Лучшие рассказы Гейман Нил
– Мы до сих пор думали, – вмешался самый высокий гном, – что когда ты проснешься, остальной мир пробудится вместе с тобой.
– И с какой, интересно, стати вы так думали? – улыбнулась золотоволосая дева (ах, вся такое невинное дитя! Но глаза… какими же старыми были ее глаза). – Они меня и спящие вполне устраивают. Они так более… покладистые.
На мгновение она запнулась и тут же расцвела улыбкой.
– Кстати, они уже идут за вами. Я призвала их сюда.
– Башня довольно высокая, – заметила королева, – а спящие быстро не ходят. У нас есть еще немножко времени поболтать, твое темнейшество.
– А ты кто такая? И о чем это мы станем болтать? Откуда ты знаешь, как ко мне обращаться?
Дева соскочила с кровати и сладостно потянулась. Она растопырила розовые пальчики, как коготки, и запустила их в золотистые пряди. С новой ее улыбкой будто солнце заглянуло в сумрачную комнату на вершине башни.
– Коротышкам стоять на месте, – приказала она. – Они мне не нравятся. Как и ты, девочка. Ты тоже уснешь.
– Вот еще! – безмятежно ответила королева.
Она взвесила в руке веретено. Обвивавшая его нитка совсем почернела от времени.
Гномы замерли, где стояли, покачались и мирно закрыли глаза.
– С вашим племенем всегда так, – молвила королева. – Вам подавай молодость и красоту. Свои собственные вы уже давным-давно растратили и теперь изобретаете все новые способы добывать их – с каждым разом все сложнее. А еще вы все время хотите власти.
Они стояли почти что нос к носу, и златовласая дева казалась настолько юнее королевы…
– Может, тебе просто пойти баиньки, а? – сказала дева, улыбаясь светло и простодушно – совсем как мачеха, когда ей чего-то хотелось.
В самом низу лестницы поднималась волна шума.
– Я целый год проспала в хрустальном гробу, – сообщила ей королева. – И та, что меня туда уложила, была куда могущественнее и опаснее, чем ты в самых своих смелых мечтах.
– Могущественнее и опаснее меня? – дева очень мило удивилась. – Да у меня под началом миллион спящих. Каждое мгновение сна я набирала все больше силы, и теперь сны все быстрее растекаются по окрестным землям – с каждым днем. У меня есть молодость – ах, столько молодости! И у меня есть красота! Никакое оружие не причинит мне вреда. Никого в целом свете нет сильнее меня.
Она замолчала и воззрилась на королеву.
– Ты не нашей крови, – сказала она. – Но в некотором мастерстве тебе не откажешь.
Она улыбнулась улыбкой невинного ребенка, проснувшегося и увидавшего, что за окном – весна.
– Править миром будет нелегко. Как и поддерживать порядок среди наших Сестер – тех, кто дожил до этих паршивых времен. Мне нужен тот, кто будет моими глазами и ушами, кто будет творить правосудие и заниматься всеми делами, когда я занята. Я буду в центре паутины, а ты… ты не сядешь на трон вместе со мной, но с нижней его ступеньки ты все равно будешь править – и не каким-нибудь захудалым королевством, а целыми континентами.
Она протянула руку и коснулась бледной щеки королевы, казавшейся в здешнем сумеречном свете белой, как только что выпавший снег.
Королева ничего не сказала.
– Люби меня, – продолжала дева. – Все будут любить меня, и ты, что меня пробудила, должна любить больше всех.
Что-то в сердце королевы шевельнулось. Она снова вспомнила мачеху. Та тоже хотела, чтобы ее обожали. Научиться быть сильной и чувствовать то, что чувствуешь ты, а не кто-то другой – да, это было нелегко. Но когда научишься, потерять навык уже невозможно. Да и континентами править она не хотела.
Глаза девы цветом напоминали утреннее небо.
Она улыбнулась королеве.
Королева не улыбнулась в ответ.
– Вот, – сказала она, поднимая руку. – Это определенно не мое.
Веретено перекочевало к старухе. Та задумчиво взвесила его в руке и принялась разматывать нитку скрюченными от артрита пальцами.
– Это была моя жизнь, – пробормотала она. – Эта нитка была моя чертова, долбаная жизнь…
– Ну да, – сварливо отозвалась дева, – это была твоя жизнь. Ты отдала ее мне. И тянулась она как-то слишком долго…
Прошли десятилетия, но конец веретена совсем не утратил остроты.
Старуха, которая некогда, давным-давно, была юной принцессой, покрепче взялась за нитку левой рукой, а правой вонзила веретено прямо в цветущую грудь златовласой девы.
Та без особого удовольствия посмотрела на струйку крови, побежавшую по коже и запачкавшую алым белое платье.
– Никакое оружие не в силах причинить мне вреда, – повторила она голосом писклявым и капризным. – Увы и ах. Глядите, это всего лишь царапина.
– А это никакое не оружие, – сказала королева, которая поняла немного больше. – Это твоя собственная магия. И царапины, поверь, более чем достаточно.
Кровь уже впитывалась в нитку, совсем недавно намотанную на веретено, – в нитку, бежавшую к комку шерстяной кудели в руке у старухи.
Дева снова устремила взгляд на платье – алое на белом, – а потом на промокшую от крови нитку.
– Я же всего-навсего укололась, – только и сказала она. В голосе слышалось удивление.
Шум на лестнице приближался: неторопливое, неравномерное шарканье, словно сотни лунатиков упорно взбирались с закрытыми глазами по каменной винтовой лестнице.
Комната была мала, прятаться негде, а окна – две узкие щели в толще безмолвного камня.
Старуха, не спавшая столько десятилетий, старуха, бывшая однажды принцессой, не сводила глаз с юной девы.
– Ты забрала мой сон. Ты крала мои проклятущие сны. Теперь с меня хватит.
Старуха была стара, с пальцами, узловатыми, словно корни боярышника, с длинным носом, с обвисшими веками, но глаза… сквозь ее глаза наружу смотрел кто-то очень юный.
Она покачнулась и упала бы на пол, если бы королева не успела подхватить ее на руки.
Дивясь, как мало в ней весу, королева отнесла ее на кровать и уложила на алое, стеганое, вышитое золотом одеяло. Грудь спящей тихо поднималась и опускалась.
Шум на лестнице стал еще громче. Затем наступила внезапная тишина, а еще через миг раздался многоголосый гомон, словно сто человек заговорили сразу, удивленные, злые и сбитые с толку.
Прелестная дева промолвила:
– Но… – и вот уже ничего прелестного не осталось в ней, как, впрочем, и девического.
Лицо ее утратило всякую свежесть и словно потекло с костей вниз. Неуклюжими, морщинистыми руками она вытащила из-за пояса маленького гнома походный топор и, дрожа, подняла повыше в угрозе.
Королева вынула из ножен меч, немало пострадавший в битве с розами, но бить не стала, а лишь отступила назад.
– Слышишь? – сказала она. – Они просыпаются. Они все уже просыпаются. Расскажи мне еще о молодости, что украла у них. Расскажи мне о красоте и могуществе. Расскажи, как ты умна, твое темнейшество.
Когда люди добрались до комнаты на самом верху башни, они увидали кровать, а на ней – очень старую женщину. Рядом величественно стояла королева, а при ней – троица гномов, которые то трясли головой, то озадаченно чесали в затылке.
На полу что-то валялось: куча костей да клок волос, тонких и белых, словно только что спряденная паутина; старые тряпки поверх и какая-то жирная пыль.
– Позаботьтесь о ней, – сказала королева, указывая черным деревянным веретеном на женщину на кровати. – Она сегодня спасла вам жизнь.
А потом она ушла, вместе с гномами. Никто из поднявшихся в комнату и никто из застрявших на лестнице не посмел их остановить. И никто так и не понял, что же случилось в тот день.
В миле от замка на прогалине Аркаирского леса королева и гномы запалили костер из хвороста и сожгли в нем и кудель, и нитку. Самый маленький гном разрубил черное веретено на куски своим походным топором. Обломки они тоже сожгли. Веретено жутко воняло, пока горело, так что королева даже закашлялась. В воздухе еще долго стоял запах старой волшбы.
Обугленные останки они закопали под рябиной.
К вечеру путники были уже на опушке.
Перед ними бежала тропинка; за холмом виднелась деревня, и из труб уже поднимался дым.
– Ну что, – сказал гном (тот, что с бородой). – Если взять отсюда прямо на запад, к концу недели мы выйдем к горам, а еще дней через десять благополучно доставим вас в Канселерский замок.
– Да, – согласилась королева.
– Со свадьбой вы, конечно, припозднились, но ее можно будет сыграть сразу же по возвращении. Всеобщий праздник, радость по всему королевству, цветы, музыка и так далее.
– Да, – согласилась королева.
Больше она ничего не сказала, а уселась на мох под дубом и принялась пить вечерний покой – глоток за глотком, вздох за вздохом.
Выбор все еще есть, подумала она, достаточно насидевшись. Выбор есть всегда.
И она сделала выбор.
Королева встала и пошла. Гномы устремились за нею.
– Вы в курсе, что идете на восток? – осторожно поинтересовался один из них.
– Да, – сказала королева.
– А, ну тогда все в порядке, – успокоился гном.
Они шли на восток, все четверо, повернувшись спиной к закату и к изведанным землям – прямо в ночь.
Календарь сказок
Сказка января
Щелк!
– Оно всегда так? – Малыш растерянно оглядывал комнату. Не будь он начеку, его бы, верно, сейчас размазало по стенке.
Двенадцатый похлопал его по плечу.
– Не-а. Не всегда. Если чего и стоит бояться, так это тех, наверху.
Он ткнул пальцем в чердачный люк на потолке. Дверца была распахнута, и тьма таращилась из-за нее, как черный глаз.
Малыш кивнул.
– Сколько у нас осталось времени?
– Вдвоем? Ну, еще минут десять.
– Знаешь, я все спрашивал там, на Базе, но мне так и не ответили. Сказали, я все увижу сам. В общем… кто они такие?
В темноте за чердачной дверцей что-то неуловимо изменилось. Двенадцатый молча приложил палец к губам, вскинул автомат и подал малышу знак – мол, делай как я.
И тут они посыпались из люка кубарем: кирпично-серые и зеленые, как плесень, острозубые и, главное, быстрые до невозможности. Пока малыш пытался нащупать спусковой крючок, Двенадцатый открыл огонь и уложил всех пятерых. Затем коротко глянул влево, на малыша. Того била дрожь.
– Вот ты и увидел, – подытожил Двенадцатый.
– Я имел в виду, что они такое?
– Что, кто… какая разница? Это враги. Проникают к нам через щели между временами. В пересменок, как сейчас, прямо толпами валят.
И они двинулись вниз по лестнице, на первый этаж. Загородный дом был невелик. На кухне за столом сидели мужчина и женщина. Двое в военной форме прошли мимо них, но хозяева, очевидно, ничего не заметили. Женщина лила шампанское в бокал.
На малыше мундир был темно-синий и новенький, с иголочки. На поясе болтались песочные часы – полный годовой запас белого песка. Мундир Двенадцатого, поношенный и выцветший до голубовато-серого, пестрел заплатками поверх всех резаных, рваных и прожженных дыр. Перед самой дверью кухни…
Щелк!
Вокруг стеной стоял лес, и холод пробирал до костей.
– ПРИГНИСЬ! – завопил Двенадцатый.
Что-то острое просвистело у них над головами и врезалось в дерево.
– А ты вроде говорил, что оно так не всегда, – пробормотал малыш.
Двенадцатый пожал плечами.
– Откуда же они берутся?
– Из времени, – ответил Двенадцатый. – Прячутся за спинами секунд и находят лазейки.
За деревьями что-то бабахнуло, и высокая ель вспыхнула свечой. На ветру затрепетало пламя, зеленое, как старая медь.
– Ну и где они теперь?
– Опять наверху. Они всегда так: или сверху приходят, или снизу.
И они действительно посыпались сверху, точно бенгальские искры, ослепительно прекрасные, белоснежные и, надо полагать, небезобидные.
Малыш, похоже, начал смекать. На этот раз они с Двенадцатым открыли огонь одновременно.
– Тебе инструкции дали? – спросил Двенадцатый.
На земле искры казались уже не такими красивыми – и куда более опасными.
– Ну… в общем, нет. Сказали только, что это всего на один год.
Двенадцатый перезарядил автомат не глядя. Малыш только сейчас заметил, что его напарник покрыт шрамами и уже начал седеть. Сам-то он был на вид сущий ребенок, едва способный удержать оружие.
– А что этот год покажется тебе вечностью, они не сказали?
Малыш покачал головой. Двенадцатый помнил, что когда-то и он был таким же маленьким мальчиком в чистеньком, новеньком мундире. Неужели и лицо у него было такое же юное? Такое невинное?
Из восьми чудовищ он уложил пять. Малыш – остальных. Искры погасли.
– Значит, целый год придется воевать? – уточнил малыш.
– И каждую секунду, от первой до последней, – подтвердил Двенадцатый.
Щелк!
Прибой накатывал на берег волна за волной. Здесь было жарко: в Южном полушарии январь – разгар лета. Впрочем, солнце еще не взошло. Небо цвело фейерверками, висевшими совершенно неподвижно. Двенадцатый взглянул на свои часы: всего пара песчинок на донышке. Еще чуть-чуть – и все.
Он повертел головой, оглядывая пустынный пляж, волны, валуны.
– Что-то я не вижу…
– Вон оно, – малыш ткнул пальцем в сторону моря.
Нечто невообразимо огромное поднималось из-под воды: необъятный сгусток злобы, клешней и щупалец. От его рева закладывало уши.
Двенадцатый взгромоздил базуку на плечо и нажал на спуск. Огненный цветок вспыхнул на шкуре чудовища.
– Таких здоровенных я еще не видел, – сказал Двенадцатый. – Они, наверно, приберегли лучшего напоследок.
– Что значит «напоследок»? – возмутился малыш. – Я еще только начинаю!
И тут оно бросилось на них, лязгая крабьими клешнями, взметая щупальца, словно гигантские хлысты, и разевая хищную пасть, усеянную острыми зубами в невесть сколько рядов.
Они припустили вверх по песчаной насыпи. Малыш оказался проворнее: у молодости свои преимущества. Двенадцатый поотстал, припадая на больную ногу. Последняя песчинка уже катилась к устью часов, когда что-то – должно быть, одно из этих щупалец, подумал он, – обвилось вокруг его колена.
Двенадцатый упал.
Приподняв голову, он увидел, что малыш уже на вершине насыпи: стоит в боевой стойке, как учили в лагере для новобранцев, и в руках у него – гранатомет какой-то неизвестной модели. «Новое оружие, – подумал Двенадцатый. – Наверное, появилось уже после меня». Он мысленно прощался со всем и вся. Его волокло ногами вперед, вниз по склону; песок обдирал лицо. Потом что-то глухо бумкнуло, щупальце разжалось, и взрывная волна отшвырнула чудовище обратно в море.
Двенадцатого подбросило в воздух и завертело. Последняя песчинка провалилась в воронку, и Полночь забрала его.
Глаза он открыл уже там, куда уходят старые годы. Четырнадцатая помогла ему спуститься с помоста.
– Ну, как там дела?
В своей длинной, до полу, белой юбке и белых перчатках по локоть Тысяча Девятьсот Четырнадцатая была, как всегда, прекрасна.
– Они с каждым годом становятся все опаснее, – ответил Две Тысячи Двенадцатый. – И сами секунды, и твари, которые между ними прячутся. Но мне понравился этот новый малыш. Думаю, он отлично справится.
Сказка февраля
Серое небо февраля, и белый туман над белыми песками, и черные камни, и море, тоже как будто черное, и весь мир – одна сплошная черно-белая фотография. Единственное цветное пятно – девочка в желтом плаще.
Двадцать лет назад по этому пляжу каждый день, в любую погоду, ходила старуха. Брела, согнувшись в три погибели и внимательно глядя себе под ноги. Время от времени наклонялась, покряхтывая, поднимала какой-нибудь камешек и заглядывала под него. Потом старуха перестала приходить, и ее место заняла женщина средних лет – надо полагать, ее дочь. Та бродила по пляжу безо всякого удовольствия, словно отбывая повинность. И вот, наконец, перестала приходить и она – а вместо нее появилась девочка.
Она шла в мою сторону. Кроме нее и меня, в этот туманный день на берегу никого больше не было. На вид я был немногим старше ее.
– Что вы ищете? – крикнул я.
Она состроила недовольную рожицу:
– С чего вы взяли, что я что-то ищу?
– Вы приходите сюда каждый день. До вас приходила другая леди, постарше, а до нее – совсем пожилая леди, с зонтиком.
– Это была моя бабушка, – сообщила девочка в желтом плаще.
– И что же она потеряла?
– Медальон.
– Должно быть, очень ценный?
– Да нет. Просто сувенир на память.
– Но ваша семья ищет его уже не один десяток лет. Не может быть, чтобы это была простая безделушка.
– Ну… – девочка замялась. – По правде сказать, бабушка говорила, что он вернет ее домой. Она ведь хотела только посмотреть, как оно тут. Ей было любопытно. А чтобы не расхаживать тут с этим медальоном на шее, она сняла его и спрятала под камень – думала забрать на обратном пути. Но потом, когда решила забрать, поняла, что не может найти тот самый камень – просто забыла, где он. Это было пятьдесят лет назад.
– А откуда она родом?
– Она так и не сказала.
Девочка произнесла это таким упавшим голосом, что я испугался:
– Но она ведь еще жива?
– Бабушка? Ну, в общем, да… Только она давно уже с нами не разговаривает. Просто смотрит на море, и все. Наверное, это ужасно – быть такой старой.
Я покачал головой и сунул руку в карман пальто. Ужасно совсем не это.
– Это, случайно, не он? – спросил я, протягивая ей на ладони блестящую подвеску, без единой царапины, без единого пятнышка от морской воды. – Я нашел его тут, на пляже, в прошлом году. Под камешком.
Девочка изумленно уставилась сначала на медальон, потом – на меня. Обняла меня, поблагодарила, схватила медальон и, увязая в песке, побежала туда, где за пеленой тумана прятался приморский городок.
Я смотрел ей вслед. Золотое пятно посреди черно-белого мира… Она удалялась, растворялась в тумане, но в руке ее все еще поблескивал бабушкин медальон. Точь-в-точь такой же, как и тот, что висел у меня на шее.
Я смотрел и думал о ее бабушке, моей младшей сестренке. Вернется ли она домой теперь, когда медальон нашелся? И простит ли меня за эту шутку, которую я над ней сыграл? Может, она теперь решит остаться на земле, а домой отправит эту девочку. Это было бы забавно.
Я дождался, пока моя внучатая племянница скроется из виду: я должен был остаться на берегу совсем один. И только тогда, наконец, я оттолкнулся от земли и взмыл, и медальон понес меня домой, в бесконечные просторы, где мы странствуем путями одиноких небесных китов и где море сливается с небом.
Сказка марта
«…наверняка нам известно только одно: ее так и не казнили». Чарльз Джонсон, «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами».
В доме было слишком жарко, и они вышли на крыльцо, подставляя лица порывам свежего ветра. С запада шла весенняя гроза: на краю неба уже сверкали молнии. Чинно усевшись на качели, мать и дочь завели один из своих обычных разговоров – о том, когда же, наконец, вернется домой мужчина, отбывший с грузом табака в далекую-предалекую Англию.
– Как хорошо, что всех пиратов перевешали! Отец вернется к нам целым и невредимым! – воскликнула Мэри, тринадцати лет от роду, необыкновенно хорошенькая, восторженная и пугливая.
– Не будем о пиратах, Мэри, – покачала головой мать, и на губах ее по-прежнему играла нежная улыбка.
* * *
В детстве ее одевали как мальчишку, чтобы не вскрылось, как ее отец оскандалился. Женское платье она впервые надела лишь в тот день, когда взошла на борт корабля вместе с отцом и с матерью – его любовницей, служанкой, которую он сможет назвать женой только в Новом Свете.
Тогда же, в долгом плавании из Корка в Каролину, она узнала, что такое любовь. Одиннадцатилетняя девочка, чувствовавшая себя такой неуклюжей в этих странных, неудобных юбках, она влюбилась не в кого-то из моряков, – нет, сердце ее похитил сам корабль. Анна часами сидела на носу, завороженно глядя на катящиеся внизу серые волны Атлантики, слушая чаячьи крики и почти физически ощущая, что с каждым мгновением Ирландия уходит все дальше и дальше в прошлое, унося с собой все старое притворство и ложь.
Когда они сошли на берег, Анна простилась со своей любовью, и это было горько. Отец ее разбогател на новой земле, но девочка все грезила о скрипе мачт и хлопающих на ветру парусах.
Отец был хорошим человеком. Когда Анна вернулась, он обрадовался и не стал ни о чем расспрашивать – ни о парне, за которого она вышла замуж, ни о том, как жилось ей в Провиденсе, куда тот ее увез. Вернулась она через три года, с младенцем на руках, и сказала только одно: «Мой муж умер». Тотчас поползли слухи, но даже самым отъявленным сплетницам и в голову бы не пришло, что Анна Райли и девица-пиратка по прозвищу Красотка Энни, первая помощница Рыжего Рэкхема, – одно и то же лицо.
«Если бы ты сражался как мужчина, то не сдох бы как пес». Говорят, такими словами Красотка Энни простилась с мужчиной, дитя которого она носила под сердцем.
* * *
Миссис Райли проводила взглядом вспышку молнии и, наклонив голову, прислушалась к первому дальнему раскату грома. В волосах ее уже пробивалась седина, но белизной кожи она не уступала ни одной из местных дам, живущих в достатке.
– Гремит, как из пушки, – заметила Мэри.
Анна назвала дочку в честь своей матери, но такое же имя носила и ее лучшая подруга в те годы, что она провела вдали от дома.
– Что ты такое говоришь? – упрекнула девочку мать. – Ты же знаешь: в нашем доме говорить о пушках не принято.
И хлынул первый мартовский дождь. На глазах у изумленной дочери миссис Райли соскочила с качелей, выбежала из-под навеса и встала, запрокинув голову. Капли дождя били ей в лицо, словно брызги морской воды из-под киля, и выглядело это очень странно – для такой-то достойной и уважаемой женщины.
Мыслями миссис Райли была сейчас очень далеко отсюда. Она стояла на мостике своего корабля, и кругом палили пушки, и соленый ветер мешался с пороховым дымом, и она была капитаншей. Палубу она выкрасит в красный, чтобы кровь была не так видна. И паруса раздуются под ветром, хлопая громче пушек, когда корабль зайдет на абордаж, и очередное торговое судно сложит свои богатства к ее ногам, и она возьмет все, что пожелает, – а потом, когда безумство схлынет, будет пить жгучие поцелуи своего первого помощника…
– Матушка? – позвала Мэри. – О чем вы задумались? По-моему, у вас есть какой-то большой секрет. Вы так странно улыбаетесь…
– Какая же ты еще глупенькая, акушла [93]! – ответила мать. А потом добавила: – Я думала о твоем отце.
И это была чистая правда – а мартовский ветер раздувал над ними паруса безумства.
Сказка апреля
Если перегнуть палку, утки просто-напросто перестанут тебе доверять, а папаша с прошлого лета только и делал, что втирал им очки.
Бывало, придет на пруд и скажет:
– Приветик, утки!
К январю они уже просто разворачивались и дружно валили куда подальше, как только его завидят. Только один особо вредный селезень (мы называли его Дональдом, но только за глаза – утки на такое обижаются) оставался и выговаривал папаше за всех:
– Не интересуемся, – говорил он. – Что бы ты там ни продавал, нам это все не нужно. Нет, нам не нужно страхование жизни. И энциклопедии не нужны. И алюминиевые листы – тоже. Что? Безопасные спички? Да они нам и даром не сдались. О непромокаемых плащах я вообще молчу.
– «Орел или решка»! – возмущенно вскрякивала издали другая утка, поминая старое. – И ты, конечно, любезно подбросишь монетку за нас! Уже добыл себе новый двусторонний четвертак?
Ее товарки, имевшие случай изучить предыдущий четвертак, когда папаша уронил его в воду, согласно трубили и, насупившись, плавненько откочевывали на дальнюю сторону пруда.
Папаша страшно расстраивался – и, хуже того, принимал все на свой счет.
– Это как же меня так угораздило? – сокрушался он. – Ты пойми, это же утки! Их всегда можно было брать тепленькими! Вроде как корова, которую доишь себе каждый день и в ус не дуешь! Лучшие в мире лохи – других таких не сыскать! А я взял и запорол всю малину!
– Значит, надо опять втереться к ним в доверие, – сказал я. – А еще лучше – попробуй жить по-честному. Ну, типа, начни с чистого листа и все такое. У тебя же теперь нормальная работа есть.
Он и вправду пошел работать – в деревенский трактир за прудом.
Но начать с чистого листа папаша не сдюжил. Он и с грязным-то еще не покончил: каждый божий день таскал с трактирной кухни свежий хлеб и початые бутылки. Так что в марте он опять двинул на пруд – втираться уткам в доверие.
Целый месяц он развлекал их, кормил, травил байки – короче, из шкуры вон лез, лишь бы они его простили. И только в апреле, когда деревья опять зазеленели во все лопатки, а земля отряхнулась от снега и захлюпала лужами, папаша, наконец, рискнул.
– Может, в картишки перекинемся? – как бы невзначай спросил он. – За так, без интереса?
Утки нервно переглянулись.
– Ну, я даже не знаю… – опасливо пробормотала одна. И другие сразу закрякали – «не знаю, не знаю…».
Но тут один старичок-селезень, которого я раньше вроде как и не знал, приосанился, расправил крыло и разразился речью:
– Вы кормили нас свежим хлебом и поили нас прекрасным вином. И надо быть неблагодарным грубияном, чтобы отказать вам в такой малости после всего, что вы для нас сделали! Что предпочитаете? Кункен? Баккара?
– Как насчет покера? – спросил папаша и сделал морду кирпичом, как оно и положено в покере. И утки сказали:
– Да!
Папаша на радостях чуть из штанов не выпрыгнул. Ему даже не пришлось предлагать все-таки поставить по маленькой, чтобы игра пошла повеселее, – тот старикан сам все предложил.
И вы уж мне поверьте на слово: в сдаче из-под колоды я кое-что смыслю. Я годами любовался, как папаша по вечерам сидит за столом и тренируется, пока пальцы не начнет сводить. Но этот старый селезень разделал моего папашу, как бог черепаху. Он тоже умел сдавать из-под колоды. И из середины. И откуда ему только вздумается. Он знал не глядя, где в этой чертовой колоде какая карта, и мог подсунуть ее куда захочет одним движением пера.
Короче, папашу ободрали как липку. Он проиграл все: бумажник, часы, ботинки, табакерку и всю приличную одежду, что на нем была. Если бы уткам хоть на что-то сдался мальчишка, папаша и меня бы проиграл – да, по правде сказать, в тот апрельский день он и так меня проиграл, только не уткам.
До трактира ему пришлось тащиться в одних трусах и носках. Утки сказали, что носков они не любят. Чудаки, что с них взять!
– Ну, хоть носки тебе оставили, – сказал я. – И на том спасибо.
Тут до папаши дошло, слава те господи, что уткам доверять нельзя.
Сказка мая
В мае мне пришла анонимная открытка на День Матери. Я удивилась. Доведись мне родить ребенка в этой жизни, я бы заметила, не?
Читать бесплатно другие книги:
