Поступь хаоса Несс Патрик

26

Конец света

– Виола! – пытаюсь выкрикнуть я, но вокруг только чернота, беззвучная чернота, в которую я упал.

У меня нет голоса…

– Виола. – Вторая попытка. В легких вода, кишки ноют, и боль везде, везде…

– Аарон, – шепчу я самому себе. – Беги, там Аарон.

А потом снова падаю в черноту…

… …

– Тодд?

…

– Тодд?

Манчи.

– Тодд?

Я чувствую мокрый собачий язык на своем лице. Значит, я чувствую свое лицо и могу определить, где оно. В легкие врывается воздух, и я открываю глаза.

Рядом с моей головой стоит Манчи. Он переступает с ноги на ногу и взволнованно облизывается. Глаз у него все еще перевязан, но вообще я плохо его вижу, перед глазами все плы…

– Тодд?

Я пытаюсь произнести его имя, чтобы он успокоился, но только начинаю кашлять, и тут спину пронзает резкая боль. Я все еще лежу на животе, в грязи, там, где Аарон…

Аарон.

Там, где Аарон ударил меня по голове дубинкой. Я пытаюсь поднять голову, и нестерпимая боль пробивает всю правую сторону черепа до самого подбородка. Я лежу, скриплю зубами и жду, пока утихнет боль, погаснет пламя и я снова смогу заговорить.

– Тодд? – скулит Манчи.

– Я тут, – наконец выдавливаю я, хотя это больше похоже на хрип или рык, и меня снова сотрясает кашель…

Который приходится тут же унять – из-за резкой боли в спине.

Спина…

Подавив очередной приступ кашля, я чувствую, как по телу, начиная с живота, разливается липкий ужас.

Последнее, что я видел, перед тем как…

Нет.

О нет, нет!

Я кашляю горлом, пытаясь не шевелить ни единым мускулом, но ничего не выходит: боль становится нестерпимой. Потом немного утихает, и я предпринимаю новую попытку заговорить, шевеля одними губами:

– Из меня торчит нож, Манчи?

– Нож, Тодд, – обеспокоенно лает пес. – В спине, Тодд. Манчи опять подходит и лижет мое лицо – в собачьем представлении это спасает от всех бед. Я только дышу и минуту не двигаюсь вообще. Закрываю глаза и набираю в легкие побольше воздуха, хотя они ноют и уже как будто чем-то наполнены.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я. Напрасно – на меня тут же наваливаются воспоминания о последних событиях. Кровь спэка, испуганное лицо Виолы, Аарон, выходящий из леса…

Я начинаю плакать, но боль от сокращения мышц такая сильная, что меня на секунду парализует. В руках и спине вспыхивает огонь, и остается только молча страдать и ждать, пока он не утихнет.

Медленно, медленно, медленно я вытягиваю из-под себя одну руку. От дикой боли в голове и спине ненадолго вырубаюсь, потом снова прихожу в себя и так же медленно тяну руку назад, осторожно ощупывая пальцами мокрую грязную рубашку и мокрый грязный рюкзак, который – странно! – до сих пор на мне. В конце концов я нащупываю то, что искал.

Рукоять ножа. Она торчит у меня из спины.

Но этого не может быть. Я бы уже умер.

Я бы умер.

Я умер?

– Не умер, Тодд, – лает Манчи. – Мешок! Мешок!

Нож торчит из моей спины, аккурат промеж лопаток, и боль в спине явно указывает на то, что он там. Но сперва клинок проткнул рюкзак, и какой-то предмет не дал ему пройти до конца…

Книжка.

Мамин дневник.

Я снова нащупываю рукоять. Да, в самом деле Аарон пронзил ножом рюкзак и книжку, но не смог проткнуть меня насквозь (как я проткнул спэка).

Я снова закрываю глаза и пытаюсь набрать в легкие как можно больше воздуха. Потом я покрепче обхватываю рукоять ножа и опять перевожу дыхание, дожидаясь, пока утихнет боль. Вытащить нож оказывается ужасно тяжело – приходится снова пережидать боль, – но со второго захода я дергаю со всех сил, и спину как будто пронзает выстрел, я ору, и… нож выходит.

Минуту или две я задыхаюсь от боли, пытаясь сдержать слезы и не выпуская из руки нож, все еще засевший в рюкзаке.

Манчи снова облизывает мое лицо.

– Хороший пес, – неизвестно зачем говорю я.

Кажется, я целую вечность пытаюсь стащить с себя рюкзак и отбросить его в сторону вместе с ножом. Но даже тогда я не нахожу в себе сил подняться и, видимо, опять отключаюсь, потому что в следующую секунду Манчи опять лижет мне лицо, и мне приходится открыть глаза и дышать, дышать…

Валяясь в грязи, я больше всего на свете жалею о том, что Аарон не проткнул меня насквозь, что я не умер, как тот спэк, и не упал на самое дно черной ямы, в никуда, где никто не стал бы ругать Тодда за глупость и никчемность, за смерть Бена и потерю Виолы, где я мог бы просто исчезнуть и больше ни о чем не волноваться.

Но вот передо мной стоит Манчи и лижет мое лицо.

– Отстань! – Я поднимаю руку и отмахиваюсь.

Аарон мог убить меня, это ничего ему не стоило.

Проткнуть мне шею, глаз или перерезать горло. Я был в его распоряжении, но он не убил меня. Видимо, так и было задумано. Иначе просто не может быть.

Наверное, он оставил меня для мэра. Но зачем он шел впереди армии? И как он мог настолько опередить их без коня? Сколько он за нами шел?

Сколько он крался за нами, прежде чем вышел из кустов и забрал Виолу?

Я испускаю тихий стон.

Вот зачем он оставил меня в живых. Чтобы я каждую минуту думал, что он украл у меня Виолу. В этом его победа, верно? Он заставил меня страдать. Жить и каждую минуту видеть в собственном Шуме, как он забирает Виолу.

Какая-то новая сила наполняет меня, и я сажусь, несмотря на страшную боль, подаюсь вперед и дышу, дышу, пока не начинаю думать о том, чтобы встать на ноги. От хрипа в легких и боли в спине меня опять разбирает кашель, но я стискиваю зубы и унимаю его.

Потому что я должен найти Виолу.

– Виола! – лает Манчи.

– Виола, – говорю я, стискивая зубы еще сильней, и пытаюсь встать.

От невыносимой боли ноги отнимаются, и я падаю обратно в грязь. Я лежу, сжавшись в комок, перед глазами все плывет, в голове горячо, а в мыслях я бегу, бегу, бегу… неизвестно куда и зачем, мне жарко, я потею и бегу, бегу… и слышу голос Бена из-за деревьев, и бегу на этот голос, а он поет песенку, ту самую песенку из моего детства, которую он пел мне перед сном, песню для мальчишек, а не для мужчин, но все равно от этих звуков мое сердце сжимается… Как-то ранним утром, на восходе солнца…

Я прихожу в себя. Песня по-прежнему звучит.

И поется в ней следующее:

Я открываю глаза.

Я должен Виолу найти во что бы то ни стало.

Должен.

Поднимаю голову. Солнце уже встало. Я понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как Аарон забрал Виолу. Это случилось еще до рассвета. Небо хмурое, хотя светло, как поздним утром или даже днем. А может, прошло уже больше суток… но эту мысль я гоню прочь. Закрываю глаза и прислушиваюсь. Дождь перестал, вокруг тихо, Шум я слышу только свой и Манчи, да еще где-то далеко лесные твари живут своей жизнью, не имеющей никакого отношения к моей.

Ни звука от Аарона. Ни кусочка тишины от Виолы.

Я открываю глаза и вижу ее сумку.

Уронила, когда боролась с Аароном, а тот бросил ее валяться на земле, как будто она ничейная, как будто Виоле она не нужна.

Сумка, битком набитая всякими полезными штуковинами. Грудь сдавливает, и меня опять разбирает мучительный кашель.

Раз встать я не могу, приходится ползти. Я задыхаюсь от боли в спине и голове, но все же двигаюсь вперед, а Манчи без конца повторяет: «Тодд? Тодд?» Через целую вечность я добираюсь до чертовой сумки и несколько секунд сижу рядом, скрючившись, пока не отступает боль. Когда ко мне возвращается дыхание, я открываю сумку и нахожу внутри аптечку. Остался всего один чудо-пластырь. Ничего не поделаешь, придется обойтись одним. Я начинаю медленно стаскивать с себя рубашку, то и дело останавливаясь передохнуть и подышать. Наконец мне удается содрать ее со своей горящей спины и снять через горящую голову – она вся в крови и грязи.

Найдя в аптечке маленький скальпель, я разрезаю пластырь на две части. Одну половинку прикладываю к голове и жду, пока он приклеится, а вторую, медленно заведя руку назад, шлепаю на спину. На минуту боль только усиливается: материал, из которого сделан пластырь, человеческие клетки или что там – не помню, проникает в рану и заживляет ее. Я стискиваю зубы, но очень скоро лекарство начинает действовать, и по венам разливается приятная прохлада. Жду, когда оно подействует окончательно, чтобы встать. Поначалу меня немного шатает, но все-таки я стою.

А потом делаю шаг. И еще один.

Только куда же мне идти?

Я понятия не имею, где искать Виолу. Понятия не имею, сколько прошло времени. Вдруг Аарон уже добрался до армии?

– Виола? – скулит Манчи.

– Я не знаю, дружок, – говорю я. – Дай подумать.

Хотя пластырь действует, я по-прежнему не могу стоять прямо, но все же оглядываюсь по сторонам. Краем глаза замечаю труп спэка и сразу отворачиваюсь.

Не предай меня, не оставь меня…

Я вздыхаю. Мне ясно, что делать дальше.

– Деваться некуда, – говорю я Манчи. – Придется идти обратно и сдаваться армии.

– Тодд? – скулит он.

– Деваться некуда, – повторяю я и выкидываю из головы все мысли, кроме одной: надо идти.

Для начала мне нужна новая рубашка.

Не глядя на спэка, я поворачиваюсь к своему рюкзаку.

Из него все еще торчит нож, проткнувший насквозь мамин дневник. Мне не очень-то хочется брать нож в руки, и даже в таком затуманенном сознании я боюсь смотреть, что стало с дневником, но делать нечего: я хватаюсь за рукоять, упираюсь ногами в рюкзак и со всех сил дергаю. Раза с третьего нож выскакивает, и я бросаю его на землю.

Он еще весь в крови. В основном это темная кровь спэка, но кончик ярко-красный. Значит ли это, что кровь спэка попала в мою? И можно ли подхватить от этих тварей еще какой-нибудь вирус?

Времени на размышления нет.

Я открываю рюкзак и достаю книжку.

Она продырявлена насквозь, но клинок был настолько острый (или Аарон оказался настолько силен), что дневник практически не пострадал. Тонкая прорезь со спэкской и моей кровью по краям не мешает читать текст на страницах.

Я все еще мог бы прочесть его… или дать прочесть другим.

Да, видать, не заслужил.

Отгоняю эту мысль подальше и достаю из рюкзака сменную рубашку. Все это время я кашляю – несмотря на чудо-пластырь, мне очень больно, так что приходится спокойно постоять и дождаться, пока кашель утихнет. В легких как будто скопилась вода, грудь как будто набили мокрыми камнями, но делать нечего, я надеваю рубашку, вынимаю из рюкзака оставшиеся нужные вещи, не пострадавшие от дождя и Прентисса-младшего (это аптечка и кое-какая одежда), и перекладываю их вместе с маминым дневником в сумку Виолы, потому что рюкзак я нести точно не смогу.

Но вопрос остается, верно?

Куда мне идти?

Назад по дороге – прямиков в лапы мэра.

Надо вернуться к армии и каким-то образом спасти Виолу – может, обменять ее жизнь на свою.

И пойти без оружия я не могу, верно?

Нет, не могу.

Снова смотрю на нож: он лежит себе на мшистом пригорке, как самая обычная железная штуковина, ничего сама по себе не значащая и ни в чем не виноватая. Виноват во всем только мальчик, который ею воспользовался.

Я не хочу трогать этот нож. Никогда. Ни за что. Однако выбора нет: надо подойти, вытереть кровь мокрыми листьями и убрать нож обратно за спину.

Я должен все это проделать. Иначе нельзя.

Краем глаза я снова замечаю труп спэка, сразу отвожу взгляд и берусь за нож.

– Пошли, Манчи.

Я как можно аккуратней вешаю на плечо сумку Виолы.

Не предай меня, не оставь меня…

Пора в путь.

– Мы ее найдем, – говорю я вслух.

Лагерь остается за спиной, и я устремляюсь к дороге. Проще всего идти прямо по ней, и идти как можно быстрее. Заслышав приближение армии, я спрячусь в кустах и попробую что-нибудь предпринять.

Возможно, даже выйду ей навстречу.

Продираясь сквозь заросли, я вдруг слышу лай:

– Тодд?

Оборачиваюсь через плечо, стараясь не глядеть на лагерь:

– Пошли, Манчи!

– Тодд!

– Я сказал, пошли. Не отвлекайся.

– Сюда, Тодд! – лает Манчи, виляя обрубком хвоста.

Тут уж я окончательно разворачиваюсь:

– Что ты сказал?

Он показывает в другую сторону:

– Сюда! Сюда!

А потом лапой стаскивает с головы повязку и щурится на меня больным глазом.

– Что значит «сюда»?! – вопрошаю я.

Манчи кивает и продолжает звать меня не только в лесную чащу, но и в обратную от армии сторону.

– Виола! – лает он, бегая по кругу и глядя в лес.

– Ты взял след? – спрашиваю я, чувствуя, как грудь распирает от радости.

Манчи согласно тявкает.

– Ты ее учуял?!

– Сюда, Тодд!

– Нам точно не надо на дорогу? Обратно, к мэру? – спрашиваю я на всякий случай.

– Тодд! – лает Манчи, чувствуя смену моего настроения и тоже ликуя.

– Ты уверен? Надеюсь, ты уверен, Манчи. Очень надеюсь.

– Сюда! – последний раз повторяет мой пес, срывается с места и мчится дальше вдоль реки, прочь от армии.

В сторону Хейвена.

Не знаю почему – да и какая, к чертям, разница? – я бросаюсь за ним и бегу, насколько позволяют раны, без конца повторяя про себя: «Хороший пес. Хороший пес, черт возьми».

27

Вперед, вперед!

– Сюда, Тодд! – снова лает Манчи, огибая очередную скалу.

С тех пор как мы покинули лагерь спэка, местность вокруг становится все более и более неровной. Лес то и дело взбирается на холмы, а мы поднимаемся и спускаемся следом, так что наше бегство больше похоже на туристический поход. На вершине очередного холма я осматриваюсь и вижу перед собой все новые и новые возвышенности, поросшие деревьями; некоторые так круты, что легче будет обойти их кругом. Дорога и река змеями вьются между холмов справа, и иногда я совсем теряю их из виду.

Хотя пластырь здорово заживляет раны, каждый шаг причиняет жуткую боль. И время от времени меня рвет, хотя давно уже нечем.

Но мы все равно идем дальше.

Быстрей, думаю я про себя. Шевелись, Тодд Хьюитт.

Аарон опережает меня почти на полдня – если вообще не на полтора, – и я понятия не имею, куда он идет и что планирует делать, когда доберется до нужного места. Так что надо поторапливаться.

– Ты уверен? – то и дело спрашиваю я Манчи.

– Сюда! – настойчиво повторяет он в ответ.

В голове не укладывается, но мы по сути идем той же дорогой, которой шли бы с Виолой и так: лесом вдоль реки и дороги, на восток, в сторону Хейвена. Не знаю, зачем туда понадобилось Аарону и зачем он уходит от армии, но Манчи напал на его след, и мы идем за ним.

День уже в самом разгаре; мы поднимаемся на холмы, спускаемся и идем дальше. Лиственные деревья постепенно сменяются хвойными, высокими и прямыми как стрела. Они даже пахнут по-другому, острый аромат оседает у меня на языке. Мы с Манчи перепрыгиваем через бесконечные ручейки и протоки, впадающие в реку, и я то и дело останавливаюсь, чтобы набрать воды в бутылку.

Я стараюсь не думать – вообще! Все мои мысли о том, чтобы идти вперед, к Виоле. Я стараюсь не вспоминать, какое у нее было лицо, когда я убил спэка. Я стараюсь не думать о том, что она боялась меня и пятилась, будто я мог ее обидеть. И как, наверное, она испугалась, когда увидела Аарона, а я не смог ее защитить.

И еще я стараюсь не думать о Шуме того спэка, о страхе и о том, как он удивился, поняв, что его убивают просто так, ни за что, и как хрустнула под ножом его плоть, и как на меня брызнула темная кровь, а из Шума брызнуло непонимание, и он умер… умер… умер…

Обо всем этом я не думаю.

Мы идем дальше.

День сменяется ранним вечером, а лес и холмы вокруг все не хотят заканчиваться. И тут перед нами встает новая проблема.

– Кушать, Тодд?

– Еды больше нет, – отвечаю я Манчи, взбираясь на скользкий склон очередного холма. – Мне и самому есть нечего.

– Кушать?

Не знаю, когда я последний раз ел. Раз уж на то пошло, спал я тоже неизвестно когда – потеря сознания за сон не считается.

И я уже не помню, сколько дней осталось до моего дня рождения, дня, когда я стану мужчиной. У меня такое чувство, что этот день теперь далек, как никогда.

– Белка! – вдруг лает Манчи и бросается за ближайшее дерево, в заросли папоротников.

Сам я белки даже не видел, но теперь слышу Ну-ка, ну-ка, пес, потом снова «Белка!» и Ну-ка, ну-ка, ну-ка… которое внезапно прекращается.

Манчи выпрыгивает из зарослей с восковой белкой в зубах – только мех у нее темней, а сама она куда больше, чем те, что водились на нашем болоте. Он роняет ее к моим ногам – костлявый окровавленный трупик, – и я сразу теряю аппетит.

– Кушать! – лает Манчи.

– Молодец, дружок. – Я стараюсь не смотреть на труп. – Ешь сам.

Я потею сильней обычного и жадно глотаю воду, пока Манчи ест. Вокруг нас клубятся почти невидимые рои мелких комаров, и мне приходится то и дело от них отмахиваться. Я опять кашляю, уже не обращая внимания на боль в спине и голове, а когда Манчи доедает, я встаю, чуть пошатываясь, но все равно иду дальше.

Не останавливайся, Тодд Хьюитт. Не останавливайся.

Спать я не решаюсь. Аарон наверняка не спит, значит, и я не должен. Дальше и дальше. Над головой проходят тучи, которых я уже не замечаю, встают луны, выглядывают первые звезды. Я подхожу к подножию невысокого холма и распугиваю стадо каких-то зверей – вроде оленей, только рога у них совсем не такие, как у оленей в окрестностях Прентисстауна. Под лай Манчи они мгновенно разбегаются, как будто их и не было.

Уже за полночь, но мы идем (сколько же дней осталось? двадцать четыре? двадцать три?). За все это время мы ни разу не слышали Шума и не видели других поселений; я, по крайней мере, не видел, даже когда подходил довольно близко к дороге и реке. Но когда мы поднимаемся на вершину очередного поросшего лесом холма и луны оказываются прямо над нашими головами, я наконец различаю Шум – четкий и ясный.

Мы машинально припадаем к земле, хоть вокруг и темная ночь.

Я осторожно приподнимаю голову. Луны висят высоко, и впереди, на склонах, видны две хижины на двух отдельных полянах. Из одной доносится Шум спящих людей. Джулия, и верхом на конях, и скажи ему, что это неправда, и заметили прошлым утром выше по течению, ну и всякий прочий бред – в сонном Шуме черт ногу сломит. А в другой хижине тишина, болезненная женская тишина, я даже отсюда ее чувствую. Мужчины в одном бараке, женщины в другом – единственное разумное решение проблемы со спальными местами. Знакомая тишина заставляет меня вспомнить о Виоле, и я приваливаюсь к ближайшему дереву, чтобы удержаться на ногах.

Там, где есть люди, есть и еда.

– Ты сможешь снова напасть на след, если мы отойдем? – шепчу я Манчи, подавляя кашель.

– Напасть на след, – серьезно отвечает Манчи.

– Уверен?

– Тодд нюхать! Манчи нюхать!

– Тогда идем. И не шуми!

Мы крадучись и как можно тише спускаемся с холма, пока не выходим к небольшой долине у подножия: поляны с хижинами расположились прямо над нами, на склонах.

Мой собственный Шум расходится в разные стороны, горячий и затхлый, как пот, что струится по моим бокам. Я пытаюсь сделать его серым и плоским, как у Тэма: он управлялся со своим Шумом куда лучше, чем все прентисстаунцы, вместе взятые…

А вот и доказательство.

Прентисстаун? – тут же доносится из мужской хижины.

Мы замираем на месте. Я обреченно опускаю голову. Это все еще сонный Шум, но слово переходит из одного сна в другой – как эхо отдается в горной долине. Прентисстаун? Прентисстаун? Прентисстаун? Как будто они еще не поняли, что означает это слово.

Но обязательно поймут. Когда проснутся.

Болван!

– Пошли, – говорю я Манчи, разворачиваясь, и торопливо шагаю обратно.

– Кушать? – спрашивает Манчи.

– Пошли.

Мы идем дальше, так и не раздобыв для меня еды. Всю ночь и как можно быстрей.

Быстрее, Тодд. Шевелись, черт побери!

Все дальше, дальше, вверх по склонам, хватаясь за траву, чтобы взобраться, и вниз по склонам, держась за камни, чтобы не скатиться кубарем. След как назло вьется через самые непроходимые дебри, избегая ровных участков рядом с дорогой или берегом реки. Я кашляю, иногда спотыкаюсь, и в конце концов на рассвете наступает момент, когда я просто не могу идти дальше, не могу, не могу, ноги подгибаются, и я падаю на землю.

Больше не могу.

(Прости!)

Спину ломит, голова раскалывается, я весь провонял потом и ужасно хочу есть. Надо хоть чуточку посидеть – всего минуту, прости меня, прости… прости… прости…