Князь Трубецкой Злотников Роман
Начинает темнеть, простой люд звереет, уже не просто кричит хамские вещи в адрес Его Императорского Величества, но и камни бросает, и поленья. А народу на площади уже почти полторы сотни тысяч. И в темноте эти сто пятьдесят тысяч людишек, поверив в безнаказанность, могут такое сотворить…
И войск, верных Николаю, не хватит, чтобы чернь усмирить. Да и не факт, что станут усмирять, а не двинутся вместе со всеми проводить перераспределение частной собственности. Кровь не прольется — хлынет потопом, зальет улицы и площади, обрушится на всю Империю.
И Николай наконец отдал приказ стрелять.
— Но холостыми, я вас прошу! Они сдадутся. Сдадутся ведь?
А они не сдались.
Площадь затянуло дымом, когда от Адмиралтейства ударили пушки, солдаты в каре пригнули головы, офицеры побледнели и вздрогнули, но ни грохота ядер, ни свиста картечи…
— Он не посмеет, братцы! Мы за правое дело стоим! Ясное дело — не посмеет…
А Его Величество снова в сомнении. Как же, как же, кровь соотечественников. И понятно, что нужно стрелять, но ведь… даже неприлично как-то… Это же его собственная гвардия, если разобраться. Или не его, а брата? И с их точки зрения — глупой, бессмысленной и нелепой — он не император России, а узурпатор?
Зарядили боевыми.
«Не посмеют, все равно — не посмеют…» — с одной стороны, и «Не на поражение, над головами стреляйте, прошу вас…» — с другой.
Залп — поверх солдатских голов, над киверами и шляпами, по зданию Сената, по крыше. На землю упало несколько тел — кто-то из простонародья полагал, что оттуда, с крыши, будет все видно особенно хорошо и безопасно. Видно было, в общем, неплохо. Насчет безопасности — ошибочка вышла.
Народ взвыл, метнулся в стороны, восставшие наконец поняли, что в них таки выстрелят, и попытались атаковать батарею… Сколько там было того расстояния до пушек? Сотня шагов? Если бы сразу, после первого же залпа… Или хотя бы после второго — вполне могли успеть проскочить в паузу, но снова замешкались и на полпути встретились с картечью.
Даже после этого каре продолжали стоять. До следующего удара картечных пуль. Вот тогда…
Кто-то просто бежал, спасая жизнь, кто-то пытался построить солдат на невском льду и атаковать все-таки Петропавловскую крепость в лоб, на пушки — способ самоубийства нетривиальный и довольно эффектный. А солдаты все еще верили своим офицерам, строились по команде, строились-строились-строились… «Равнение держи! Крепость — в штыки! Петропавловку — на ура! За Константина и Конституцию!» Или даже не за них, просто так, чтобы не умирать бессмысленно здесь, а попытаться хоть что-то сделать…
А ядра из крепости ломают лед, а вода холодная, а жить-то хочется всякому… И эти побежали тоже.
К темноте как раз и закончили разгонять бунтовщиков. Ночью спускали трупы под лед, а может, не только трупы. Говорят, раненых тоже топили, велено же было, чтоб к утру на улицах столицы покойников не было. Вот и справились, чего там возиться — под лед, и вся недолга…
Шли аресты.
Наблюдал ли несостоявшийся диктатор восстания князь Сергей Петрович Трубецкой за разгромом своих единомышленников из-за угла или сидел в комнате, зажав уши, — об этом никто так никогда и не узнал.
Странно, но декабристы, которых он подвел, о нем ни слова плохого не сказали. Словно он не струсил, словно стоял вместе с ними возле памятника Петру. А Государь… Государь не столько обиделся, сколько возмутился: «Князь! Древнего рода! На своего Императора! В кандалы — в Сибирь — в каторгу…»
Такая вот революция получилась. Или не получилась. Из-за ерунды, между прочим, сорвалась. Из-за чистоплюйства и нерешительности. Вот если бы у Трубецкого не отказали бы нервы… Если бы балтийские матросики взяли бы Зимний в декабре тысяча восемьсот двадцать пятого, а не в октябре семнадцатого, если бы революционеры поставили к стенке Николая Павловича с домашними и заставили бы Константина… Сенат… Российскую империю — всех заставили бы крутиться, вертеться и строить счастье народное… даже, если придется, вопреки желанию этого самого народа…
И нужно было всего-то диктатору все взять в свои руки, правильно расписать роли, подготовить запасные варианты и не слюнтяйничать, а рубить, резать, стрелять… Чистоплюев из своих еще до начала восстания прижать к ногтю… вывести в расход, если понадобится.
Группы боевиков из народа. Что — мало бродяг и прочей сволочи шаталось в то время по России? Поляков привлечь, пообещать им свободу и Речь Посполитую «от можа до можа»… Сколько там нужно на Санкт-Петербург решительно настроенных и подготовленных людей? Не решительность на площади демонстрировать, а стрелять-резать-взрывать. Вариантов много — от прямого уничтожения царской семьи с родными и близкими до подлого нападения группы неизвестных на царя-батюшку да жену его с детишками. Группу можно просто уничтожить потом или арестовать и организовать показательный процесс…
Множество вариантов — результат один. Победа! Россия становится свободной уже в тысяча восемьсот двадцать пятом. И все это, по сути, зависит только от одного человека — князя Трубецкого.
— Ты понимаешь? Все будет зависеть от тебя и только от тебя. — Старцы похлопывали его по плечу, жали руку от избытка чувств.
Мы бы и сами, говорили они, но ты же понимаешь, что только ты… Так уж сложилось, понимаешь? Но ты же можешь? Ты можешь! Вот сделай все как мы говорим — и все получится. И восстанет Россия! Поднимется с колен… Хотя… тьфу ты, что значит — поднимется? Она на них никогда не опустится, сама кого хочешь в любую позу поставит.
Можно было бы попытаться тебя отправить поближе к решающему моменту, в год эдак восемьсот двадцатый. Но пока ты акклиматизируешься, свыкнешься с новым телом… Вообще можешь прослыть сумасшедшим, лишившимся памяти. И кто с тобой после этого заговоры строить будет? А уж диктатором и подавно не назначат. Так что давай мы тебя в тысяча восемьсот двенадцатый?.. В июнь. Если что — все странности твоего поведения можно будет списать на жару, волнение, тепловой удар, в конце концов.
Мы-то не знаем, как пройдет вселение в тело. Пока только одни предположения да гипотезы…
— Я понимаю, — говорил Трубецкой, который тогда еще не был ни Трубецким, ни князем. — В июнь — так в июнь.
— Да-да, — радостно кивал Председатель, потирая крохотные свои ручонки, в жизни не державшие ничего тяжелее ручки с золотым пером да ложки с черной икрой. — Там война, подвиги… вы ведь со своими талантами, своей подготовкой точно прославитесь. Если уж сам будущий диктатор восстания… струсивший диктатор слыл героем и дослужился до полковника, то вы… вы…
Он не спорил.
Хрен их переспоришь, восторженных членов Комитета Спасения. Все так удачно сложилось: он подходит для переброски идеально… на генетическом уровне… идеально входил в резонанс, обладал весьма специфическими навыками и IQ имел намного выше среднего. Но самое главное — выбора у него не было. Вернее, был, но был этот выбор хреновым, хуже не придумаешь. Либо вселяться в князя Трубецкого в эпоху полного отсутствия туалетной бумаги и антибиотиков, либо — на тот свет.
— Мы пробовали договориться, — сказали ему, — но ничего не получится. Да, там (многозначительный взгляд на потолок) все понимают, ваша невиновность не вызывает сомнений, но политика, знаете ли… А так — вы будете жить. Тот, настоящий князь Трубецкой, несмотря на свои раны и на каторгу с Сибирью, прожил семьдесят лет. А при более здоровом образе жизни вы гарантированно проживете и эти семьдесят, и даже еще дольше.
Ну и великие дела, конечно. И значимая, по-настоящему значимая цель в будущем — это очень важно.
Вы князь! Вам вершить историю! Вам спасать Россию!
Пошли вы к черту, старые маразматики! То, что у него не было выбора, еще не значит, что он будет послушно исполнять ваши приказы, пожелания и намеки. Возглавить то восстание? По-настоящему его подготовить? Так, чтобы и подлость была нездешняя, и методы прогрессивные.
К черту! Я не желаю… Я не стану… Я…
Трубецкого тронули за плечо. Тряхнули.
— Что? — не открывая глаз, спросил Трубецкой.
— К вам просится посетитель, Сергей Петрович, — сказал Томаш.
— Кто там еще?
— Капитан Люмьер.
— Вот ведь сволочь, — сказал Трубецкой. — Достал-таки.
Глава 08
За крохотным банным оконцем уже было почти темно. Если бы не было факелов в руках осаждавших — так совсем ничего нельзя было бы разглядеть. А так… Человек пять драгун, пехотинцы из линейных полков, две-три медвежьи шапки — не разглядеть, то ли просто гвардейцы, то ли гвардейские егеря. Саперы с топорами, куда же без них при осаде…
— Драгуны с конскими хвостами, уланы с пестрыми значками… — пробормотал Трубецкой, глядя в окошко. — Все промелькнули перед нами, все побывали тут…
— Где уланы? — спросил Бочанек.
— Не обращай внимания, — отмахнулся Трубецкой, — так, бред контуженного.
— Но там были поляки… — с ударением на «о» сказал Томаш. — Это они остальных удержали, чтобы не стреляли и не напали на дом…
— Какие молодцы эти ваши поляки, — кивнул Трубецкой и зашипел, хватаясь за голову: — Поддерживают своих. Вон, прекрасную даму в обиду не дают…
— Вам что-то не нравится в поляках? — поинтересовалась Александра, почти невидимая в темноте, царившей в предбаннике.
— Мне не нравится, что вы устроили здесь конкурс на выживание, пенькна пани. Я бы даже сказал — найпенкнейша из здесь присутствующих.
— Хам, — сказала Александра. — Неблагодарный хам!
— То есть я вам должен быть признателен за то, что умру не один, а в компании? — спросил Трубецкой. — Ехали бы вы себе и ехали… Улица была свободна, выскочили бы из города, а там… там — домой…
— И как мы сразу об этом не подумали, — сказала Александра. — Если бы я могла, то и уехала бы, но этот молодой идиот…
— Это я, — пояснил Бочанек.
— …этот молодой идиот решил, что вас нужно спасать. И я была вынуждена… Ну не умею я вслепую управлять лошадьми, так уж получилось… Вот и пришлось… А так… Так я бы вас своими руками…
— Так на здоровье! Вас же никто не держит! — воскликнул Трубецкой, все еще не решаясь отойти от стены. Голова кружилась, тошнота подступила к самому горлу — сотрясение мозга он, кажется, все-таки заработал. И то, что поспал немного, особого облегчения не принесло. — На все четыре стороны! Идите, скажете, что я опомнился, что княжеская кровь все-таки взяла свое, что благородство не пропьешь и я одумался и отпустил вас… и вашего слугу… или брата… как хотите его назовите — тоже отпустил. А сам я… Может, подстрелю кого, вон как ребята свободно ходят, совсем страх потеряли…
— Значит, так? — осведомилась Александра.
— Да — так. Я вам бесконечно благодарен за заботу и продление моей жизни на час-полтора, но пора это уже и заканчивать…
— Эй, — донеслось с улицы. — Вы там не забыли обо мне?
— А я надеялся, что это мне приснилось, — пробормотал Трубецкой. — Какая неприятная компания мне выпала для последних минут жизни… Слепая истеричка, влюбленный идиот и сволочь капитан… Как там у вас говорят? Курва-мать?
Александра вздохнула и не ответила.
В принципе, перед ней можно было бы и не выпендриваться, все она прекрасно понимает, и эта бравада… вроде как оскорбительная бравада Трубецкого понятна ей насквозь… И то, что князь пытается отогнать ее прочь, как надоедливую собачку, демонстрируя свою злость, — ей понятно. И Томашу — тоже понятно. И кстати, им понятно, что смысла погибать вместе с Трубецким нет никакого, они ему ничего не должны вроде бы… Александра — так точно не должна.
— Живым сдаваться им мне нет никакого резона, — сказал тихо Трубецкой. — Вы уйдете, я дождусь, когда они начнут штурм, может, если повезет, подстрелю одного-двух… хорошо, в поляков стрелять не стану… А потом что-нибудь придумаю с заряженным пистолетом и своим виском. Бац — и все. И капитан Люмьер посрамлен. А я проиграю войну Наполеону Бонапарту, что, кстати, не так уж и позорно, ему кто только не проигрывал… А вы, если вас не затруднит, извинитесь за меня перед мужиками, скажете Чуеву, чтобы артельные деньги раздал им… А мою долю… Если не побрезгуете, возьмите себе. Там, наверное, хватит, чтобы дом отстроить. Мальчишек к себе моих заберите, Кашку и Антипа… выкупите и дайте вольную… придумайте что-нибудь… Им учиться нужно. И вот Бочанеку тоже. Вы сможете это сделать?
— Эй, князь! — снова донеслось снаружи. — Вы меня слышите? Я подхожу, не вздумайте стрелять…
— Пошел ты к черту! — крикнул Трубецкой в окошко. — Видеть тебя не желаю!
Люмьер стоял шагах в десяти от бани. В мундире, без головного убора, без сабли, с факелом в руке.
— Какого дьявола тебе нужно, капитан?
— Хочу поговорить, — ответил Люмьер. — Живым же вы сдаваться не станете… Слишком много разного накопилось у Великой Армии по вашему поводу. Я даже до штаба вас не доведу, просто порвут на куски… Вы понимаете?
— Естественно.
— И жизнь я вам обещать не могу, Сергей Петрович, — сказал Люмьер. — Мы можем только поболтать, как старые знакомые, обсудить кое-что, меня интересующее, а там… Я, если хотите, могу дать слово чести, что не попытаюсь на вас напасть… Мне ведь смысла нет, как вы понимаете…
— Почему же? Взять живым самого князя Трубецкого! Может, в звании повысят… Вы хотите стать майором?
— Я один понимаю, что вы несете чушь? — спросил Люмьер.
— Тоже мне — самый умный нашелся… Конечно, чушь несу! А что вы еще прикажете мне делать?
— Впустить меня внутрь. Одновременно отпустить даму, которую вы бессовестно используете в качестве щита… Мы поговорим, можно сказать — поболтаем, потом я уйду, и делайте что хотите. Как мне почему-то кажется, вы будете стреляться? Не так?
— Умный вы очень, — буркнул Трубецкой. — Подождите минутку, я сапоги почищу…
Трубецкой оглянулся в ту сторону, где в темноте сидела на лавке Александра.
— Слышали? Забирайте Томаша — и выходите. Если вам так будет спокойнее — дождитесь, когда он зайдет сюда, и тогда только выходите… Может, если я скручу капитана, то получится еще немного потянуть время, а там…
Вряд ли, сам себе мысленно возразил Трубецкой. На пожар лучше не надеяться. Полыхнет, конечно, этой ночью, но разгорится только к завтрашнему дню… Вот ведь сколько полезной информации в голове, а ничего не поможет. Либо придется подохнуть до начала катастрофы, либо суетиться вместе со всеми в самый разгар — дурацкий каламбур — московского пожара.
Получается суета, суета сует и ничего, кроме суеты.
А так хоть с капитаном поговорю.
— Помоги мне, — сказала Александра.
Трубецкой дернулся, чтобы подать ей руку, но вовремя сообразил, что обращается она к Томашу. Тот бросился, свалив какую-то бадью на пол. Плеснула вода.
Без прощаний, мысленно взмолился Трубецкой. Пронеси, господи, мимо меня чашу сию… Пусть она просто пройдет мимо, не сказав ни слова. Он сделал все, что мог, чтобы обидеть ее. Пусть обиженная и уйдет. Хотя… Как он мог обидеть ее сильнее, чем тогда, в июне? И на его руках кровь ее отца и братьев. Даже если одного из них убил ротмистр — все равно. Даже если там все происходило по-честному — не то что перед ее домом. Это неважно. Она должна его ненавидеть. Но попыталась спасти ему жизнь.
Пусть этот крест будет ему по силам! Нет!..
Александра остановилась возле Трубецкого. Подняла руку, осторожно провела пальцами по лицу. Князь зажмурился и ждал, когда эта пытка закончится.
— Прощайте, Сергей Петрович, — сказала тихо Александра. — Надеюсь, вы умрете легко…
— Сделаю все возможное, — так же тихо ответил Трубецкой.
У нее теплая мягкая ладонь. И…
— Все, — мотнув головой и едва удержав стон, сказал Трубецкой. — Прощайте. И ты, Томаш…
Трубецкой протянул руку, мальчишка не сразу сообразил, что князь — князь! — хочет пожать его руку, потом спохватился и сжал протянутую ладонь.
— Защищай ее, — сказал Трубецкой.
— До смерти! А вам… Вот пистолеты, я их зарядил. Порох и пули вот, перед окном… Девять пуль, я посчитал.
— Вот и хорошо. Всем нашим передавай привет!
Заскрипел засов на двери. Взвизгнули петли. Запах дыма, голоса солдат. Далекие крики — женские крики.
— Капитан! — крикнула Александра. — Вначале вы войдите. Покажите, что под одеждой у вас нет оружия…
Люмьер левой рукой расстегнул мундир, откинул поочередно полы.
— И я могу дать слово…
— Заходите, Люмьер, заходите! — вмешался Трубецкой. — Какие могут быть клятвы между циничными и безнравственными людьми? Мы, конечно же, поверим друг другу просто так. В конце концов, ведь и я могу вас запросто пристрелить, правда?
Трубецкой отошел к дальней стене, сел на лавку — ноги отказывались держать, голова кружилась. Пистолеты он положил возле себя, предварительно взведя курки.
Александра и Томаш отодвинулись в сторону, пропуская в предбанник капитана Люмьера. Томаш взял из рук капитана факел. Не оборачиваясь, они вышли наружу. Прикрыли за собой дверь.
— Не были бы вы столь любезны, чтобы задвинуть засов на двери?
— С удовольствием, — сказал капитан. — Я еще что-то могу для вас сделать?
— Подохнуть на месте вы для меня не можете? Сами, чтобы я руки не марал? — любезным тоном осведомился Трубецкой.
— Просто так — не могу. Но вы ведь вольны выстрелить в меня, не так ли? Я стою тут, возле двери, промахнуться трудно, почти невозможно. Тут ведь и двух шагов нет между нами… Мне здесь стоять или вы разрешите куда-нибудь присесть?
— Чего уж там… какие могут быть церемонии между своими. Там еще одна лавка, присаживайтесь. Сразу приношу свои извинения — угостить мне вас нечем.
Капитан сел.
Отсвет из маленького окна освещал эполет на плече капитана. Легким мазком лег на его щеку. Дальше была темнота.
— Странные желания иногда посещают людей, не правда ли? — сказал Трубецкой.
Правую руку он держал на рукояти пистолета.
Нападать француз вряд ли решится, но черт его на самом деле знает. А сил для драки Трубецкой в себе не ощущал. Убью — и всех делов. Если бросится. А если не бросится… Может, тоже убью. Одним французом на земле будет меньше.
— Убить меня хотите? — словно угадав мысли Трубецкого, спросил Люмьер. — Зачем?
— Не ваше дело! Может, не нравитесь вы мне…
— Что значит — может? Вы мне просто омерзительны, но я ведь пришел, сижу перед вами без оружия. В конце концов, ведь это не я вам лицо располосовал, а вы мне.
— Вы ведь…
— Мало ли что я собирался сделать? Если судить по результатам — за мной должок. И за то, что вы там на дороге…
— Стоп-стоп-стоп, — засмеялся Трубецкой. — Я вам трижды жизнь спас. Трижды мог вас убить, но не сделал этого, хотя… хотя просто обязан был отправить вас в ад.
— Ну так сделали бы! Устроили игры… Я бы не стал сомневаться, сразу же… Вам хотелось похвастаться перед всеми! Заявить о себе как о великом воине и герое… отправить меня как вестника, потому и пощадили, по холодному расчету, а не из каких-то высокоморальных побуждений. Ведь так? — Люмьер тихо засмеялся.
— Для человека, рискующего жизнью, вы слишком вольно себя ведете… — Трубецкой хотел назвать капитана по имени, но вдруг сообразил, что не помнит его. — Слушайте, я забыл ваше имя… Как нехорошо получилось.
— А мы с вами на брудершафт не пили, Сергей Петрович, но если вам действительно интересно, то зовут меня Анри. Мне тридцать пять лет, женат. Имею двух детей — дочь семнадцати лет и сын пятнадцати. Семья — в Париже, хотя родом я из Марселя… Я могу еще что-то сообщить вам о себе?
— Нет, достаточно… Анри… Я могу называть вас по имени?
— И даже на «ты», ту часть, которая с вином и поцелуем, можем опустить, — сказал Люмьер. — Ты согласен?
— Согласен. Итак, зачем ты сюда пришел? И даже не так… Как ты здесь оказался? Обычно я не верю в случайности…
— Представь себе — я тоже. И ужасно их не люблю. И опасаюсь. Пытаюсь все контролировать, но…
— Но получается не всегда, — подхватил Трубецкой. — Хотя с отравленной выпивкой у тебя чуть не получилось. Я когда понял, что ты сделал такую ненадежную ставку…
— Ничего подобного, — возразил француз. — Это была очень надежная ставка, если бы не эти дурацкие случайности… Ты ведь понял, что обоз был специально послан для тебя? Так ведь?
— Целый обоз…
— Двенадцать, если быть точным. Ты настолько всех разозлил… Мне передавали, что даже сам Император неоднократно поминал тебя и очень хотел лично надеть тебе петлю на шею…
— Не с его счастьем, — засмеялся Трубецкой. Хохотнул и застонал, схватившись за голову.
— Ты ранен? — с участием в голосе осведомился Люмьер. — Когда я вошел с факелом, мне показалось… Да и кто-то из солдат говорил, что выстрелил из мушкета тебе в голову с десяти шагов… Клялся, что попал, но ты остался стоять и даже стрелял в них из мушкетона картечью… Можешь считать, что к легендам о тебе прибавилась еще одна — о неуязвимости…
— Меня контузило пулей. Прошла вскользь. А, легендой больше — легендой меньше… Ерунда это все! А вот двенадцать обозов…
— Именно — двенадцать. В десяти деревнях мои люди болтали о времени и направлении движения. Для тебя было приготовлено двенадцать обозов…
— И в каждом ядовитая водка?
— Представь себе — в каждом. А еще в каждом обозе были люди, которые должны были выстрелить вверх ракету в случае нападения. И за каждым обозом на расстоянии следовал полуэскадрон… драгуны, конные егеря… уланы, просто добровольцы… Поляки очень хотели до тебя добраться, сильно им не нравится, что ты посмел захватить в плен шляхтянку… Я так понял, что это была она? — Люмьер сделал неопределенный жест рукой. — Та, которую я тебя уговорил отпустить?
— Да, — коротко ответил Трубецкой.
— Ну, значит, одним грехом на тебе меньше. Хотя поляков это вряд ли успокоит. Ты еще умудрился подло застрелить пана Комарницкого… Хотя, наверное, вся эта ерунда тебя теперь особо не волнует?
— Не волнует совершенно. А вот шесть эскадронов, которые были направлены на поимку моего отряда в пятьдесят с лишним человек — это очень поднимает меня в собственных глазах. И почему меня не настиг полуэскадрон? Да, ракеты не было, иначе я бы ее заметил и увел людей… попытался бы увести. Но почему ракету не запустили?
— Да. Случай. Или судьба — как тебе больше нравится. Лейтенант Сорель — трус и размазня… в паре с судьбой. Первой пулей твои люди умудрились свалить сержанта Франсуа. А чертов Сорель, вместо того чтобы запустить ракету своими руками, прятался за повозкой, а потом… потом сдался. Прекрасно знал, что ты в живых никого не оставляешь, — и сдался, вот еще странность человеческой природы.
— Но ведь он выжил, — напомнил Трубецкой. — Случайно, но…
— Вот, еще один случай в таком мизерном происшествии. А полуэскадрон, который должен был тебя атаковать, в момент перестрелки как раз находился в низине, чуть ли не на дне оврага, и выстрелов никто не услышал — ехали медленно, не торопясь, чтобы не слишком приблизиться к обозу и не вспугнуть принца Трубецкого… А когда все-таки обоз нагнали — было поздно. Разве что утерли сопли и слезы лейтенанту Сорелю… — Люмьер говорил без злости, будто о каком-то малозначащем событии. Карта не пришла или шар для игры не вовремя выскользнул из руки. — И ты не решил отпраздновать свою удачу. Или ты не пьешь? Хотя… На той мызе — помнишь? — ты почти с удовольствием пил такую гадость… А тут я тебе приготовил отличную выпивку. А ты…
— Еще одна случайность. Меня ранили, мой приказ нарушили… В общем, умер другой человек.
— У тебя бдительный ангел-хранитель…
— Наверное. Но ты не ответил, что делаешь тут? Как ты оказался рядом… с лейтенантом Сорелем? После твоего рассказа о засаде я еще меньше верю в случайность.
— И правильно делаешь. Ты считаешь, скольким солдатам Великой Армии сохранил жизнь?
— Не было такой необходимости. Немногим.
— Двадцать три человека, — сказал Люмьер. — Ты оставил в живых двадцать три человека, которые, кроме меня, знали тебя в лицо. Девятнадцать из них я сумел собрать и приготовить к этому дню. Девятнадцать. Когда стало понятно, что мы все-таки берем Москву — в тот день, о котором ты говорил, — я приказал этим девятнадцати уцелевшим в составе девятнадцати же отрядов отправиться в город с передовыми частями. Почему-то я был уверен, что ты явишься сюда, чтобы убедиться лично в своей прозорливости… Ты ведь так уверенно назвал число… И даже Мюрата указал правильно…
— Надо же, ты был уверен… А я до последнего момента не хотел сюда ехать. О девятнадцати уцелевших я как раз не думал, тут ты меня уел, а вот то, что слоняться по Москве опасно и бессмысленно… И все-таки поехал…
— Знавшим тебя в лицо было приказано при встрече сразу же отправлять за мной посыльного, а самим князя Трубецкого либо задержать, либо убить… Дважды мои люди ошиблись, но третьим оказался бедняга Сорель…
— Теперь случай обернулся против меня, — сказал Трубецкой. — Так всегда бывает, если слишком полагаться на судьбу, не находишь? Ты вот зачем-то пришел ко мне, будто прикупил где-то вторую жизнь. Зачем ты пришел, Люмьер? Высказать мне все то, что сказал? Потешить мое самолюбие или наоборот — уязвить мою гордыню? Я ведь могу тебя отсюда не выпустить, Анри. Кстати, тебя, по-моему, зовут. Волнуются…
Люмьер встал с лавки, выглянул в оконце.
— Это бедняга Сорель волнуется. Очень хочет, чтобы все у меня получилось. Денег хочет, и чтобы звание ему вернули… Его ведь разжаловали по моему требованию, за глупость и трусость. Форму я разрешил ему надеть авансом, так сказать… Вон как суетится, бедняга…
Трубецкой медленно поднял пистолет, прицелился в темный силуэт на фоне окошка. В голову. Положил палец на спусковой крючок.
— Сорель! — крикнул капитан в окно. — Прекратите панику! Тут и без вас достаточно возбужденных людей. Лучше подойдите сюда. Поближе. Да не бойтесь вы, никто вас не станет пока убивать…
Нажать на спуск, подумал Трубецкой, грянет выстрел, дым от сгоревшего пороха заполнит комнатенку, прицелиться после этого можно будет только себе в голову. Да и попробуй дышать в таком чаду. Тебе уже так надоело жить, что лишних полчаса не вызывают никаких эмоций, кроме раздражения? Да и капитан, похоже, еще не все сказал. Ладно. Живи. Пока живи.
Трубецкой опустил руку с пистолетом на колено.
— Лейтенант, — тихо, но с нажимом произнес Люмьер. — Вы сейчас поставьте вокруг людей… Не из своего отряда, этих отправьте за город, туда, откуда пришли. Что значит — кого поставить? Ловите любой взвод… Подходите к любому офицеру и от моего имени… да, от имени капитана Люмьера просите поставить людей вокруг, так, чтобы мышь не проскочила. Одновременно найдите где-нибудь плащ и бутылку вина. Только какого-нибудь хорошего вина. Да все пьют вокруг, Сорель! Да отберите у кого-нибудь… Вы хоть что-то можете сделать самостоятельно, без пинков? Можете? Вот и отлично. Вначале — вино и плащ, потом смените тут оцепление… Действуйте, у вас десять минут. Максимум — пятнадцать.
Люмьер сел на свое место, вздохнул.
— Тяжело, наверное, — спросил он с сочувствием.
— Что именно?
— Не выстрелить в затылок неприятному человеку. Я бы, наверное, не смог… не удержался бы…
Голос капитана то становился громче, то почти исчезал, Трубецкой чувствовал, как пол начинает покачиваться под его ногами, как воздух в предбаннике густеет и становится вязким. К горлу подступила тошнота.
Что там бормочет этот француз? Он пытается отвлечь? Заболтать, а потом…
Темнота вдруг метнулась к лицу Трубецкого, сдавила горло, и стоило неимоверных усилий, чтобы не поддаться ей, удержаться на самой грани забытья. Это контузия, князь, сказал себе Трубецкой. И еще не факт, что удастся вовремя пустить себе пулю в лоб… не факт…
— …и я решил, что просто обязан с тобой поговорить напоследок, — сказал Люмьер.
— Что? Извини, я отвлекся… — Трубецкой облизал губы, где-то здесь была вода, но Томаш ее опрокинул и разлил. Вот ведь…
— Я сказал, что поначалу тебе не поверил…
— Ну понятно… какой-то подпоручик… — Трубецкой кивнул, и весь мир резко прокрутился вокруг него.
— Какой-то подпоручик, — подтвердил капитан. — Ты так уверенно рассказывал о Москве… о том, что мы все равно будем отступать… И даже назвал дату… Но она не совпала. Наступило второе сентября, а мы все еще не были в Москве… Еще даже генерального сражения не было… даже намека не было на то, что ваш одноглазый полководец собирается его давать…
Да, подумал Трубецкой, нехорошо получилось… так и вправду можно было опозориться.
— А потом я вдруг сообразил! Вы же… вся ваша страна живет по другому календарю. Разница почти в две недели. И когда я это понял, оказалось, что… Что ты не ошибся! Двадцать четвертого августа по вашему календарю произошло сражение за батарею…
— Шевардинский редут, — подсказал Трубецкой.
— Плевать, как называлась та куча земли, двадцать шестого грянуло сражение… Гремели пушки, а я почти молился, чтобы вы… чтобы русская армия не проиграла его, чтобы вам хватило сил на следующее сражение, чтобы вы удержали Великую Армию до середины сентября. Но хотя бы до третьего числа. Чтобы твое предсказание не осуществилось… Но вы отступили, не ожидая добавки. И тогда я понял, что ты не соврал. Что каким-то чудом ты знал, что будет и когда будет… Я чуть с ума не сошел…
— Ты никому не говорил о моем предсказании? — попытался удивиться Трубецкой.
Именно попытался — ему сейчас было настолько плохо, что никаких других эмоций он испытывать не мог. Тошнота, головокружение, слабость… слабость… темнота пытается затопить его мозг…
— Никому я ничего не говорил — кто бы мне поверил? А когда стало понятно, что ты угадал…
— Это мамка твоя гадала, кого родит — девочку или мальчика… — сглотнув, сказал Трубецкой. — Я знал…
— Ты знал… Откуда ты мог это знать? Откуда?
— А не твое дело… — засмеялся Трубецкой. — Не твое дело… И Москву вы взяли вовремя, и побежите из нее, теряя людей, лошадей, награбленное добро… Будете подыхать вдоль дороги…
Трубецкой чуть не сказал — вдоль старой смоленской дороги, спохватился, сдержался. Потом подумал: а что эта его фраза могла изменить? Кто-то поверит Люмьеру, что русский подпоручик, пусть даже и князь Трубецкой, может предсказывать будущее? Даже если он и угадал срок падения Москвы, то почему ему можно верить во всем остальном? Он ведь грозится гибелью армии-победительнице! Мы не проиграли ни одного сражения, с нами гений Императора, а какой-то офицерик сулит гибель?
— Мне это неинтересно, — сказал Люмьер. — Пусть об этом думают маршалы и сам Император. Если я скажу им, что они проиграют войну, — они станут воевать лучше? Или хуже? Да и… Я искал тебя вовсе не за тем, чтобы передать Императору. Я сам хотел с тобой поговорить…
— Отравить ведь пытался…
— Это было раньше, еще тогда, когда я не верил тебе… Но потом… Потом я… мне очень нужно…
Капитан Люмьер! — донеслось снаружи.
— Явился, — пробормотал капитан.
Он встал, подошел к окну.
— Что? Все выполнил? Кто караулит двор? Понятно. Ты принес то, что я просил? Давай. — Люмьер просунул руку в окно, забрал сверток. — Не уходи никуда, я тебя позову… Да, вот тут и стой, возле двери. И никого не подпускай. Никого не подпускай, пока я не разрешу…
Люмьер, судя по звукам, развернул плащ и что-то со стуком поставил на лавку.
А, понял Трубецкой, вино. Он ведь приказывал достать бутылку вина.
— Выпьешь? — спросил Люмьер.
— Как с выпивкой в том обозе?
— Я отопью первым, — успокоил Люмьер.
Одним ударом он отбил у бутылки горлышко, было слышно, как он сделал два длинных глотка.
— Выпьешь? — снова спросил Люмьер.
— Давай… — Трубецкой левой рукой взял бутылку, осторожно, чтобы не порезаться, поднес ее к губам. Сделал глоток. Неплохое вино. Наверное, неплохое, он еще не научился разбираться, там, в прошлой жизни, он не особо привередничал, пил что предлагали. А это — неплохое. Может быть, даже хорошее.
— Хорошее вино, — сказал Люмьер. — Немного прокисло, у вас совершенно не умеют хранить вина… Но так — вполне. Хотя итальянские красные вина мне не нравятся, предпочитаю французское…
— Патриот, — с одобрением пробормотал Трубецкой, сделал еще глоток. — Держи, я больше не буду…
— Хорошо, — сказал капитан, нашарил в темноте руку Трубецкого с бутылкой. — Я…
Он не договорил. Если бы Трубецкому не было настолько плохо, то ничего бы у капитана не получилось, но руки князя плохо слушались, по всему телу растекалась слабость, и, даже поняв, что сейчас произойдет, Трубецкой не смог вовремя отреагировать. Палец так и остался на спусковом крючке пистолета.
Удар.
Темнота.
Читать бесплатно другие книги:
