Власть меча Смит Уилбур

– Я вам скажу как. – Лотар дружески сжал руку шофера. – Давайте уйдем отсюда. Я куплю бутылочку бренди. Пойдемте куда-нибудь, где можно поговорить.

Когда на следующее утро Лотар вернулся в лагерь, солнце уже взошло. Они с Фурье опустошили бутылку, проговорив всю ночь напролет. Шофера заинтересовало и соблазнило предложение Лотара, но он ощущал неуверенность и боялся.

Лотару пришлось объяснять ему все в подробностях и убеждать в каждом пункте, в особенности в части его собственной безопасности.

– Никто никогда не сможет указать на вас. Клянусь вам в этом. Вы будете защищены, даже если что-то пойдет не так… а ничто не пойдет не так.

Лотар пустил в ход всю свою силу убеждения, а теперь устало пересек лагерь и сел на корточки рядом с Хендриком.

– Кофе? – спросил он и отрыгнул запах виски.

– Кончился. – Хендрик покачал головой.

– А где Манфред?

Хендрик указал подбородком. Манфред сидел под терном в дальнем конце лагеря. Рядом с ним сидела девочка Сара, и их светловолосые головы почти соприкасались, когда они всматривались в газетный лист. Манфред что-то писал на полях газеты угольком из костра.

– Мани учит ее читать и писать, – пояснил Хендрик.

Лотар хмыкнул и потер покрасневшие глаза. От бренди у него разболелась голова.

– Итак, – сказал он, – мы нашли нужного человека.

– А! – усмехнулся Хендрик. – Тогда нам понадобятся лошади.

Частный железнодорожный вагон некогда принадлежал Сесилу Родсу и алмазной компании «Де Бирс». Сантэн Кортни купила его за малую долю его реальной цены, в которую обошелся бы ей новый экипаж, и этот факт ее весьма удовлетворил. Она все еще оставалась француженкой и знала цену каждому су и франку. Она привезла из Парижа молодого дизайнера, чтобы переоформить вагон в стиле ар-деко, ставшем ее страстью, и дизайнер честно отработал каждое пенни из полученного им гонорара.

Сантэн оглядела салон: лаконичные линии обстановки, причудливых обнаженных нимф, что поддерживали бронзовые светильники, рисунки Обри Бёрдслея, искусно выложенные инкрустацией на стенных панелях светлого дерева, – и вспомнила, как сначала дизайнер поразил ее тем, что выглядел гомосексуалистом, с длинными локонами, темными декадентскими глазами и чертами прекрасного, скучающего и циничного фавна. Однако ее первоначальная оценка оказалась далекой от истины, что она и обнаружила, к собственному восторгу, на круглой кровати, которую он установил в главном спальном отделении вагона. Сантэн улыбнулась при этом воспоминании, но тут же сдержала улыбку, увидев, что Шаса наблюдает за ней.

– Знаешь, мама, мне иногда кажется, что я могу буквально видеть, о чем ты думаешь, просто глядя тебе в глаза.

Он порой говорил совершенно обескураживающие вещи, а кроме того, Сантэн была уверена, что за прошлую неделю он прибавил в росте еще дюйм.

– Я искренне надеюсь, что это не так. – Она даже слегка вздрогнула. – Холодно здесь…

Дизайнер установил безумно дорогое, невидимое снаружи устройство, охлаждавшее воздух в салоне.

– Выключи это, милый.

Она поднялась из-за письменного стола и через дверь с матовым стеклом вышла на балкон вагона, где горячий ветер пустыни обрушился на нее и прижал юбку к узким мальчишеским бедрам. Сантэн подняла лицо к солнцу и позволила ветру трепать свои короткие вьющиеся волосы.

– Который час? – спросила она, закрыв глаза.

Шаса, вышедший следом за ней, прислонился к поручням балкона и посмотрел на свои часы.

– Мы должны пересечь Оранжевую реку в ближайшие десять минут, если машинист придерживается расписания.

– Я никогда не чувствую себя дома, пока не перебираюсь через Оранжевую…

Сантэн подошла к сыну и взяла его под руку.

Оранжевая река являла собой западный водораздел южной части Африканского континента; она брала начало высоко в горах Басутоленда и бежала на протяжении четырнадцати сотен миль через травянистый вельд и дикие ущелья. И если в одни сезоны она была чистым, прозрачным, неторопливым ручьем, то в другие – грохочущим коричневым потоком, несущим вниз жирный шоколадный ил, поэтому кое-кто называл ее южным Нилом. И она являлась границей между мысом Доброй Надежды и бывшей немецкой колонией в Юго-Западной Африке.

Локомотив свистнул, сцепления дернулись, когда заскрипели тормоза.

– Снижаем ход перед мостом, – оживился мальчик.

Шаса перегнулся через перила балкона, и Сантэн тут же закусила губу, сдерживая готовое вырваться предостережение.

– Прошу прощения, но вы не можете нянчиться с ним вечно, миссус, – посоветовал ей Джок Мёрфи. – Он уже мужчина, а мужчина не упускает своих шансов.

Рельсы повернули к реке, и они увидели «даймлер», ехавший следом за локомотивом. Это была новая машина, Сантэн меняла их каждый год. Однако и эта тоже была желтой, как все остальные, только с черным капотом и с черными обводами дверей. Поездка по железной дороге в Виндхук избавила их от утомительного пути через пустыню, но к самому руднику железная дорога не подходила.

– Вон он! – крикнул Шаса. – Вон мост!

Стальные конструкции моста, тянувшиеся от одной бетонной опоры к другой на полмили над речным руслом, выглядели легкими и невесомыми. Ровный стук колес над шпалами изменился, когда поезд покатил по пролетам, и стальные перекладины под ними зазвенели, словно оркестр.

– Алмазная река, – пробормотала Сантэн, наклоняясь рядом с Шасой и всматриваясь в кофейно-коричневые воды, что бурлили под опорами моста внизу.

– Откуда вообще в ней берутся алмазы? – спросил Шаса.

Конечно, он знал ответ, но ему нравилось слушать объяснения матери.

– Река поднимает их из разных маленьких карманов и расщелин и несет вместе с водами. Она собирает то, что некогда было выброшено в воздух во время вулканических извержений в начале существования этого континента. Сотни миллионов лет алмазы копились и передвигались рекой вниз, к побережью. – Сантэн искоса взглянула на сына. – Но почему они не истерлись и не искрошились, как другие камни?

– Потому что они – самая твердая субстанция в природе. Ничто не может истереть или исцарапать алмаз, – с готовностью ответил Шаса.

– Нет ничего тверже или прекраснее, – согласилась Сантэн и подняла перед сыном правую руку, чтобы огромный бриллиант «маркиз» сверкнул. – Ты полюбишь их. Каждый, кто с ними работает, начинает их любить.

– Река, – напомнил ей Шаса. Ему нравилось слушать ее голос. И легкий акцент очень его интересовал. – Расскажи о реке.

Мальчик жадно слушал, когда Сантэн продолжила:

– Когда река бежит к морю, она оставляет алмазы в песках. Эти пески настолько богаты алмазами, что превратились в запретную территорию – Spieregebied.

– А можно набить карманы алмазами, просто насобирать их, как опавшие фрукты в саду?

– Не так-то это просто, – засмеялась Сантэн. – Ты мог бы искать двадцать лет и не найти ни одного камня, но если знаешь, куда смотреть, и имеешь самое примитивное оборудование и большую удачу…

– Но почему мы не можем отправиться туда, мама?

– Потому, mon chri[8], что все это уже занято. Все принадлежит человеку по имени Оппенгеймер – сэру Эрнесту Оппенгеймеру – и его компании под названием «Де Бирс».

– Все принадлежит одной компании. Это нечестно! – запротестовал Шаса.

Сантэн с радостью впервые заметила в его глазах искру алчности. Без здоровой доли алчности он не смог бы осуществить планы, которые Сантэн так тщательно строила для него. Она должна научить его быть жадным – ради богатства и власти.

– Да, у него концессия на Оранжевую реку, а еще ему принадлежат Кимберли, Весселтон, Бултфонтейн и другие копи. Но что намного более важно, он контролирует продажу каждого камня, даже тех, что добываем мы, немногие маленькие независимые компании…

– Он контролирует нас – контролирует Ха’ани? – негодующе воскликнул Шаса, и его гладкие щеки вспыхнули.

Сантэн кивнула:

– Нам приходится предлагать каждый добытый нами камень его центральному торговому представительству, а он назначает цену.

– И мы должны с ней соглашаться?

– Нет, не должны. Но у нас хватило бы ума не отказываться от его цены.

– А что будет, если мы откажемся?

– Шаса, я уже не раз объясняла тебе это. Не лезь в драку с тем, кто сильнее тебя. Людей более сильных, чем мы, немного, по крайней мере в Африке, но сэр Эрнест Оппенгеймер как раз из таких.

– А что он может сделать? – не уступал Шаса.

– Он может проглотить нас, дорогой, и ничто не доставит ему большего удовольствия. С каждым годом мы становимся все богаче и все соблазнительнее для него. Он единственный человек в мире, которого мы должны бояться, в особенности если у нас хватит глупости подобраться к этой его реке.

Она широким жестом обвела реку.

Хотя голландские первооткрыватели назвали реку Оранжевой в честь наместника Оранской династии, название в равной мере подходило ей и из-за удивительных песчаных берегов оранжевого цвета. И яркие пенистые воды, набегавшие на них, казались драгоценными потоками красного золота.

– Он владеет рекой? – Шаса был удивлен и озадачен.

– Не по закону, но приближаться к ней ты можешь лишь на свой страх и риск, потому что он яростно охраняет ее и таящиеся в ней алмазы.

– Значит, в ней есть алмазы?

Шаса окинул берега страстным взглядом, словно ожидая, что где-то там соблазнительно сверкнет алмаз.

– Доктор Твентимен-Джонс и я в это верим… и мы обозначили некоторые весьма интересные участки. В двух сотнях миль выше по течению есть водопад, который бушмены называют Местом Великого Шума, Ауграби. Потом Оранжевая проносится сквозь узкое крутое ущелье и падает в другое ущелье, невероятно глубокое. Оно должно быть настоящей сокровищницей пойманных алмазов. Потом идут другие древние наносные русла, там река меняет свой курс.

Они миновали реку и узкую полосу зелени вокруг нее, и локомотив снова набрал ход, когда они покатили на север, в пустыню. Сантэн внимательно наблюдала за лицом Шасы, продолжая свои объяснения и лекцию. Она не стала бы продолжать, если бы заметила признаки скуки; при первом признаке рассеянности она умолкала. Ей незачем было слишком нажимать. Шасе хватало времени для необходимого обучения, но именно эта тема никогда не утомляла его, никогда не выходила за пределы его сил или еще не слишком развитого сосредоточения. И Сантэн должна была сохранять его энтузиазм в целости и сохранности, не истощая его.

На этот раз любопытство и настойчивость Шасы вышли за обычные пределы, и Сантэн решила, что настала пора двинуться дальше.

– В салоне должно быть теплее. Идем внутрь. – Она подвела сына к своему письменному столу. – Тут есть кое-что, что я хочу тебе показать.

Она открыла секретную сводку ежегодных финансовых отчетов «Компании Кортни по разработкм месторождений и финансированию».

Это обещало стать трудной задачей, потому что даже для нее самой бумажная работа представляла смертельную скуку, и Сантэн сразу увидела, как Шаса обескураженно взирает на колонки цифр. Математика являлась его единственным слабым местом.

– Ты ведь любишь шахматы, да?

– Да, – осторожно ответил Шаса.

– Это тоже игра, – заверила Сантэн сына. – Но в тысячи раз более захватывающая и вознаграждающая, как только ты поймешь ее правила.

Шаса заметно оживился – игры и выигрыши он понимал.

– Объясни мне эти правила!

– Не все сразу. Понемножку, пока ты не узнаешь достаточно, чтобы начать играть.

Наступил вечер, прежде чем Сантэн заметила усталость в уголках рта Шасы, но он все еще продолжал сосредоточенно хмуриться.

– На сегодня достаточно. – Она закрыла толстую папку. – Так каковы золотые правила?

– Всегда нужно продавать что-то дороже, чем купил.

Сантэн ободряюще кивнула.

– И нужно покупать, когда все продают, и продавать, когда все покупают.

– Хорошо. – Она встала. – А теперь глотнем свежего воздуха, прежде чем переодеться к ужину.

На балконе вагона она обняла сына за плечи, и ей пришлось для этого потянуться вверх.

– Когда приедем на рудник, я хочу, чтобы ты по утрам работал с доктором Твентименом-Джонсом. Днем можешь быть свободен, но утром будешь работать. Я хочу, чтобы ты знал все о руднике и о том, как и что работает. Конечно, я буду тебе платить.

– Это ни к чему, мама.

– Еще одно золотое правило, дорогой: никогда не отказывайся от подходящего предложения.

Всю ночь и весь следующий день они ехали на север через огромные пространства, выбеленные солнцем, а далекий пустынный горизонт очерчивали темные голубые горы.

– Мы должны попасть в Виндхук сразу после заката, – сказала Сантэн. – Но я договорилась, чтобы наш вагон поставили в тихий тупик, так что мы останемся в нем на ночь, а утром отправимся на рудник. С нами будут ужинать доктор Твентимен-Джонс и Абрахам Абрахамс, так что переоденемся.

Шаса в одной рубашке стоял перед высоким зеркалом в своем купе, сражаясь с черным галстуком-бабочкой – он еще не до конца освоил искусство завязывания, – когда почувствовал, что поезд замедляет ход, и услышал долгий зловещий гудок локомотива.

Его кольнуло волнением, и он повернулся к открытому окну. Они ехали через перевал над Виндхуком, и, пока Шаса смотрел, начали загораться уличные огни. Этот городок был не больше любого из пригородов Кейптауна, и в нем освещались лишь несколько центральных улиц.

Когда они достигли окраин города, поезд сбавил скорость, двигаясь не быстрее пешехода, и Шаса почуял запах древесного дыма. Потом он заметил нечто вроде лагеря среди деревьев и кустов рядом с рельсами. Он высунулся из окна, чтобы рассмотреть все, и уставился на скопления неопрятных лачуг, окутанных голубым дымом костров и затененных сгущавшимися сумерками. К рельсам был обращен щит с кое-как нарисованными буквами, и Шаса с трудом разобрал их: «Ваал Хартс? К черту!» Слова не имели смысла, и Шаса нахмурился, заметив две фигуры, стоящие у щита и наблюдающие за проходившим поездом.

Фигура поменьше ростом оказалась девочкой, босой и в бесформенном платье на хрупком теле. Она не заинтересовала его, и он перевел взгляд на более высокую и крепкую фигуру рядом с ней. И тут же потрясенно выпрямился. Даже в таком слабом свете он узнал эти серебристые волосы и черные брови. Мальчики без какого-либо выражения уставились друг на друга; мальчик в белой рубашке и черном галстуке в освещенном окне вагона – и мальчик в пыльном хаки. Потом поезд прошел мимо и скрыл их друг от друга.

– Милый…

Шаса отвернулся от окна на голос матери. Этим вечером она надела сапфиры и голубое платье, тонкое и легкое, как древесный дым.

– Ты еще не готов! Мы через минуту будем на станции… а что это ты сотворил со своим галстуком? Иди сюда, давай я сама завяжу.

Пока Сантэн стояла перед сыном и опытными пальцами завязывала галстук, Шаса старался сдержать и подавить гнев и чувство неполноценности, вспыхнувшие при одном-единственном взгляде на того мальчика.

Машинист локомотива увел их вагон с главного пути на частную стоянку за железнодорожными строениями и отцепил локомотив, оставив вагон рядом с бетонным пандусом, где уже стоял «форд» Абрахама Абрахамса. Сам Эйб поднялся на балкон в тот самый момент, когда вагон остановился.

– Сантэн, вы прекрасны, как никогда!

Он поцеловал ей руку, потом расцеловал в обе щеки. Это был невысокий мужчина, того же роста, что и Сантэн, с живым подвижным лицом и быстрыми внимательными глазами. Уши у него чуть шевелились, словно он прислушивался к какому-то звуку, которого никто другой не мог услышать.

В его галстучной булавке красовались бриллиант и оникс, что выглядело довольно броско, а его вечерний пиджак имел слишком экстравагантный покрой, но этот человек был одним из любимчиков Сантэн. Он поддержал ее, когда общее состояние Сантэн выражалось менее чем в десяти фунтах. Он оформил ее заявку на рудник Ха’ани и с тех пор вел большую часть ее бизнеса, а заодно и многие из частных дел. Он был старым и верным другом, но, что куда более важно, он не допускал ошибок в своей работе. Иначе его бы здесь не было.

– Милый Эйб. – Сантэн сжала обе его руки. – Как Рэйчел?

– Великолепно, – заверил ее он. Это было его любимое словечко. – Шлет вам свои извинения, но малыш…

– Конечно, – понимающе кивнула Сантэн.

Абрахам знал, что она предпочитает мужскую компанию, поэтому редко брал с собой жену, даже если Сантэн ее приглашала.

Сантэн повернулась к другому человеку, сутулая фигура которого маячила у выхода на балкон.

– Доктор Твентимен-Джонс! – Она протянула ему руки.

– Миссис Кортни… – пробормотал он так, словно собирался заколотить чей-то гроб.

Сантэн одарила его самой сияющей улыбкой. Это была ее маленькая игра – проверять, сумеет ли она заставить его проявить хоть малейшее выражение удовольствия. Но она снова проиграла. Уныние доктора лишь увеличилось; он напоминал тоскующего бладхаунда.

Их знакомство началось давно, примерно тогда же, когда и знакомство Сантэн с Абрахамом. Он был инженером-консультантом в алмазной компании «Де Бирс», и именно он занялся оценкой и организацией работ на руднике Ха’ани в 1919 году. Сантэн почти пять лет убеждала и уговаривала его, прежде чем он согласился стать главным инженером на руднике Ха’ани. Он был, пожалуй, наилучшим специалистом по алмазам в Южной Африке, а значит, лучшим в мире.

Сантэн пригласила обоих мужчин в салон и отмахнулась от бармена в белой куртке.

– Абрахам, бокал шампанского? – Она сама налила ему вина. – А вам, доктор Твентимен-Джонс, немножко мадеры?

– Вы всегда все помните, миссис Кортни, – с несчастным видом произнес инженер, когда она подала ему стакан.

Они всегда обращались друг к другу официально, хотя их дружба выдержала все испытания.

– Желаю вам доброго здоровья, джентльмены! – приветствовала друзей Сантэн, а когда они выпили, посмотрела на дальнюю дверь.

В этот момент вошел Шаса, и Сантэн внимательно наблюдала за тем, как он пожимает руки мужчинам. Он вел себя с должным уважением к их возрасту, не выразил смущения, когда Абрахам слишком эмоционально обнял его, а доктора Твентимен-Джонса приветствовал весьма серьезно. Сантэн чуть заметно кивнула, одобряя сына, и села за письменный стол. Тем самым она подала знак, что с формальностями покончено и пора переходить к делу. Мужчины тут же сели на элегантные, но неудобные стулья в стиле ар-деко и выжидательно склонились к ней.

– Случилось наконец, – сказала им Сантэн. – Они урезали нашу квоту.

Они откинулись на спинки стульев и обменялись короткими взглядами, прежде чем снова повернуться к Сантэн.

– Мы ждали этого почти год, – напомнил Абрахам.

– Тем не менее это не становится более приятным, – язвительно произнесла Сантэн.