появившейся из-за убийства друга, хотя, скорее, по его словам, это была последняя капля. Расставаясь, тезки договорились встретиться уже в прокуратуре, естественно, с вещами, причём несколько раз оперативник, по просьбам собиравшегося прийти с повинной, переносил числа встречи, чтобы дать Федину устроить свои дела перед заключением. Кстати, ещё одним условием явки с повинной было обещание отпустить Андрея Филипова под подписку о невыезде - так и произошло.

Хороший парень, честный человек, достойный муж, которого дождалась замечательная жена. Тяжёлая дорога в судьбе, и пятно на жизни — он один из многих тысяч, большинству из которых повезло гораздо меньше.

Эта маленькая история рисует портреты двух людей, кажется, не вписывающихся своим поведением в современные рамки, но лично меня она заставляет относиться ним с большим уважением.

Я читал показания всех участников ОПГ, не считавших возможным молчать. Как-то негласно появилась, совершенно независимо друг от друга, какая-то круговая порука, выражавшаяся во взаимозащите. Она заключалась как будто бы в разрешении друг другу говорить о себе, с одним условием — говорить лишь правду. Не было ни обид, ни осуждения. И не было в этом ни трусости, ни подлости — скорее, мужество в подведении себя к ответственности, с готовностью держать любой ответ. А держать удар смогли почти все — жизнь научила. Хотя имелись, конечно, и исключения.

Ещё кое-что объединяло почти всех — это ненависть к одному человеку, Олегу Пылёву. Причин было более чем достаточно, хотя, наверно, не нам осуждать его поступки, н тому же объяснить их никому из нас не представляется возможным. И потом — всё смягчает его срок, заставляющий губы смыкаться, а сердце сочувствовать.

Арестован он был вместе с Сергеем Махалиным в Одессе (оба не под своими именами) на празднике города, где Олег представлял мэру города своих жеребцов для скачек. Причём, если Олег не сопротивлялся, то Махалин, его «правая рука», чётко понимавший перспективы своей жизни, предпринял дерзкий побег, протаранив на своём автомобиле несколько других, создав много опасных ситуаций и, в результате, всё же врезавшись в дерево.

«Спецы», устроившие погоню за ним, расстреляли его, выбравшегося из машины, и успокоились, лишь посчитав Сергея мертвым, но пуля прошла через обе мощные грудные мышцы сбоку, в сущности, только коснувшись рёбер, последствия чего и образовали огромную лужу крови.

Олег уговорил его молчать и не давать показаний, что тот и сделал, хотя мог ими спасти себя, но на последнем слове, первого процесса, Пылёв попросил права говорить последним, и вместо того, чтобы поддержать самим же инициированную линию защиты, говоря после своего подчинённого, вдруг начал наигранно признаваться, сваливая свою вину на товарища и раскаиваться. Могу лишь представить чувства, испытываемые Сергеем, его еле удержали от разборок на месте, при которых бывший босс легко бы превратился в кучу мяса.

Крах всего, во что Махал и н верил и на что надеялся, окончившийся, разумеется, хоть и поздно, дачей исчерпывающих показаний и, увы, «пожизненным заключением», которое стало местью кое-кого за убийства Зайчикова (где были осуждены на пожизненный срок также и Пылёв Олег и Олег Михайлов — организаторы и исполнитель убийства измайловского «авторитета», причём никому из них обвинитель максимального срока не запрашивал).

Жёсткий мир и убийственные правила существования в нём, о которых обычный обыватель не знает и даже представить себе не может, что подобное существует. Другое дело, что не все имеют на это право, но они и ответят на Страшном суде, стоя на целый шаг впереди нас, обычных смертных.

Почти во всех показаниях прослеживалось одно и то же начало, повествовавшее о том, что молодые люди плохо понимали, куда «устраивались работать». Всеми без исключения мелкие нарушения закона в начале не были восприняты как совершение преступлений: сбор «дани» на рынках, поездки на «стрелки», общие сборы, спортивные мероприятия — многое не было серьёзным и виделось даже романтичным. Казалось, что каждый из них близок к тем, кто творит жизнь, но не лишает её. И лишь тогда приходило понимание настоящего положения, когда на очередном праздновании какой-нибудь даты, или дня рождения, или просто на пикнике после выпитого спиртного, разгорячившего молодые организмы, один из них не оказывался на дыбе, чтобы быть забитым, скажем, господином «Булочником» (Грибковым) до смерти.

Были и другие варианты, зависящие от воображения Олега Пылёва, но обычно всегда все присутствующие обязаны были приложить свою руку. В результате, почти каждый из шестидесяти человек оказался соучастником убийств, что, вкупе с 209-й статьёй, даёт все шансы получить в среднем по 15 лет строгого режима.

Так выглядят эти страшные моменты через показания их непосредственных участников А. Филиппова и А. Кондратьева из материалов уголовных дел об убийствах Пирогова, Значковского и С. Кондратьева, тоже участников «профсоюза»:

Примерно осенью 1997 года у Пылева О.А. возникло недовольство деятельностью «Климовской» бригады, входившей в состав нашей группировки. Пылев был недоволен тем, что эта «бригада» пыталась выйти из под его контроля, и ее члены высказывались против его единоличной власти. В частности, еще в 1996 г. Об этом высказался лидер «Климовских» Игорь «Шульц». Пылев стал искать повод для того, чтобы продемонстрировать перед «Климовскими» свою силу и власть, и поставить их на место. Он узнал, что некоторые из членов группировки употребляю наркотики, в том числе и Пирогов, который был приближен к «Шульцу». В октябре 1997 г. Пылев рассказал мне, что Пирогов участвовал в какой-то автомобильной аварии и сбил 2-х девочек. Позднее заявил, что Пылев просто выбрал Пирогова в качестве жертвы для публичной демонстрации своей силы и власти.

В начале марта (примерно 2–3 числа) 1998 г. на стадионе «Слава» по указанию Пылева состоялась встреча членов группировки, на которой присутствовал Махалин, Шарапов, Федин Александр, Туркин, Тополин, Сергей «Пельмень», Бабей, Толстиков, Кондратьев Алексей, Крылов, и были еще ребята, но кто — именно — я помню плохо. На этой встрече Пылев отчитал за неблагодарность Мишу, который в 1997 г. застрелили свою жену, а Пылев нанял ему своего адвоката и заплатил за прекращение дела 20’000 долларов США. Затем Пылев отчитал Толстикова за то, что тот ему полностью не подчиняется, отметив при этом, что это он (Пылев) «засадил» Толстикова в тюрьму, а потом освободил. После этого Пылев поинтересовался, где Пирогов, а затем объявил всем, что он собирает поминки по Григорию Гусятинскому (Злодыреву) на даче, где в то время жил брат Григория — Виктор. Одновременно с этим Пылев пояснил, что хочет проверить боеготовность членов группировки, и поэтому все должны приехать с оружием. В принципе, уже тогда стало понятно, что поминки Гусятинского — это лишь предлог для сбора на даче, а целью сбора является убийство Пирогова, так как ранее Пылев говорил, что Пирогов наркоман и в случае задержания милицией может рассказать о деятельности группировки. После этой встречи я, Пылев, Махалин, Шарапов, Кондратьев и еще кто-то поехали в баню, а затем в ресторан в Центр международной торговли, где было решено разыграть комбинацию по убийству Пирогова. Мне Пылев поручил взять с собой веревку для использования ее в качестве удавки при совершении убийства Пирогова. Так же Пылев в ресторане обсудил вопрос о том, что на дачу Махалин должен привезти банкира Ческиса (его банк располагался на ул. Красина).

На следующий день после ресторана, т. е. 4 или 5 марта 1998 г. утром мы все — Пылев, Крылов, Кондратьев и «Паша» поехали на дачу Гусятинского во Владимирскую область. По приезду я и Кондратьев переоделись в другую одежду, а также изготовили 2 удавки в виде веревок с деревянными палочками на концах. Я и Кондратьев Алексей по указанию Пылева встречали всех приезжающих на дачу членов группировки, обыскивали их и их автомашины с целью подслушивающих устройств и оружия, оружие забирали. Объяснялось это тем, что Пылеву нужно было показать перед другими, кто руководитель. Оружие оставалось только у Пылева, Кондратьева Алексея, и у людей из «бригады» Шарапова. Через некоторое время, до 12 часов, на дачу приехали Толстиков и Пирогов. Пылев долгое время о чем-то беседовал с Толстиковым и «Пирогом» наедине на кухне. Как впоследствии мне стало известно от самого Пылева, при этой бесед он расспрашивал их об употреблении наркотиков и поил спиртным. Одновременно с этим по указанию Пылева Крылов и кто-то из «бригады» Шарапова уехали копать яму для захоронения трупа Пирогова, с собой они взяли лопаты, радиостанции для связи. Все остальные члены группировки ждали Пылева в гараже, расположенном в доме. Когда после беседы Пылев, Толстиков и Пирогов пришли в гараж, то Пылев поставил Пирогова у стены напротив всех собравшихся, и предложил ему рассказать всю правду об употреблении наркотиков. Пирогов стал все отрицать, после чего Пылев 1 раз ударил его кулаком в лицо, а потом ударил коленом в область груди. Пирогов продолжал все отрицать. Затем Пылев сказал Толстикову, чтобы тот, как друг, поговорил с Пироговым. Толстиков 1 раз ударил Пирогова левой рукой в челюсть. Пирогов продолжал говорить, что наркотики он не употребляет. Потом Пылев приказал мне: «Вован, ломай его…», я понял, что Пирогова надо избить, после этого я 2 раза ударил Пирогова по лицу, в этот момент вмешался Кондратьев, который так же 2 раза ударил Пирогова. Пылев остановил Кондратьева, сказав: «Этим будет заниматься он», при этом указал рукой на меня. Затем я стал наносить Пирогову множественные удары руками и ногами в голову, туловище, левое бедро. Пирогов никакого сопротивления не оказывал. В процессе избиения Пирогов стал приседать, после чего я еще нанес ему несколько ударов, и Пирогов начал падать на землю, став на четвереньки. Затем Пылев оттащил меня от Пирогова, а Кондратьев накинул ему на шею петлю и стал душить. Пылев приказал Толстикову взяться за другой конец удавки, после чего Кондратьев и Толстиков стали затягивать веревку и душить Пирогова. При этом по поведению Толстикова было видно, что он не хочет убивать своего друга, но вынужден подчиняться приказам Пылева из-за страха за свою жизнь. В процессе удушения у «Пирога» начались судороги, и Пылев приказал мне «растянуть» Пирогова на полу гаража, что я сделал. Когда Пирогова уже задушили, кто-то приготовил целлофан. Пылев приказал положить тело «Пирога» на полиэтилен, снять с него одежду. Я вместе с кем-то положил Пирогова на целлофан, потом Пылев увел меня в комнату. Кто снимал одежду и увозил труп — я не видел. Кровь Пирогова на полу в гараже вытирали Тополин и нисколько помню, Толстиков. После убийства все прошли в комнату на поминки. На этих поминках Пылев сказал, что из состава группировки просто так никто не выйдет, имея в виду совершенное убийство Пирогова, демонстрирующее его значимость и силу.

В то время Пылев Олег большую часть времени проживал заграницей, а в Россию приезжал время от времени, по мере необходимости. В отсутствие Пылева его обязанности по руководству группировкой в России исполнял Махалин. Во время приездов Пылева я вместе с Грибковым сопровождали его в качестве охранников на разные встречи. В один из таких приездов, примерно в марте 1998 года Пылев сказал мне и Грибкову, что он запланировал убийство Пирогова в связи с тем, что пирогов якобы употребляет наркотики. Пылев сказал, что «надо поработать и придушить наркомана». Подготовку к убийству Пирогова Пылев поручил мне и Грибкову. Пылев сказал, что он соберет участников нашей группировки на даче Гусятинского во Владимирской области, что убийство Пирогова надо совершить показательно, что сначала его надо избить, а потом задушить с целью устрашения остальных участников группировки. Мне и Грибкову Пылев приказал взять с собой сменную одежду и подобрать веревку, так как способом совершения убийства Пирогова Пылев избрал удушение. Примерно через день после этого разговора большая часть группировки по приказу Пылева собралась на даче Гусятинского. Чтобы никто из участников группировки не подозревал, для чего все собираются, Пылев использовал предлог — поминки Гусятинского. На дачу мы (Пылев, Грибков и я) приехали заранее, еще утром. Нас привез участник группировки, насколько я помню, Алексей Крылов на автомашине ВАЗ-2107 белого цвета. До начал сбора Грибков и я переоделись в одежду типа «спецовки». По приказу Пылева я и Грибков встречали прибывавших участников группировки во дворе возле дома, обыскивали и забирали оружие. На даче собрали все «бригады» — Шарапова, Махалина, Пономарева, «Климовские» ребята. Собралось много народа, всех я уже не помню. Были Пылев, Шарапов, Махалин, Пономарев, Туркин, Симонов, Амелин из «Климовских» были «Клим», Толстиков, Бабей, Ленский, «Черепашка». Пирогов приехал на дачу на машине вместе со своим другом Толстиковым Олегом. Сначала все собрались на кухне, выпили спиртного. Потом Пылев сказал всем выйти в гараж и собрал всех участников группировки в гараже. Сначала Пылев спросил у Пирогова, употребляет ли он наркотики, сказал примерно следующее: «Когда ты закончишь употреблять наркотики?» Пирогов стал отрицать употребление, а его друг Толстиков это подтвердил. После этого Пылев ударил Пирогова кулаком в лицо. Затем Пирогова ударил я, но Пылев меня отстранил, и дал команду Грибкову: «Ломай его». Грибков долго и сильно бил Пирогова, так что последний еле подавал признаки жизни, никакого сопротивления не оказывал, был весь в крови. В какой-то момент Пылев остановил Грибкова, а я, согласно ранее полученных от Пылева указаний, накинул заранее приготовленную для этих целей веревку с деревянными ручками на концах на шею Пирогова, лежавшего на полу гаража на животе, и стал его душить, затягивая вокруг его шеи удавку. В какой-то момент Сергей Симонов сказал Толстикову: «Что стоишь? Иди помогай…», «после чего Толстиков взял у меня один конец веревки и, мы вдвоем мы задушили Пирогова. Потом, насколько, я помню, я и Грибков сняли с Пирогова одежду, а труп завернули в целлофан. Одновременно с этим другие участники группировки, среди которых были, насколько мне известно, Филлипов Андрей, Федин Александр и Крылов Алексей, в лесу недалеко от деревни, где находится дача Гусятинского, выкопопали яму для захоронения трупа. После убийства Пирогова кто-то из «бригадиров» вызвал их по рации, чтобы они приехали на дачу. Они приехали к даче на автомашине «Нива» светлого цвета. Машину загнали в гараж. Кто-то из участников группировки погрузил труп Пирогова в багажник — Нивы» и увезли. Место захоронения трупа Пирогова мне неизвестно, но это где-то в лесе недалеко от дачи Гусятинского. После убийства Пылев пригласил всех за стол, где все помянули Гусятинского. Несколько позже на дачу привезли какого-то коммерсанта, с которым очень жестко поговорили по вопросам, связанным с деньгами.

После этого коммерсанту стало плохо с сердцем, и ему чуть ли не пришлось оказывать медицинскую помощь. Потом я вместе с Пылевым и Грибковым уехали.

Примерно в феврале 2000 года, на той же даче я участвовал в убийстве участника группировки Значковского. Пылев запланировал это убийство якобы из-за того, что Значковский употреблял наркотики. Пылев сказал мне, что надо провести работу со Значковским. Из сказанного мне Пылевым следовало, что я не должен проявлять особую активность и непосредственно исполнять это убийство, что будут делать другие люди, но мне необходимо присутствовать при этом в качестве представителя Пылева, и делать то, что скажет Махалин, который в отсутствие Пылева был как бы его заместителем. Махалин встретил меня на Ленинградском вокзале и отвез на дачу Гусятинского. В убийстве Значковского участвовали я, Махалин, Пономарев, Сергей «Пельмень» Симонов, Дима «Ушастый» (из постановления мне стало известно что его фамилия Туркин), и участник группировки из «бригады» Махапина по имени «Олег». Возможно, еще кто-то был, но сейчас я уже не помню. Еще несколько участников группировки, среди которых был Крылов Алексей, где-то в лесу, недалеко от деревни, заранее выкопали яму для захоронения трупа. Собравшись на даче, до приезда Значковского, я вместе с Махалиным, Пономаревым и Симоновым оговорили, каким способом будет совершено убийство, подготовили веревки, для того чтобы связать и задушить потерпевшего. Кто и что из нас должен делать — распределял Махалин. Непосредственным исполнителем убийства должен был быть Симонов. Вечером Туркин привез ничего не подозревавшего Значковского на дачу. В коридоре Махалин схватил его за ноги и повалил на пол, после чего я, Симонов и «Олег» накинулись на Значковского, связали ему руки и ноги. Затем Значковского отнесли в гараж, положили на пол. К нему подошел Махалин и обвинил его в употреблении наркотиков. Значковский начал отказываться, на что Махалин сказал ему, что он может говорить что угодно, а Пылеву врать нельзя. После короткого разговора с ним Махалин махнул рукой Симонову, который накинул Значковскому на шею веревку и стал его душить. Уточняю, что это была не просто веревка, а специально сделанная для этих целей удавка в виде веревки с деревянными ручками. Так как у Симонорва не получалось задушить Значковского, я стал ему помогать, взял один конец веревки и мы вдвоем с Симоновым стали душить Значковского. Потом Симонова сменил Туркин, с которым мы в конце концов задушили Значковского. Когда мы стали душить Значковского, Махалин и Пономарев вышли на улицу и стояли возле ворот гаража. Махалин периодически заглядывал в гараж, наблюдая за происходившим. Когда все было кончено, в гараж заехала зеленая «Нива», за рулем которой был Крылов. Я и еще кто-то положили труп в багажник автомашины. Предварительно, я, Симонов и Туркин сняли с трупа одежду. После этого Крылов увез труп куда-то для захоронения. Позднее в этот же день там же, на даче, Махалин и Пономарев избили Симонова тоже якобы за употребление наркотиков.

Так летом-осенью 1995 года (это вполне могло происходить в конце августа, как указано в постановлении о привлечении меня в качестве обвиняемого) на одной встрече, где именно она состоялась я не помню, кто-то из «старших членов группировки приказал мне и Банину ехать на дачу в район г. Одинцово. Поскольку задавать вопросы в организации было не принято мы молча сели в машину и нас повезли в указанное место. Кто именно нас привез на дачу я не помню, но к нашему приезду, а дело было к вечеру, там уже находился «Мясной», Симонов, Казюконис, а также Кондратьев Сергей и его друг, имени которого не помню. При предыдущих допросах я говорил, что кроме того на даче мог быть Юра «Усатый», однако я в этом ошибался, поскольку он был убит ранее. Однако всех присутствующи на даче я назвать не могу, так как не помню. К тому же многих к тому времени я еще не знал даже в лицо, поэтому они могли не отложиться у меня в памяти. В ночь на даче оставались, я, Банин, Казюконис, Кондратьев Сергей и его друг. Перед отъездом «Мясной» предупредил нас с Казюконисом и Баниным, чтобы мы контролировали ситуацию, охраняли Кондратьева, не давая ему сбежать. Зачем его надо было охранять и почему он мог сбежать, нам было не понятно. Тем более со стороны казалось, что они с другом находятся на  даче добровольно. Во всяком случае никто из нас какого-либо принуждения по отношению к ним не применял. Вероятно на дачу их привезли обманным путем. На следующий вечер вернулся «Мясной» в сопровождении других участников банды, кто именно приехал с ним, я не помню. Он приказал мне и Казюконису взять имевшуюся на даче штыковую лопату и ехать в лес копать яму. Для Кондратьева он пояснил, что яма необходима для захоронения трупа Симонова, которого должны были привезти. Но мы понимали, что это было сказано для успокоения потерпевшего, чтобы он не наделал глупостей. Судя по последним событиям, нам стало ясно, что жертвой должен был стать не Симонов, а Кондратьев Сергей. Также по указанию «Мясного» Банин на чьей-то машине повез друга Кондратьева в Москву. Перед отъездом «Мясной» сказал ему, что Кондратьев уезжает, поскольку его ищет милиция, а как только он устроится на новом месте, то сам ему перезвонит. В лесу недалеко от дачи, повинуясь приказу «Мясного», мы с Казюконисом выкопали яму, глубиной не более 1 метра, так как земля была очень твердая. После этого мы остались ждать «Мясного», связываясь с ним по переданной им нам рации. К этому времени уже стемнело. Примерно через час-полтора по рации «Мясной» сообщил нам, что «они едут» и их необходимо встречать. Также по рации мы объяснили им, где мы находимся, а я вышел на грунтовую дорогу, рядом с которой была выкопана яма. Вскоре к этому месту на машине приехали «Мясной», Симонов, «Шарлей» и Кондратьев, а с ними еще и другие члены группировки, всех не запомнил. Они остановились метрах в 70 от ямы. По-моему до этого не место приехали еще несколько машин с членами нашей «бригады», но точно сказать не могу, не помню. Руководил всеми «Мясной». Он приказал мне вернуться к яме, поэтому я не видел, что происходило около машины. Но к тому времени я, конечно же, понимал, что Кондратьева собираются убивать, за что, мне неизвестно. Через несколько минут к яме притащили труп Кондратьева, по-моему уже без одежды. Тащили труп Симонов и еще кто-то из членов банды. Подошли и другие участвовавшие в убийстве. Когда я помещал труп в яму, то обратил внимание, что у него отсутствуют кисти рук. Надо сказать, что перед этим «Мясной» и Казюконис нанесли несколько ударов штыком лопаты по трупу, в частности кто-то из них — по голове (вполне возможно, что это сделал «Мясной» — Тутылев, как это указано в постановлении). Затем все участники убийства разъехались. Как видно из допроса, многие подробности произошедшего я запамятовал, не помню некоторые подробности. Это объясняется моим эмоциональным состоянием в те дни. Я просто находился в шоке, учитывая, в каких событиях мне пришлось принимать участие. Ведь до этого я никогда не видел, как убивают людей, тем более, никогда не захоранивал их. Кроме того, как я указывал в предыдущих допросах, описываемые мной события по преимуществу имели место быть в вечернее время и ночью. Примерно через два дня Шарапов приказал мне и Банину съездить на место захоронения трупа и посмотреть, что там происходит, а также присыпать землю над трупом перцем, вероятно, чтобы не учуяли собаки. Поехал один Банин, хотя мы Шарапову об этом не сказали. Банин выполнил приказ и посыпал землю перцем, о чем позже он сам рассказал мне.

...

Кондратьев и «Миша» ехали с нами добровольно, будучи введенными в заблуждение относительно истинной цели поездки. Поскольку во всеуслышание Михаил произнес: «поедете на дачу, на встречу», я понял, что он сказал им, на даче они должны были присутствовать на встрече с какими-то людьми. Я отвез Кондратьева и «Мишу» на дачу, с ними остался Казюконис, а сам вернулся в Москву. На следующий день, следуя указаниям Махалиным, я приехав в бар, расположенный в подвале офиса на ул. Мосфильмовской. Сам офис находился в здании какого-то института на этаже, окна — во двор. Там меня уже ждал Махалин. Он сказал мне: «Сегодня «Кондрата» надо убирать. Тебе делать ничего не надо, все сделает «Пельмень». Надо лишь сидеть в машине». После этого, вечером того же дня, еще было светло, я на свое автомашине ВАЗ-2108 (была куплена на мое имя, цвет «доллар» в гос. гомере присутствуют цифры «408» либо «804» и зарегистрирована в 20 отделе ГАИ Бабушкинского района), а Махалин на своей (насколько я помню в то время он ездил на «Мерседесе» цвета зеленый металлик, других данных автомашины я не помню) приехали на ул. Селезневскую, где снимал квартиру Пылев О.А. Возможно аренда квартиры и не была на него оформлена, но «базировался» там именно он. Мне это известно, так как ранее я бывал у него в этой квартире раза два. Точный адрес этой квартиры я не знаю, но полагаю, что смогу показать ее визуально. Квартира 3-х комнатная, расположенная на 3 этаже слева по ходу лестничного марша в 3–4 этажном кирпичном доме. В квартиру поднялся Махалин, а я остался в машине. Немногим позже из квартиры вышли Шарапов, «Пельмень», Тутылев «Мясной» и еще один человек, данных которого я не знаю. На моей машине я, «Мясной» и Пельмень» приехали на дачу. «Пельмень» находился в подавленном состоянии, он должен был совершить убийство. Хотя Пылева в этот день я и не видел, но уверен, что в квартире подготавливал «Пельменя» к совершению убийства именно он: во-первых, эта квартира принадлежала Пылеву, а во-вторых, такие решения в основном принимал только он, да и со слов Махалина мне было известно, что рещение о дальнейшей судьбе «Кондрата» и «Пельменя» должен принимать Пылев О.А. На дачу также приехал и Шарапов со своими людьми. Шарапов долго беседовал с Кондратьевым, о чем именно, я не знаю. За это время, следуя указаниям Махалина, я приехал на Аминьевское шоссе в г. Москве, где в то время в квартире своей жены Евгении проживал Махалин С.А., где последний передал мне пистолет ТТ с глушителем, пояснив, что «ствол» я должен передать Тутылеву, что я и сделал, вернувшись на дачу, Тутылев привел пистолет в боевое положение и засунул его за пояс. Ко мне в машину сел «Пельмень», Тутылев спросил у него, подготовил ли он веревку. Получив отрицательный ответ, «Мясной» передал ему отрез веревки, по-моему, обычной, бельевой. Затем из дачного дома Тутылев и Казюконис вывели Кондратьева. Последний находился в подавленном состоянии. Не знаю о чем с ним говорил Шарапов, но «Кондрат» просто дрожал от страха и речи не было, чтобы он мог оказать сопротивление. В машине расселись следующим образом: я — за рулем, на пассажирских сидениях — «Шарлей», Тутылев, Кондратьев, Симонов, Слава Пономарев «Моряк» и (они сидели чуть ли не на коленях друг у друга, «Кондрат» был просто зажат со всех сторон). Причем на переднем пассажирском находился либо «Шарлей», либо Пономарев. Пока разговаривали с Кондратьевым на даче, несколько «шараповских» (двое или трое), среди них Казюконис, в лесу неподалеку выкопали яму. Я не помню, кто показывал дорогу, мы проехали по проселочной дороге около 6 км, то есть сначала по дачному поселку по основной асфальтированной дороге, затем, проехав овражек, ехали по проселочной через поле, далее дорога пошла через лес, как мне показалось, по просеке. Остановились слева по ходу движения около стоявшей там «иномарки», на которой ранее туда приехали «шараповские». Это место я показал в ходе следственного эксперимента, в процесе которого был обнаружен труп Кондратьева. Самих членов бригады Шарапова около машины не было, они находились около ямы в лесу. Кроме меня все вышли из машины и встали перед капотом. В автомобиле в это время были включены лишь габаритные огни: другого освещения в этом месте не было. За происходящим сначала я наблюдал через лобовое стекло машины: сначала Тутылев продемонстрировал Кондратьеву пистолет и пригрозил: «Рыпнешься, убью», затем Симонов неожиданно прыгнул на Кондратьева коленом вперед, сбил его на землю лицом вниз и, сразу же накинув ему на шею веревку, стал душить. Я вышел из машины, когда у Кондратьева уже начались спазмы. Когда тот перестал подавать признаки жизни, Тутылев удостоверился в наступлении смерти, приложив руку к заднему проходу потерпевшего, пояснив, что при удушении мышцы человека расслабляются и как следствие происходит уже посмертное испражнение. После этого Симонов и Яковлев потащили труп в лес за концы веревки, затянутой на шее в виде петли, яма находилась на расстоянии около 20 метров от кромки леса. Все остальные шли следом. Сама яма оказалась неглубокой. Как позже пояснили «шараповские», тяжелый грунт с трудом поддавался лопате. Я обратил внимание, что при выкапывании ямы аккуратно был снят дерн, чтобы после захоронения замаскировать это место. Самого захоронения я не видел, так как почти сразу вернулся к машине. Потом, со слов соучастников (Казюкониса и Тутылева) я узнал, что с трупа сняли одежду: после этого Тутылев, по моему лопатой, отсек у трупа кисти рук, а лицо изуродовал, чтобы затруднить опознание в случае обнаружения трупа. Я не знаю, были ли на трупе часы. Насколько мне известно, со слов Тутылева, он снял с трупа какие-то золотые украшения, которые позже в Москве выбросил в один из водоемов. Документы, находившиеся у Кондратьева и изъятые Тутылевым (какие именно не знаю), последний также выбросил, где именно, не знаю. Отсеченные кисти рук Тутылев во что-то завернул, может в целлофановый пакет. На обратном пути в поле (недалеко от леса), выйдя из машины, Тутылев выбросил этот сверток около свалки промышленных отходов, еще произнес при этом: «Лисички съедят». После этого сразу поехали в Москву, не заезжая на дачу. Хочу уточнить, что после убийства Кондратьева мы с Казюконисом по указанию Махалина еще 3 раза ездили на место захоронения осенью и зимой 1995 года, в январе 1996 года). Проверяя место, мы посыпали его солью и перцем, чтобы собаки не могли обнаружить труп. Осенью я обратил внимание на бугорок, возвышающийся на этом месте. Казюконис пояснил, что это колено трупа, хотя я в этом не был уверен.

Как правило в этих драмах обязательно были задействованы и друзья, и близкие товарищи, и разумеется все из участников хорошо знали друг друга. Думаю, прочитанное не нуждается в комментариях, но лишь в минуте молчания и осмысления обстановки в которой жили эти люди, в том числе и пишущий эти строки…

…Перелопачивая чужие показания, пока не касающиеся меня, вспоминаю встречу с Григорием Гусятинским у офиса Александра Фишера на Мосфильмовской, куда я приехал по привычке несколько раньше. Подождав и осмотревшись, подошёл к праздношатающимся, тогда еще «Шараповским» «хулиганам» — это были как раз Саша Федин и Андрей Филипов. Разговор зашёл о возможном аресте. Было любопытно услышать их мнение. Никакой боязни за свои не только судьбы, но и жизни, в основном — лишь бравада. Их даже не насторожил мой вопрос о сумме, получая которую за сутки, они согласились бы сидеть в тюрьме: 50-100-200-300 долларов? Кажется, остановились на пятистах в день, что в месяц составляло 15 тысяч долларов, то есть почти в десять раз больше их получаемого денежного содержания. Того, что они получали сейчас, еле хватало на обслуживание машин, питания семьи и оплаты снимаемой квартиры, так как своей почти ни у кого не было. Их родители были ещё не стариками, а потому жить с ними оказывалось не всегда удобно.

При попадании в тюрьму сумма оплаты не увеличивалась и, по желанию арестованного, либо копилась, либо передавалась семье, но, в любом случае, для данных ребят в день выходила сумма около 50 долларов. Желаемое от действительного отличалось сильно, причём не только в деньгах. Мало того, при освобождении для человека ничего особо не менялось, тем более, не считалось заслугой, и некоторое время всё вообще оставалось в подвешенном состоянии.

Основные приближённые к Пылёвым, скажем, Махалин и Шарапов, в хорошие времена получали по десять тысяч долларов, менее значительные фигуры, но более близкие к быту боссов, так сказать, охрана — по 5 тысяч, о себе я уже писал (но эти цифры от 50 000 до 100 000 долларов в месяц были обусловлены и сделанным для братьев и тем сумасшедшим риском, который когда-то да должен был оборвать мою жизнь). Такое положение продолжалось несколько лет, вплоть до 1998 года, с которого получаемые суммы начали стремиться к более низким показателям. Разумеется, разговоров о равенстве не было…

...Читаемые мной строки в томах на ознакомлении, подписанные членами ОПГ, дышали страхом и сожалением. По мнению Олега, где-то и с преувеличением. Как он заявил на втором суде, после длинного повествования обвинителя об убийстве своих подчинённых: «Но они же были не детьми из песочницы!»-давая понять, что во время пребывания в бригаде те стали отъявленными головорезами — пусть так, но чьими усилиями?!

Страницы дела пестрели беспричинностью и, порой (пардон), глупой несвоевременностью увечий и смертей. Все это перемежалось с описаниями огромного количества изъятого оружия, иногда эксклюзивного и вряд ли применимого, как, например, НРС — «нож разведчика стреляющий».

Практически не было заметно борьбы за выживание, кроме показаний Олега, спихивающего на своих подчинённых. Скажем, звучали уверения, будто молодые люди, приходя к нему в гости, так сказать, чаю попить, после общения, узнавая о проблемах в его «бизнесе» (интересно узнать, в каком?), решались помочь, причём самочинно, не вводя его в курс дела. Любопытно, что помощь обычно выражалась в устранении людей, мешающих или угрожающих ему. По его словам, денег они за это не получали, напротив, он корил их и убеждал более такого не делать, а иногда помогал им, авторитетно вмешиваясь в их проблемы, которые сами они решить не могли. И конечно, он не мог ни в коей мере влиять ни на принятые ими решения, ни, тем более, на содеянное ими. Причём со временем, Олег, находясь в включении, начал сам в это верить.

Надо отдать должное этим, якобы, приходящим «чаю попить» людям — их реакция дальше улыбки не заходила, а злоба из-за смерти друзей и внушённого и переживаемого ужаса когда-то, постепенно затухала, перейдя в жалость.

Отношение ко мне, как к выдвигаемому «пугалу», самоустранилось вместе с ушедшей опасностью. До сих пор редкие встречи на судах или следовании к ним несли не просто положительные обоюдные эмоции, но даже радушные, вместе с предложениями помощи после их освобождения — некоторые уже дома, а многие готовятся к возвращению.

Ещё одна особенность нашего коллектива, которой я раньше не придавал значения: ни один человек из нас, за исключением двоих-троих, не был ранее судим! ОПГ будущих «первоходов».

Из «лианозовских», которые при покойном Григории входили в состав «бригады», почти все были ранее судимы, отличаясь кардинально, соответственно, и смотрели на нас, по их мнению, жизни не знающих, свысока. На этой почве возникали периодические конфликты, и именно из-за отношений, рождаемых этой разницей. Из-за неё-то, при разделе власти и восхождении к «рулю» Пылёвых после смерти Гусятинского, у сторонников «братьев» и была некоторая злость, поддержанная ещё и тем, что их возмущала в бывших «сидельцах» безобразная тяга к первенству и деньгам. Все знали, что делёжка была честная и равная, и «лианозовской» верхушке перепало более, чем они ожидали. Это, возможно, и сподвигло их «завидущие» взгляды на всё остальное, исходя из того, что раз дали больше предполагаемого, значит, можно забрать всё.

На деле же основной причиной стало владение долей в «Русском золоте», которую Пылёвы оставили за собой. Именно из-за подобных своих и Ананьевский, и «Ося», и «Дракон» встали на нашу сторону, что и закончилось трагедией в бане…

…Что же сподвигло молодых людей, никогда не имевших отношения к криминалу, стать соучастниками преступлений, чтение о которых поднимает волосы дыбом? Судя по показаниям и упоминаниям друг о друге, где говорилось о не очень хорошем выполнении своих обязанностей, где-то и разгильдяйстве, поначалу это самое участие, как я уже говорил, серьёзно не воспринималось.

Их разухабистость и «понты» в поведении, навязанная ошибочным пониманием своего места в гражданском обществе, которое выстраивалось то ли само собой, то ли под чьим-то жутким планированием. И, возможно, решило лишь принятие курса репрессивной дисциплины, после применения которого и появилось понимание у каждого, где он находится, спустив с небес на грешную землю.

Просматривалась и другая сторона. Откуда должна была взяться преданность, за исключением совсем приверженных, когда денежное содержание, по мнению задержанных, не соответствовало содеянному, а после вообще исчезло, как и всякая помощь и поддержка после начавшихся арестов, что уж совсем непонятно. Босовы помогли даже кровному брату по одному из родителей — Елизарову Сергею. Наоборот, как только он был арестован, вся мебель из его квартиры была вынесена по указанию одного из братьев. Состояние дел подходило к объявлению меня и ещё нескольких, проходящих со мной по делу, «обвиняемыми», и соответственно, — к ознакомлению с материалами дела.

Новые, для меня так и оставшиеся необъяснимыми, вводные со стороны следственного комитета, заключались в разделении судопроизводства на два, хотя следствие уже было закончено, и суд должен был быть один! Возможно, для улучшения отчётности — ведь так получалось два суда по делам организованной преступности, правда, такое наблюдалось и ранее.

Что оставалось делать, пришлось принять это как данность, к тому же представители следствия объяснили, что второй раз статьи 209 и 210 не будут предъявлены. Это, собственно, не удивительно — ведь дважды за одну и ту же провинность, по Конституции РФ, судить нельзя. Правда, позже всё случилось с точностью до наоборот, мало того что статьи эти были предъявлены ещё раз, так и срок, полученный по ним при сложении наказаний, получился гораздо больше возможного, определённого законом, хотя я был совсем не исключением, а, скорее всего, правилом, как и все остальные из нас, у кого было такое же разделение на два суда. Впрочем, у Олега Пылёва эта цифра несравнимо больше — 90 лет, при возможных, кажется, 27. Кстати, срок у него, не в пример другим, получился небывалым — «пожизненное заключение» + 18 лет, не описанный ни УК, ни одним Пленумом Верховного суда.

Говорить о себе нечего, как бы мой срок ни складывался, любым из них я доволен и благодарен, ибо он конечен!

За изучение этой кипы бумаг я засел со всей серьёзностью, совершенно на время работы забывая о том, где я, кто я, и что мне грозит. Воображение позволяло воспроизводить прочитанное в другом формате, а ручка отмечала в тетради все слабые, неправдоподобные, а то и лживые факты. Многочисленные ошибки, оговоры и несовпадения, как мне казалось, дадут возможность быть услышанным. Многое из замеченного могло позволить «опрокинуть» многих свидетелей и в особенности тех из них, которые дали показания на других, забыв о своей вине, — «перевербовав» их в свидетелей защиты прямо в зале суда.

Толстые «Еженедельники» заполнялись точными выдержками со ссылками на том, страницу и даже точку с упоминанием сути, дня допросов, следственного эксперимента или свидетельских показаний с указанием числа, фамилии, имени и отчества. Там же были отмечены экспертизы, отказы в них, нарушения и преувеличения — это могло стать последней каплей в достижении цели «снисхождения» в вердикте присяжных. Шансы были мизерные, тем более что после вынесения судьей Откиным трёх «пожизненных приговоров» следствие вместе оперативными сотрудниками потеряли всякую взаимосвязь с судом, что создало им некоторые проблемы в продолжении раскрытий преступлений и общения с совершившими их.

Ещё недавно существовало негласное соглашение подобное нынешнему, почти оформленному официально договору с судом: после получения Пылёвым, Маханиным и Михайловым высшей меры появился пробел в год полтора, когда суды выносили приговоры, не учитывая поведения подсудимого на досудебном следствии и если бы не милость присяжных, ехать бы мне на «Огненный остров», попавшему как раз в этот промежуток.

Сейчас Марат Полянский, не прибегая к суду присяжных, воспользовался договорённостью с судом и получил минимум.

Сюрпризов была масса, но все они были объяснимы. Многим я воспользовался бы в случае выбора другой линии защиты. Но чем больше я живу, тем чаще убеждаюсь, мы можем выбирать многое, не зная при этом, что выбираем свою судьбу. Поэтому, сделав ставку на признательные показания, оставалось акцентировать внимание лишь на тех фактах, которые доказывали мою некровожадность и безысходность.

Что касается второго — всё предельно ясно, первое же выражалось в подтверждении того, что при возможности, помноженной на полученные инструкции, я всегда пытался уменьшить количество погибших. Много ли это или мало — не мне решать, но я считал, что вынести это на суд и мнения присяжных — не только моя обязанность, но и единственная возможность.

Материалы дела, показания свидетелей, следственные эксперименты — всё подтверждало мою правоту, порой поражая некоторых участников процесса. Но крайне тяжело поставить себе в заслугу сохранение жизни одному или нескольким людям, если при этом ты убиваешь одного из них, тем более — делая это продуманно и планомерно.

Не очень-то производит впечатление (положительное) и понимание того, что, скажем, при наличии десяти жертв их могло быть тридцать, так как считается, наверное, что в сохранённых двадцати твоей заслуги нет, дело лишь в сложившихся факторах. В гибели же десяти виноват, конечно, ты, за что и нужно отвечать, что в принципе справедливо.

Но всё же что-то получилось.

Возможно, присяжные заседатели разглядели во мне что-то человеческое, а всё остальное, что я пытался донести, удачно дополнило до настоящей картины. Возможно, сыграла привычка быть настоящим среди своих близких, а глядя на этих двенадцать человек, решающих мою судьбу, я и воспринимал их как родственников, стараясь быть с ними таким же откровенным.

Опыт со взглядом из «клетки»

Ознакомление с материалами дела шло порядком, выбранным не мною, а представителем следвия, тома были вперемешку, в этом наверняка был какой-то смысл, к которому еще прибавлялась несвоевременная подготовка следующих томов дела, а зачастую - и желение переработать их наиболее удачно для обвинения. В моей ситуации это было не особенно важно.

Для удобства поиска ссылок пришлось составить таблицу с указанием всего выписанного, что давало возможность моментального поиска необходимого и позволяло быть на шаг-два впереди обвинения, при этом не имея на руках самих томов материалов дела, отсутствие которых было тоже проблемой, как и владение ими. Не зная заранее линию обвинения, пришлось бы либо перевозить все, либо заказывать их в зал суда.

При ознакомлении с делом я анализировал те факты и факторы, на которые скорее всего будет обращать внимание обвинение. Какие именно — становится понятным, стоит лишь начать обвинять самого себя.