Лучшие рассказы Гейман Нил
Это было двадцать с лишним лет назад. Я столько всего позабыл, но наверное, никогда не забуду эту ночь – и чем она кончилась.
Вот рассказ, прозвучавший тогда в клубе «Диоген».
Это случилось в конце шестидесятых, мне было лет девять, я ходил в маленькую частную школу недалеко от дома. Учился я там меньше года – хватило, чтобы невзлюбить владелицу школы, которая купила ее, чтобы закрыть и продать землю под застройку, – вскоре после моего перевода оттуда она так и поступила.
После закрытия школьное здание очень долго – больше года – стояло заброшенным, пока его наконец не снесли и не построили офисный центр. В любом мальчишке есть что-то от домушника, и как-то раз, когда опустевшая школа еще стояла, я туда вернулся. Пролез в незапертое окно, походил по безлюдным классам, где еще пахло мелом. Я унес из школы только одну вещь – свой рисунок: домик с красным дверным молотком в виде какого-то демона или чертенка. На листе стояла моя подпись. Я снял рисунок со стены и забрал домой.
Еще учась в той школе, я каждый день ходил домой через городок, потом по тенистой просеке, сквозь лес на песчаниковых холмах, мимо заброшенной сторожки. Потом являлся свет, дорога миновала поля и выводила прямо к моему дому.
Тогда вокруг множество старых домов и усадеб, викторианские реликты доживали свои дни в ожидании бульдозеров, что сровняют их и их дряхлые дворы с землей, дабы на этом месте возвели безлико одинаковые и такие желанные современные жилища – и все выстроены по линеечке вдоль дорог, ведущих в никуда.
Мне помнится, что по дороге домой я встречал только мальчишек. Мы не были знакомы, но, как партизаны на оккупированной территории, обменивались информацией. Боялись мы взрослых, а не друг друга. А чтобы бегать по двое-трое или сбиваться в стаи, вовсе не нужно знакомиться.
В тот день по дороге из школы на самом темном повороте я встретил троих. Мальчишки что-то искали в кустах, в канаве и на сорнячном дворе сторожки. Все трое были старше меня.
– Вы чего потеряли?
Самый длинный, настоящая жердь, востролицый и темноволосый, протянул мне разорванные надвое страницы – видимо, из старого, очень старого порнографического журнала.
– Смотри!
Девушки были черно-белыми, с прическами, как у моих двоюродных бабушек на старых фотографиях. Страницы разметало по дороге и одичавшему саду возле сторожки.
Я включился в бумажную охоту. Совместными усилиями мы собрали почти полный экземпляр «Услады джентльмена». Затем перелезли через ограду в опустелый яблоневый сад и принялись разглядывать трофеи. Голые женщины из далекого прошлого. Аромат яблок, свежих и подгнивших, бродящих для сидра, до сих пор напоминает мне о запретном.
Младших мальчиков, которые все равно были старше меня, звали Саймон и Дуглас, а длинного, которому могло быть лет пятнадцать, звали Джейми. Я решил, что, может, они братья. Спрашивать не стал.
Пересмотрев страницы, они сказали:
– Мы спрячем журнал в нашем тайном месте. Хочешь с нами? Только ты должен молчать, где оно. Умеешь хранить секреты?
Они велели мне плюнуть на ладонь, сами сделали то же самое, и мы все пожали друг другу руки.
Тайным местом оказалась заброшенная водонапорная башня в поле неподалеку от моего дома. Мы залезли на нее по высокой лестнице. Снаружи башня была грязно-зеленой, а внутри оранжевой от сухой ржавой пыли, покрывавшей стены и пол. На полу лежал бумажник без денег, зато с сигаретными вкладышами. Джейми показал мне карточки – фотки давно состарившихся игроков в крикет. Мальчишки сложили журнальные страницы на полу, придавив бумажником.
– А теперь пойдем в «Ласточкино гнездо», – сказал Дуглас.
Это было большое поместье поблизости от моего дома и вдали от дороги. Отец говорил, владельцем усадьбы был граф Тентерденский, но он умер, а новый граф просто запер особняк и уехал в город. Я туда ходил, но углубляться в сад не решался. Поместье вовсе не выглядело заброшенным. Сады были ухожены, а где есть сад, полагается быть и садовнику. То есть взрослому.
О чем я им и сообщил.
– Да ну, – сказал Джейми. – Вряд ли там кто-то живет. Может, раз в месяц кто-нибудь приезжает постричь газоны. Ты что, боишься? Мы там сто раз уже были. Даже тысячу!
Разумеется, я боялся и, разумеется, сказал, что ни капельки не боюсь. Мы дошли по дорожке до главных ворот. Они были закрыты, и мы протиснулись между прутьями.
Дорожку обрамляли кусты рододендрона. Перед домиком, где, видимо, когда-то жил привратник, стояли ржавеющие железные клетки, куда поместились бы охотничья собака или ребенок. Мы прошли мимо, к подкове парадного въезда и дверям. Мы заглянули в окна, но ничего не увидели. Внутри было слишком темно.
Обойдя дом, нырнули в заросли рододендронов, вынырнули – и очутились в какой-то сказочной стране. Там был волшебный грот с камнями, нежными папоротниками, причудливыми растениями, каких я никогда не встречал: цветы с пурпурными листьями и листья, как будто пальмовые, и прячущиеся маленькие соцветия, точно драгоценности. Водопадом скатываясь с камней, по гроту бежал ручеек.
– Я туда посикаю, – объявил Дуглас.
Сказано – сделано. Он подошел к ручейку, стянул шорты и помочился в воду, брызгая на камни. Остальные тоже повытаскивали свои штучки и встали рядом.
Меня это поразило. Я отлично помню. Поразило, с какой радостью они взялись за это дело, – и то, что они повели себя так погано в этом чудесном месте, осквернили чистую воду и магию грота, превратив его в туалет. Это казалось неправильным.
Закончив, они не убрали свои пиписьки, а стряхнули, развернулись и уставили их на меня. У Джейми уже пробивались волосы.
– Мы кавалеры! – закричал Джейми. – Знаешь, что это значит?
Я читал про английскую гражданскую войну, где кавалеры (неправые, но романтичные) сражались с круглоголовыми (правыми, но неприятными), но вряд ли он об этом. Я покачал головой.
– Это значит, что мы необрезанные, – объяснил он. – А ты кавалер или круглоголовый?
Теперь я понял.
– Круглоголовый, – пробормотал я.
– Ну-ка покажь! Давай. Вынимай!
– Нет. Отстаньте, вас не касается.
На секунду я решил, что дела плохи, но Джейми рассмеялся, убрал член, и остальные, как по сигналу, сделали то же самое. Потом они рассказывали друг другу матерные анекдоты, которых я вообще-то не понимал, поскольку был смышленым ребенком, не более того, но все запомнил и спустя месяц чуть не вылетел из школы: рассказал анекдот однокласснику, а тот порадовал им родителей.
В анекдоте было слово «хуй». Тогда я впервые его услышал – в грязной байке, в волшебном гроте.
Директор вызвал моих родителей и сообщил им, что я сказал очень плохое слово, настолько непристойное, что он не решится его повторить и вообще объяснить, что же я натворил.
Вечером, когда мы вернулись домой, мама спросила, что это было за слово.
– Хуй, – выпалил я.
– Никогда больше этого слова не повторяй, – сказала мама. Сказала твердо и тихо, она хотела мне добра. – Оно очень плохое, хуже не бывает.
Я пообещал, что больше не буду.
Но позже, изумленный мощью одного-единственного слова, я шептал его про себя, когда оставался один.
В тот осенний день после школы трое взрослых мальчишек рассказывали анекдоты в пещере, ржали, и я ржал вместе с ними, хотя совсем не понимал их шуток.
Мы вышли из грота. В английский сад с мостиком через пруд – мостик был виден как на ладони, и мы нервничали, когда его переходили, но оно того стоило: в черной глубине пруда мы увидели здоровенную золотую рыбу. Потом Джейми повел нас в лес по гравийной дорожке.
Лес, в отличие от сада, был совсем запущенный. Как будто на многие мили вокруг – ни души. Тропинка совсем заросла. Она петляла между деревьями, а потом вывела на поляну.
На поляне стоял домик.
Игровой домик, построенный лет сорок назад для ребенка или детей. Тюдоровские окна с освинцованными стеклами в ромбах. Псевдотюдоровская крыша. Тропинка вела прямо к двери.
Мы вместе подошли к домику.
На филенке висел металлический дверной молоток. Он был малиновый, отлитый в виде какого-то чертенка, злого эльфа или скалящегося демона со скрещенными ногами, – висел, уцепившись руками за петлю. Как бы описать его поточнее… я даже не знаю. В общем, недобрая была вещица. Одно лицо чего стоило. Помню, я еще подумал, кому придет в голову мысль прибивать такое к двери детского домика.
На этой полянке в надвигающихся сумерках я испугался. Я отступил подальше от домика, и остальные тоже.
– Мне, наверное, пора, – сказал я.
Зря я это сказал. Все трое повернулись ко мне и заржали, стали тыкать в меня пальцами и обзывать нюней и сопляком. Уж они-то не боятся какого-то домика.
– Ну, давай, если смелый! – сказал Джейми. – Постучи в дверь, коль не дрейфишь.
Я потряс головой.
– Если не постучишь, – добавил Дуглас, – навсегда останешься сопляком, и мы не будем с тобой играть.
Вот уж чего мне теперь не хотелось, так это с ними играть. Они обитали в стране, куда я не готов был ступить. Но и прослыть сопляком не хотелось.
– Давай. Мы-то не боимся, – сказал Саймон.
Я пытаюсь вспомнить, как он это сказал. Тоже испугался и прикрывался бравадой? Или забавлялся? Давно это было. Хотел бы я знать.
Я медленно подошел к домику. Потянулся, правой рукой схватил ухмыляющегося бесенка и со всей силы вмазал по двери.
То есть, попытался вмазать со всей силы, чтобы доказать этим троим, что не боюсь. Ничего не боюсь. Но что-то произошло – такое, чего я не ожидал, – и молоток как-то вяло брякнул.
– А теперь ты должен войти! – закричал Джейми. Я расслышал его злорадный восторг. Может, они уже тут бывали, подумалось мне. И я не первый, кого они привели.
Но я не сдвинулся с места.
– Нет, вы входите, – сказал я. – Я постучал. Сделал, как вы сказали. Теперь вы заходите. Если не трусите. Покажите, какие вы смелые.
Я внутрь не пойду. В этом я был уверен. Ни сейчас. Никогда. Я почувствовал, как что-то шевельнулось, как молоток дрыгнулся под моей рукой, когда я стукал этим лыбящимся бесенком по двери. Я тогда был не настолько взрослый, чтоб не доверять своим ощущениям.
Они молчали. Они не двигались.
Потом, очень медленно, дверь распахнулась. Они, должно быть, решили, что это я ее толкнул. Дернул, когда стучал. А я не дергал. Точно не дергал. Она открылась потому, что была готова открыться.
Надо было тогда убежать. Сердце ушло в пятки. Но в меня точно дьявол вселился, и вместо того, чтобы дать стрекача, я посмотрел на трех взрослых мальчишек и спросил:
– Вы что, струсили?
Они пошли к домику.
– Темнеет, – сказал Дуглас.
Они прошагали мимо меня, один за другим, и вошли. Чье-то побледневшее лицо обернулось ко мне в дверях – мол, почему я не иду за ними. Но едва последний, Саймон, перешагнул порог, дверь с треском захлопнулась, и, богом клянусь, я к ней не прикасался.
С деревянной двери на меня щерился злобный демон, яркое малиновое пятно в серых сумерках.
Я обошел домик, заглядывая в окна, одно за другим. Темная, пустая комната. Все неподвижно. Наверное, думал я, они прячутся внутри, жмутся к стенкам, от смеха прям лопаются. Может, это просто игры для тех, кто постарше?
Я не знал. Не понимал ничего.
Я стоял на полянке у домика и ждал; небо темнело. Вскоре взошла луна – огромная осенняя луна медового цвета.
А еще через некоторое время дверь распахнулась, но ничего не появилось.
Я остался один на поляне, один-одинешенек, как будто никогда и не было никого. Где-то ухнула сова, и я понял, что можно уходить. Я повернулся и пошел прочь по другой тропинке, стараясь держаться подальше от большого дома. Перелезая через ограду под луной, я выдрал клок из школьных шорт и пошел – не побежал, не нужно было бежать – по убранному ячменному полю, в калитку и дальше по дороге из песчаника, что вела – если идти подольше – к моему дому.
Где я вскоре и оказался.
Родители не успели заволноваться, просто отругали меня за рыжую ржавчину на одежде и порванные шорты.
– И где ты болтался? – спросила мама.
– Гулял, – ответил я. – Забыл про время.
И больше мы к этому не возвращались.
Было почти два часа ночи. Польская графиня уже ушла. Нора принялась с шумом сгребать стаканы и пепельницы, вытирать стойку.
– Ну, вот здесь точно живут призраки, – весело сказала она. – Не то чтобы меня это беспокоит. Люблю пообщаться, дорогуши, иначе не открыла бы клуб. Но, ребятки, у вас что, своего дома нет?
Мы попрощались с Норой, она велела каждому поцеловать ее в щечку и закрыла за нами двери клуба «Диоген». Спустившись по узкой лесенке мимо музыкального магазина, мы вышли в проулок – вернулись к цивилизации.
Метро давно закрылось, однако оставались ночные автобусы – или такси для тех, кто мог себе это позволить. (Я не мог. Такие были времена.)
Через несколько лет клуб «Диоген» закроется – его прикончит Норин рак и, надо думать, изменение британских законов, легализовавших ночную торговлю выпивкой. Правда, после той ночи я туда редко захаживал.
– А что с ними стало, – спросил Пол-актер, когда мы вышли на улицу, – с теми тремя мальчишками? Ты их видел потом? Что-нибудь про них слышал? Или они пропали без вести?
– Ни то, ни другое, – ответил рассказчик. – В смысле, я их с тех пор не встречал. Но никто не заявлял о пропаже, и поисков не было. Или были, но я о них не слышал.
– А домик так и стоит? – спросил Мартин.
– Не знаю, – признался рассказчик.
– Я не верю ни единому слову, – заявил Мартин, когда мы добрели до Тоттенхэм-Корт-роуд и направились к автобусной остановке.
Нас было не трое, а четверо посреди ночной улицы, спустя много часов после закрытия всего. Надо было сразу сказать. Один из нас не произнес ни слова – пожилой человек с кожаными заплатками на локтях, он вышел из клуба вместе с нами. И сейчас впервые заговорил.
– А я верю, – произнес он ломко, почти извиняясь. – Не могу объяснить почему, но верю. Джейми умер вскорости после отца. Дуглас не хотел возвращаться, он и продал усадьбу. Хотел, чтобы все снесли. Но дом оставили, «Ласточкино гнездо», – его-то не тронули. Все остальное, должно быть, уже сровняли с землей.
Ночь выдалась прохладная, да еще дождик моросил. Меня передернуло, но это я просто замерз.
– Эти клетки, – продолжал незнакомец, – те, что у ворот. Я не вспоминал про них лет пятьдесят. Он запирал нас там, если мы плохо себя вели. Мы, наверное, вели себя очень плохо, а? Гадкие, нехорошие мальчики.
Он вертел головой, оглядывал Тоттенхэм-Корт-роуд, словно искал чего-то. Потом снова заговорил:
– Дуглас, конечно, покончил с собой. Десять лет назад. Я тогда еще в дурке был. Память, конечно, не та. Не та, что раньше. Но Джейми вы описали точно, как в жизни. Никогда не давал нам забыть, что он старший. И знаете, нам ведь не дозволялось заходить в игровой домик. Отец не для нас его построил. – Голос его дрогнул, и на мгновение в этом бледном старике я разглядел мальчишку. – У папы были свои игры.
Он вздернул руку и крикнул:
– Такси! – К обочине подкатило такси. – В отель «Браунз», – сказал он водителю и сел в машину. Он не попрощался. Захлопнул дверцу.
И в щелчке замка я услышал, как закрывается множество других дверей. Дверей в прошлое, которых уже нет и заново не откроешь.
Этюд в изумрудных тонах
1. Новый друг
Только что из большого европейского тура, где дали несколько представлений перед КОРОНОВАННЫМИ ОСОБАМИ, великолепной игрой срывая овации и похвалы, равно блистательные в КОМЕДИЯХ и в ТРАГЕДИЯХ, «лицедеи со стрэнда» доводят до вашего сведения, что в апреле они выступают в королевском театре друри-лейн с УНИКАЛЬНОЙ ПРОГРАММОЙ и представят три одноактные пьесы: «Мой близнец – братец Том!», «Маленькая продавщица фиалок» и «И приходят великие древние» (каковая представляет собою историческую эпопею неземного великолепия). Приобретайте билеты в кассах театра.
Полагаю, все дело в необъятности. В громадности того, что внизу. В сумраке грез.
Но я витаю в облаках. Простите. Я ведь не писатель.
Я искал жилье. Так мы и познакомились. Я хотел снять комнаты с кем-нибудь вскладчину. Нас представил друг другу наш общий знакомый в химической лаборатории Сент-Барта.
– Я вижу, вы были в Афганистане, – сказал он, а я в изумлении открыл рот и уставился на него.
– Потрясающе, – проговорил я.
– Отнюдь, – ответил незнакомец в белом халате – человек, который станет мне другом. – По тому, как вы держите руку, я понял, что вы были ранены, причем особым образом. Вы сильно загорели. К тому же у вас военная выправка, а в Империи осталось не так много мест, где военный может загореть и, если иметь в виду специфику ранения в плечо, а также традиции афганских дикарей, подвергнуться пыткам.
Конечно, в таком изложении все просто до абсурда. Но оно всегда было просто. Я загорел до черноты. И действительно, как он и сказал, меня пытали.
Боги и люди Афганистана были дикарями, не желали подчиниться Уайтхоллу, или Берлину, или даже Москве и не готовы были внимать гласу разума. Меня послали в эти холмы вместе с Н-ским полком. Пока бои шли в холмах и в горах, наши силы были равны. Но едва стычки переместились в пещеры, во тьму, мы оказались в тупике и завязли.
Никогда не забуду зеркало подземного озера и то, что поднялось из его глубин: мигающие глаза этой твари, переливчатые шепотки, что всплывали вместе с ней, вились вокруг нее, подобно жужжанию пчел, огромных, как целые миры.
То, что я выжил, – поистине чудо, однако я выжил и вернулся в Англию, и нервы мои были разодраны в клочья. Место, где меня коснулся пиявочный рот, навсегда было отмечено татуировкой, лягушачье-белесой на усохшем плече. Когда-то я был сорвиголовой. Ныне у меня не осталось ничего, кроме страха перед миром, который под этим миром, страха, близкого к панике, каковой побуждал меня скорее потратить шесть пенсов из армейской пенсии на хэнсом-кэб, нежели пенни – на поездку в подземке.
Однако туманы и сумерки Лондона успокоили меня, приняли обратно. Я потерял предыдущее жилье, потому что кричал по ночам. Когда-то я был в Афганистане; теперь меня там не было.
– Я кричу по ночам, – сказал я ему.
– Говорят, я храплю, – ответил он. – А еще я непредсказуемо сплю и бодрствую и часто использую каминную доску для стрельбы. Мне понадобится гостиная, чтобы принимать клиентов. Я эгоистичен, склонен к уединению, на меня легко нагнать скуку. Обеспокоит ли это вас?
Я улыбнулся, покачал головой и протянул ему руку. Мы уговорились.
Комнаты на Бейкер-стрит, которые он для нас подобрал, более чем подходили двум холостякам. Я запомнил, что сказал мой друг о своей склонности к уединению, и не расспрашивал, чем он зарабатывает на жизнь. Однако любопытство мое было растревожено. Посетители приходили в любое время дня и ночи, и тогда я покидал гостиную и отправлялся к себе в спальню, размышляя, что общего может быть у этих людей с моим другом: бледная женщина с бельмом, человечек, похожий на коммивояжера, тучный денди в бархатном сюртуке, все остальные. Одни приходили часто, другие лишь однажды, говорили с ним и уходили, взбудораженные или, напротив, умиротворенные.
Он был для меня загадкой.
Однажды утром, когда мы сидели за великолепным завтраком, приготовленным нашей хозяйкой, мой друг колокольчиком призвал эту добрую даму.
– Примерно через четыре минуты к нам присоединится еще один джентльмен, – сказал он. – Подайте для него прибор.
– Хорошо, – сказала она. – Поджарю еще сосисок.
Мой друг вернулся к утренней газете. Со все возрастающим нетерпением я ожидал объяснений. Наконец не выдержал:
– Не понимаю. Откуда вы знаете, что через четыре минуты к нам придет гость? Не было ни телеграммы, ни иных уведомлений.
Он скупо улыбнулся:
– Вы не слышали грохота брогама пару минут назад? Он замедлился подле нас – очевидно, кучер узнал нашу дверь, а затем набрал скорость и проехал мимо, на Мэрилбоун-роуд. Множество экипажей и кэбов высаживают пассажиров у вокзала и Музея восковых фигур, и в этой толчее сойдет любой, кто не желает, чтобы его заметили. Оттуда до нашего дома – каких-то четыре минуты пешком…
Он взглянул на карманные часы, и в этот миг я услышал шаги на лестнице.
– Входите, Лестрейд, – сказал мой друг. – Дверь открыта, а ваши сосиски вот-вот поджарятся.
Человек, который, по-видимому, и был Лестрейдом, открыл дверь и аккуратно притворил ее за собой.
– Не хотелось бы злоупотреблять вашим гостеприимством, – сказал он. – Но, сказать по правде, сегодня утром мне так и не выдалась возможность позавтракать. И я, безусловно, смогу отдать должное сосискам. – Тот самый человечек, которого я уже видел у нас, – с манерами коммивояжера, продающего мелочи из резины или патентованную панацею.
Мой друг дождался, пока наша хозяйка выйдет из комнаты, и обратился к гостю:
– Как я понимаю, это дело государственной важности.
– Вот это да! – воскликнул Лестрейд и побледнел. – Но ведь слухи еще не могли просочиться… Скажите, что нет. – Он принялся накладывать себе в тарелку сосиски, филе селедки, рис с яйцом и тосты, но руки у него отчасти тряслись.
– Разумеется, нет, – успокоил его мой друг. – За эти годы я выучил, как скрипят колеса вашего экипажа: вибрирующая соль-диез и до в третьей октаве. А если инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда не хочет, чтобы видели, как он приходит к единственному в Лондоне сыщику-консультанту, и тем не менее все равно отправляется к нему, да еще не позавтракав, сразу ясно, что дело необычное. Следовательно, оно касается сильных мира сего и является делом государственной важности.
Лестрейд салфеткой вытер с подбородка желток. Я смотрел на нашего гостя во все глаза. Он совсем не походил на полицейского инспектора в моем представлении, но с другой стороны, и мой друг был совсем не похож на сыщика-консультанта – что бы это ни значило.
– Возможно, нам стоило бы обсудить это дело наедине, – сказал Лестрейд, взглянув на меня.
Мой друг хитро улыбнулся и покачал головой, как делал всегда, наслаждаясь шуткой, никому более не понятной.
– Глупости, – фыркнул он. – Одна голова хорошо, а две – лучше. То, что можно сказать мне, можно сказать и моему другу.
– Если я мешаю… – резко начал я, но он знаком велел мне замолчать.
Лестрейд пожал плечами.
– Мне все равно, – после паузы сказал он. – Если вы раскроете это дело, я сохраню работу. Если нет – я работы лишусь. Используйте свои методы, вот что я вам скажу. Вряд ли будет хуже.
– История учит нас по меньшей мере тому, что хуже может быть всегда, – заметил мой друг. – Когда мы едем в Шордич?
Лестрейд уронил вилку.
– Это уж слишком! – воскликнул он. – Вы насмехаетесь надо мной, а сами все знаете об этом деле! Как вам не стыдно…
– Об этом деле мне не сообщали ровным счетом ничего. Когда инспектор полиции входит в мой дом со свежими пятнами грязи своеобычного горчичного цвета на ботинках и брюках, мне вполне простится догадка, что до того, как приехать сюда, он побывал возле земляных работ на Хоббс-лейн в Шордиче, каковой – единственное место в Лондоне, где встречается глина подобного оттенка.
Инспектор Лестрейд смутился.
– Да, если взглянуть под таким углом, – сказал он, – это кажется очевидным.
Мой друг отодвинул тарелку.
– Разумеется, – слегка раздраженно ответствовал он.
В Ист-Энд мы поехали в кэбе. Инспектор Лестрейд вернулся на Мэрилбоун-роуд к своему брогаму, и мы с моим другом остались вдвоем.
– Так вы и правда сыщик-консультант? – спросил я.
– Единственный в Лондоне, а быть может, и в мире, – сказал мой друг. – Я не берусь за дела. Я консультирую. Люди приходят ко мне и рассказывают о своих неразрешимых проблемах, а я время от времени эти проблемы решаю.
– Значит, все эти люди, которые ходят к вам…
– Да, по большей части полицейские служащие или частные детективы…
Утро выдалось погожим и ясным, но мы проезжали окраины трущоб Сент-Джайлза, этого прибежища воров и головорезов, что портит лик Лондона, как раковая опухоль – личико хорошенькой цветочницы, и лишь тусклый слабый свет проникал в кэб.
– Вы уверены, что мне стоило ехать с вами?
Мой друг пристально посмотрел на меня.
– У меня предчувствие, – сказал он. – Предчувствие, что нам уготовано быть вместе. Что когда-то в прошлом или, может, в будущем мы сражались спина к спине, и то была славная битва. Я человек сугубо рациональный, но знаю цену хорошему компаньону, и с той минуты, когда увидел вас, я сразу понял, что могу доверять вам, как себе самому. Да. Я считаю, вам стоило поехать со мной.
Я покраснел и, возможно, выдавил какие-то пустые слова. В первый раз после Афганистана я, кажется, что-то значил в этом мире.
2. Комната
«ЖИЗНЕННАЯ СИЛА» Виктора! Электрический ток! Вашим членам и интимным органам не хватает энергии? Вы с тоской вспоминаете дни юности? Радости плоти забыты? «ЖИЗНЕННАЯ СИЛА» Виктора вернет жизнь тому, что давно ее лишилось: даже старый боевой конь вновь обернется пламенным жеребцом! Верните себе настоящую жизнь: древний фамильный рецепт плюс последние научные достижения. Для получения документации, подтверждающей действенность «ЖИЗНЕННОЙ СИЛЫ» Виктора, пишите в компанию «В. фон Ф.», Лондон, Чип-стрит, 1б.
Дешевые меблированные комнаты в Шордиче. Полицейский у парадной двери. Лестрейд поздоровался с ним, назвав по имени, и распорядился впустить нас; я уже приготовился войти, но мой друг задержался на крыльце и извлек из кармана пальто увеличительное стекло. Осмотрел грязь на кованой железной скребнице, поковырял ее пальцем. Мы вошли внутрь, лишь когда он удовлетворил любопытство.
Мы взошли по лестнице. Место преступления мы вычислили сразу: его охраняли два дородных констебля.
Лестрейд кивнул полицейским, и те посторонились. Мы шагнули через порог.
Я, повторюсь, по профессии не писатель и не решаюсь описать эту комнату, ибо сознаю, что слова мои не отдадут картине должного. Однако я начал это повествование и, боюсь, обязан продолжать. В комнатушке было совершено убийство. Тело – его останки – все еще лежало на полу. Я увидел его, но поначалу словно бы и не увидел. Сперва я заметил лишь то, что изверглось и вытекло из горла и груди жертвы – цветом оно было от желчно-зеленого до травяного. Оно пропитало потертый ковер и забрызгало обои. На мгновение я вообразил, что это работа некоего дьявольского художника, решившего написать этюд в изумрудных тонах.
Как будто целую вечность спустя я перевел взгляд на тело, распотрошенное, будто кроличья тушка на мясницкой колоде, и попытался извлечь из увиденного хоть каплю смысла. Я снял шляпу, мой друг поступил так же.
Он встал на колени и осмотрел тело, изучил раны. Потом достал увеличительное стекло, подошел к стене и вгляделся в засыхающие брызги ихора.
– Мы уже все осмотрели, – заметил инспектор Лестрейд.
– Правда? – отозвался мой друг. – И к какому вы пришли заключению? Мне представляется, это какое-то слово.
Лестрейд подошел к моему другу и поднял взгляд. В самом деле, слово – заглавными буквами, зеленой кровью на выцветших желтых обоях, прямо над головой инспектора.
– RACHE?.. – задумчиво произнес Лестрейд, прочитав по слогам. – Вполне очевидно, что он хотел написать имя Рэчел, но ему помешали. Значит, надо искать женщину…
Мой друг не сказал ни слова. Он вернулся к телу и осмотрел руки жертвы, сначала одну, потом другую. Ихора на пальцах не было.
– По-моему, вполне очевидно, что это написал не его королевское высочество…
– Какого дьявола вы решили…
– Дорогой Лестрейд. Допустите хотя бы на миг, что у меня все-таки есть мозги. Труп явно принадлежит не человеческому существу. Цвет крови, число конечностей, глаза, расположение лица – все выдает королевскую кровь. Не могу сказать точно, какой именно династии, но рискну предположить, что это наследник… нет, второй сын в королевском роду некоего немецкого княжества.
– Поразительно! – Лестрейд умолк в нерешительности, затем продолжил: – Это принц Богемский Франц Драго. Прибыл в Альбион гостем ее величества королевы Виктории. Решил отдохнуть и сменить обстановку…
– На театры, шлюх и игорные дома, вы хотите сказать.
– Если вам будет угодно, – смутился Лестрейд. – Так или иначе, вы дали нам хорошую зацепку – надо искать эту Рэчел. Не сомневаюсь, с этим мы справимся сами.
– Безусловно, – сказал мой друг.
Продолжив осмотр, он отпустил несколько ядовитых замечаний касательно полицейских, которые затаптывают следы и передвигают предметы, каковые могли бы оказаться весьма полезными для того, кто пытается реконструировать события минувшей ночи.
Однако более всего его заинтересовала кучка земли, обнаруженная за дверью.
У камина он нашел следы грязи или же пепла.
– Вы видели это? – спросил он Лестрейда.
– В полиции ее королевского величества, – отвечал Лестрейд, – как-то не принято впадать в ажитацию, находя пепел в камине. Ибо там ему и пристало быть. – И он захихикал над собственной шуткой.
Мой друг присел на корточки, взял щепотку пепла, растер ее в пальцах и понюхал. Затем собрал остатки, ссыпал в стеклянную пробирку, тщательно закупорил и убрал во внутренний карман пальто.
– А что с телом? – спросил он, поднявшись.
– Из дворца пришлют людей, – сказал Лестрейд.
Мой друг кивнул мне, и мы вместе пошли к выходу. Мой друг вздохнул.
– Инспектор, поиски мисс Рэчел могут оказаться бесплодны. Помимо прочего, «Rache» – немецкое слово. Оно означает «месть». Загляните в словарь. Есть и другие значения.
Мы спустились по лестнице и вышли на улицу.
– Как я понимаю, до сегодняшнего утра вы не видели королевских особ? – спросил он. Я покачал головой. – Да уж, поистине тяжкое испытание для неподготовленного человека. Друг мой, да вы весь дрожите!
– Прошу прощения. Я вскорости приду в себя.
– Быть может, прогулка пойдет вам на пользу? – спросил он, и я согласился, понимая, что закричу, если застыну хоть на минуту. – Что ж, тогда нам к западу. – Мой друг указал на темную башню дворца. И мы пошли. – Итак, – продолжал он после паузы, – вам прежде не случалось воочию видеть особу королевской крови.
– Нет, – выдохнул я.
– Что ж, пожалуй, у меня есть все резоны предположить, что первая встреча не станет последней, – сказал он. – И в следующий раз вы узрите не труп. Причем довольно скоро.
– Мой дорогой друг, что дает вам основания?..
Вместо ответа он указал взглядом на черный экипаж, остановившийся ярдах в пятидесяти впереди. Человек в черном цилиндре и пальто молча ждал, придерживая распахнутую дверцу. На ней красовался золоченый герб, знакомый у нас в Альбионе каждому ребенку.
– Есть приглашения, от которых не отказываются, – молвил мой друг. Он снял шляпу и кивнул лакею; мне показалось, что он улыбался, забираясь в тесную карету и откидываясь на мягкие кожаные подушки.
По дороге я попытался с ним заговорить, но он приложил палец к губам. Потом закрыл глаза и, очевидно, погрузился в раздумья. Я же попытался припомнить, что знаю о немецкой королевской династии, но на ум ничего не приходило – вот разве что супруг королевы принц Альберт тоже был немцем.
Читать бесплатно другие книги:
