Восставшая Луна Макдональд Йен

– Дерьмище! – ругается Луна. У нее нет доступа, чтобы войти в эту дверь. Но на первом перекрестке есть красная дверца, которая приведет ее к воздуховодам, а они вторят планировке чистой комнаты [38]. Есть только два выхода из зоны биологической опасности на парковом уровне, и Луна достаточно хорошо изучила свою добычу, чтобы догадаться, куда пойдет Амалия Сунь. Она легко бежит по главному стволу вентиляционной трубы, ныряет направо, в ответвление поменьше, и глядит через решетку на Амалию Сунь, которая выходит из двери на лестничную клетку.

– Попалась! – говорит Луна. – Я знаю, куда ты идешь.

Но все равно идет следом, чтобы убедиться. Амалия Сунь поднимается по лестнице на два уровня, туда, где занимаются изготовлением биоматериалов. Луна спрыгивает с потолка и успевает заметить, как Амалия Сунь исчезает за дверью в цех, где печатают белковые чипы.

Доктор Гебреселасси замечает Луну, которая стоит в дверях кабинета: наполовину внутри, наполовину снаружи. Дверной косяк рассекает ее лицо пополам.

– Можно войти? – спрашивает человеческая сторона лица Луны.

– Что случилось?

– А почему вы решили, что что-то случилось?

– Потому что раньше ты никогда не спрашивала разрешения.

Доктор Гебреселасси ступней выпихивает стул, и Луна, упав на него, принимается болтать ногами.

– Ну, рассказывай.

– Ладно, – говорит девочка. – Но сначала я должна задать вам технический вопрос.

Доктор Гебреселасси привыкла не удивляться тому, что говорит и делает Луна Корта.

– Спрашивай.

– Технически возможно, чтобы кто-то добавил на белковые чипы воспоминания о вещах, которые с Лукасинью не происходили?

– Технически – да. А почему ты спрашиваешь?

– Ладно… – говорит Луна и пересказывает доктору историю о том, как Лукасинью беседовал с матерью – чего не было, жил во Дворце Вечного света – чего тоже не было, – и вообще о том, как хорошо ему было с Сунями, тетушками, дядюшками, кузенами и кузинами, с которыми он не был знаком. Лицо доктора Гебреселасси мрачнеет. Потом Луна сообщает, что она исследовательница, знает все потайные туннели, коридоры и тропы Кориолиса, и это знание она использовала, чтобы шпионить за Амалией Сунь, проследить за ее странным длинным маршрутом через кампус до цеха белковых чипов.

Тут доктор Гебреселасси поднимает руку.

– Погоди минутку, Луна.

Дверь открывается. В кабинет входит Дакота Каур Маккензи.

– Итак, Луна, – говорит доктор Гебреселасси. – Я хочу, чтобы ты рассказала Дакоте все, о чем говорила мне.

Леди Сунь вертит в руках маленький металлический цилиндр. Он размером с большой палец, тяжелый, холодный и слегка жирный на ощупь. Ее пальцы чувствуют мельчайшие знаки, выгравированные на металле.

– Что это такое? – спрашивает она. Ее потревожили, нарушили одиночество и размышления, которым она предавалась в своих апартаментах. Она на взводе и не склонна к любезностям.

– Кредит-нота [39] из Университета Невидимой стороны. Доставлено БАЛТРАНом лично мне, – говорит Аманда Сунь.

Леди Сунь подносит цилиндр к глазам, пытаясь рассмотреть гравировку.

– Такие мелкие буквы, – неодобрительно бормочет она. – Что еще за нота?

– От Университета Невидимой стороны, факультета биокибернетики, школы нейротехнологий на счет «Тайяна»: углерод – пятьдесят одна тысяча двести целых восемьдесят восемь сотых грамма; кислород – шестнадцать тысяч сто двенадцать целых шестьдесят пять сотых грамма… – говорит Аманда Сунь.

– Химические составляющие человеческого тела, – говорит леди Сунь, и холод металла проникает в нее. Она прижимает руку к груди. Ее собственную уловку, демонстрацию силы, обратили против нее.

– Да, – говорит Аманда Сунь. – Амалия Сунь.

* * *

Анелиза Маккензи помнит момент, когда поняла, что музыка – это демон. Она в двенадцатый раз отрепетировала двадцать третий гуше седьмого дастгяха [40], «Дастгях-е Махур», и увидела на струнах сетара кровь. Кончики ее пальцев стерлись до живого мяса о натянутую сталь. А она и не заметила.

Ей было четырнадцать, когда сетар испил ее крови.

Ей едва исполнилось тринадцать, когда он заставил полюбить себя. Она возвращалась в «Горнило» по Первой экваториальной вместе с мамами, после геодезической съемки в бороздах Копфа. Смотрела в окно. Переключала развлекательные каналы. И тут в ушах прозвучали переливы нот, похожие на расплавленное серебро, заставив ее встрепенуться. Струны, изливая металлически точные ноты, говорили с ней, с ней одной, ни с кем другим на этой круглой-прекруглой Луне, и звучали ясно, точно. Она понимала все, что они говорили: каждую эмоцию, которая ими пробуждалась, – восторг, покой, контроль, благоговение, страх, тайну. Все окуталось светом; все стало ясным.

– Послушайте! – крикнула она, спрыгивая со своего места, чтобы разбудить дремлющих матерей. – Послушайте! – Она включила музыку для их фамильяров. – Как будто… как будто оно где-то там – и вот тут.

Они послушали. И ничего не поняли.

Тот серебристый голос принадлежал сетару – классическому музыкальному инструменту из Персии. Его можно было сделать. На Луне можно сделать что угодно. Она узнала, как настраивать сетар и перебирать струны, изучила гуше, которые посредством сайр встраивались в дастгяхи, а те – в великолепие радифов [41]: симметрия, асимметрия, импровизация, и все это – на сетаре из углерода со струнами из лунной стали. Позже, когда сетар овладел ею, Анелиза заплатила ошеломляюще много битси за то, чтобы ей сделали инструмент из дерева, вручную, украсили настоящим шелком и привезли с Земли.

Она нашла других музыкантов, которых коснулась эта музыка. Их было немного, и никто из них не видел того, что видела она: суровую, красивую, строгую и блистающую природу ее мира. И все же они были одержимы демоном. Встречаясь с музыкантами других направлений, она поняла, что и те одержимы: фанатики, аскеты, перфекционисты, исследователи, маньяки. Мелодия из дерева и проволоки овладела Анелизой, заставляя совершенствовать отношения между ними, помещая сетар в центр ее жизни, делая его главной потребностью. Демон – как он есть.

Она любит волка, будучи замужем за демоном.

Эти отношения жестоки.

Анелиза завершает дастгях и позволяет музыке растаять вместе с последними отзвуками дафа [42]. Потом она держит короткую паузу в тишине; окружена ничем и всем, но задержаться в этом состоянии не может, как не смогла бы задержаться в утробе матери. Вздох – и на нее обрушиваются аплодисменты.

Анелизу всегда удивляет, что для ее музыки есть аудитория. Значительная аудитория: иранцы и выходцы из Центральной Азии второго и третьего поколения; Лунники и гости из Исламской республики; любители музыки, музыковеды, музыканты других направлений – такие же любовники и любовницы демона. В этом туре, первом за более чем год, она замечает немало землян. Чиновники УЛА. Иран и «-станы» получили свой кусок лунного пирога.

Они – самая благодарная аудитория. На каждом концерте по крайней мере один приходит за кулисы, чтобы расспросить ее об инструменте, музыке и о том, как вышло, что лунную австралийку очаровала чужая музыка.

Фамильяр сообщает, что сегодняшний вечер в Царице Южной – не исключение. В коридоре концертного зала Сянь Синхая, возле гримерки, ее ждут двое. Женщина и мужчина. Не иранцы. Белые австралийцы.

– Анелиза Маккензи? – спрашивает женщина.

– Да.

– Можно вас на минуточку в гримерку?

– Вы были на концерте? – спрашивает Анелиза. – Я вас не помню. Вы кто?

– О боже, – вздыхает женщина. Мужчина кивает – и Анелиза чувствует быстрый болезненный укол в затылок. Она поднимает руку.

– Не делай этого, – предупреждает женщина. – Нет, я серьезно. К твоей шее сзади прицепилось боевое насекомое. А теперь мы можем поговорить?

Анелиза открывает дверь, осознавая существо на своей шее и тот факт, что эти двое идут следом, будто прикреплены к существу и ее хребту электрическими нервами.

– Могу я хотя бы отложить сетар?

– Ну, конечно, – говорит женщина. – Это ценный музыкальный инструмент.

Она кладет его в футляр, складывает ткань поверх струн, закрывает крышку на зажимы. И все это время не забывает, что у нее на шее черная штука.

– Кто вы такие?

– Не имеет значения, – говорит женщина. Гримерка маленькая – она сидит на краю полки, мужчина – на туалетном столике. – Кое-кто хочет с тобой повидаться. Он в пути. Будет здесь очень скоро. Мы просто должны убедиться, что вы с ним не разминетесь.

– Остальные музыканты… – начинает Анелиза.

– Ты им сообщила, что вы встретитесь позже в баре, – говорит женщина. – И ты наверняка этого не заметила, но мы отгородили комнату экраном.

Мужчина открывает полу пиджака, демонстрируя черную коробочку на талии. Он доволен собой.

– На самом деле это довольно сложная технология, – говорит женщина. – Изолировать человека от сети на удивление трудно. На нас постоянно смотрят десять тысяч глаз.

За дверью движение.

– Он здесь. Приятно было познакомиться. Не трогай паука.

Мужчина и женщина уходят. Входит Брайс Маккензи. Его массивная фигура занимает все свободное место в маленькой гримерке. Анелиза встает со стула.

– Сиди-сиди, – говорит Брайс. – Я ненадолго. В любом случае меня тут ничто не задержит. Анелиза Маккензи. Партнерша Вагнера Корты. Опекунша Робсона Корты. Моего приемного сына. Это не очень лояльно с твоей стороны.

– Нет никакого вероломства в том, чтобы жить своей жизнью, – говорит Анелиза. – И в том, чтобы не выбирать ничьей стороны.

– Но ты выбрала. Я буду краток. В последнее время я пережил ряд неудач в бизнесе. Это общеизвестно. Я в процессе обращения этого дела вспять. Моя стратегия требует торга активами. Заложниками – если пожелаешь.

– Я лишь музыкант, – говорит Анелиза. Она отдала бы что угодно, лишь бы сорвать эту черную колючую штуку со своей шеи.

– Речь не о тебе. – Брайс смеется. – Кем ты себя возомнила? Нет. Мне нужен Робсон Корта. Он у тебя. Я его хочу. Отдай его мне.

– В-вагнер… – заикается Анелиза. – Я не могу…

– Я не доверил бы тебе приготовить мартини, уже не говоря о том, чтобы привести ко мне этого пацана. А он к тому же скользкий маленький ублюдок: один раз уже удрал от меня в Меридиане. Это стоило мне Первого Клинка. С другой стороны, за него боролся Денни Маккензи. У меня есть люди для такого рода вещей. Что мне нужно от тебя – так это освободить для них место. Понимаешь?

– Хочешь, чтобы я убрала Вагнера с дороги.

– Да, хочу. Проблема в том, что есть такое слово – доверие. Честно говоря, ты очень далека от верности и уже предавала семью раньше, так что мне трудно тебе доверять. И мне нужна не твоя преданность, а твое послушание.

– Это… – Анелиза тычет большим пальцем в медленно дергающуюся тварь, впившуюся ей в кожу.

– Это? Просто чтобы привлечь внимание. Я собираюсь послать тебе кое-что.

Фамильяр шепчет: «Сообщение от Брайса Маккензи». В поле зрения Анелизы открывается окно: широкоугольная, с высокой точки съемка с дронов – улицы, проспекты, туннели. Каждый дрон следует за определенным человеком: идущей по многолюдному проспекту женщиной средних лет с поразительной шевелюрой, длинной и седой; молодым человеком, пьющим чай с друзьями в кафе; еще одной женщиной средних лет, короткостриженой, облокотившейся на перила длинного балкона одной из башен Царицы, обозревающей свой чудесный город; бегущей девушкой, чьи собранные в хвост волосы мотаются туда-сюда.

Мама, Райан, мама, Роуэн.

– Говнюк.

– Мы договорились?

– А у меня есть выбор?

– Конечно, есть. – На линзе Анелизы появляется иконка защищенного канала связи. – Устрой все и сообщи. С остальным мы разберемся. – Улыбка Брайса Маккензи – тонкий разрез на блестящей, туго натянутой коже. – Мое дело завершено. Значит, в этом больше нет нужды. – Он протягивает руку, и существо спрыгивает с шеи Анелизы на его ладонь. Он позволяет твари бегать по коже, словно домашнему любимцу, поворачивает руку так и сяк, чтобы мерзкое существо все время двигалось. Оно глянцевое, твердое и хрупкое, но в то же время жидкое; стремительное и сосредоточенное, сплошные лапки и клыки. Анелиза знает, что будет просыпаться много ночей, чувствуя, как колючие конечности впиваются в кожу.

– Ты не посмел бы убить меня этой штукой, – говорит Анелиза. Дерзость. Дерзость – лучше, чем ничего.

– Я посмею все, что мне захочется. Но уточню: я бы тебя не убил. Паук вооружен нелетальным нейротоксином, который раскурочил бы твою нервную систему так основательно, глубоко и жестко, что ты даже не смогла бы взять в руки этот инструмент, не говоря о том, чтобы извлечь из него ноту. Прощай. Рад, что ты согласилась. Друзья ждут тебя в баре. Ты заслужила выпивку.

При всей массивности он двигается ловко и плавно. Анелиза дрожит. Не может перестать. Наверное, никогда не перестанет.

Демоны.

Она приехала, как и уезжала – с инструментом в руке, – единственная пассажирка, сошедшая на станции Теофил. А вот и ее мужчины: большой и маленький. Большой напряжен и сдержан: все в нем вопиет о потаенных эмоциях, которые, как ему кажется, никто не видит. Маленький – мрачен, серьезен и не может скрыть, как он счастлив.

Она почти возвращается в поезд. Это было бы лучше всего – уехать подальше от всех, кто когда-либо знал ее. Изменить имя, личность, стереть все сведения о ней, разбить сетар.

Но все равно ее найдут.

Взорвать шлюз, вышвырнуть себя и своих любимых мужчин в вакуум, чтобы умереть там в объятиях друг друга, и пусть их мозги горят огнем, пока нейроны угасают.

Но все равно ее найдут: на крыльях, по ветру, пешком, сверкая ножами – подосланные Брайсом Маккензи убийцы разыщут ее.

Что бы она ни сделала, добра не жди.

Вагнер подхватывает Анелизу, и она отвечает, как должна, но ее объятия слабы, тепло угасло, поцелуй болезнен и неискренен. Он это почувствует. До такой степени превратившись в волка, он видит вещи, незаметные людям.

– Прости, любимый, я до смерти устала.

Он берет ее футляр с сетаром.

– Итак, – говорит Робсон. – Мы тебя слушали. Я и Хайдер.

– И как вам?

– Это было хорошо. Наверное. Я на самом деле не знаю, что могу об этом сказать, потому что до конца не понял, что услышал. Было много… нот.

– Приму это как комплимент.

Вагнер открывает дверь крохотной квартирки, где маленький столик накрыт для пира, самого интимного из торжеств – домашней трапезы. Есть еда из кафе, подарки от друзей и доброжелателей. А кое-что они явно сделали сами. Анелиза ест, не испытывая и намека на удовольствие.

– Мне что-то нехорошо, – говорит она, отказываясь от холодного рамена и хумуса из белых бобов. – Наверное, правду говорят про воду в Царице. Трубы старые, вода грязная. Вы не против, если я просто лягу спать? Извините.

Она лежит без сна в крошечной каморке и слушает, как ее мужчины убирают, моют, наводят порядок. Прислушивается к их голосам. Они говорят на португальском, который Анелиза по-прежнему понимает с трудом, поэтому она может лишить их слова смысла и слушать как чистые звуки, будто они – инструменты. Вагнер – кларнет, текучий и звучный, приятный и мелодичный. Голос Робсона выше: пикколо, но он ломается, то и дело переходя в низкие ноты.

Анелиза всхлипывает. Кровать трясется, и она надеется, что Вагнер и Робсон не чувствуют этого сквозь ткань дома. Она притворяется спящей, когда Вагнер подходит к ней. Он забирается в кровать рядом, по привычке сворачивается калачиком, прижимаясь членом к ее ягодицам. Это невыносимо, она не может вынести прикосновение его кожи, его тепло, волосы на его теле; этот сладкий волчий запах.

Когда он засыпает, она выходит в гостиную. Пытается развлечься, но угрызения совести это не пересиливает. Пытается выпить, но от ужаса ее тошнит. Пытается музицировать, но ее демон бессилен против превозмогающего кошмара.

– Эй.

Она не слышала, как он встал. Волки двигаются тихо.

– Просто вышла попить воды.

Он знает, что это ложь. Она знает, что другого шанса не будет. Эта старая пословица Суней: «Даже боги не в силах помочь женщине, которая упускает свой шанс».

– Я все еще сама не своя, – говорит Анелиза. – Не могу сосредоточиться ни на чем, мое тело разбито, а разум кипит. Кажется, я начинаю чуть лучше понимать, что ты чувствуешь, когда меняешься.

Вагнер морщится.

– Я знаю, что это не все… что полностью мне тебя не понять. И со мной все наладится через день-два. С тобой…

– Не надо, – говорит Вагнер, и Анелиза слышит, как что-то рвется у него внутри.

– Снова разгорается свет, верно? – Анелиза отсутствовала все время, пока он был в тени. Она знает все нервные тики, поводы для раздражения и маленькие мании, которые накапливаются день за днем, пока Земля становится ярче. Тень снова превращается в волка.

– Ступай, Вагнер. Это тебя убьет. С каждым разом хуже. Я же вижу. Даже Робсон видит.

– Не впутывай в это Робсона.

– Стая нужна тебе. Это нейрохимия. Ты можешь отказаться от лекарств, но ничего не пройдет насовсем. Это твоя природа, Вагнер, твоя природа. Ступай к ним.

– Это небезопасно!

Сухожилия на его шее, вены на лбу выдают крепко сдерживаемые эмоции. Не ярость, не гнев – все сложнее. Это совершенно другое «я», скованное цепями, запертое в клетку, воющее.

– Только на одну ночь, на две ночи. Можешь даже встретиться с ними на полпути. Посмотри на себя, Вагнер. Ты протянешь так пять лет? Каждые две недели, когда Земля круглая…

– Я должен заботиться о Робсоне.

– Это убьет тебя, Вагнер. Но прежде чем убьет – разорвет твое тело на части, сожжет каждый орган и наполнит каждую артерию расплавленной сталью. Разорвет твой разум в клочья. Как ты будешь заботиться о Робсоне?

– Я не могу поехать в Меридиан. Меня ищут.

– Вагнер, если бы им был нужен Робсон, они бы его уже забрали. Ступай. Я за ним присмотрю. С ним все будет хорошо. А с тобой все плохо. Ты похож на смерть, любовь моя.

Он вздрагивает: волк внутри пробует цепи на прочность.

– Сколько тебе нужно времени? Одного дня хватит?

Пот струится по его шее, рукам, внутренней стороне бедер.

– Может быть.

– Два дня?

Он качает головой:

– Слишком долго.

– Один день. Ступай. Я позабочусь о Робсоне. Хочешь сам ему сказать, или я скажу?

– Я сам.

– Прими лекарства. Я не могу видеть тебя в таком состоянии.

– Я боюсь, что могу не вернуться.

– Ты вернешься.

Он обнимает Анелизу. Это невыносимо.

– Уснуть сможешь? – спрашивает она.

– Сомневаюсь.

– Я тоже.

Она садится в шезлонг. Он кладет голову ей на колени. Оба глядят в стену. Она гладит его густые черные волосы.

– Вы же не причините ему вреда, правда?

Она уже задала этот вопрос, когда позвонила по адресу, который Брайс дал ей за кулисами зала Сянь Синхая. Она повторила его, когда ей сказали, куда и когда прибудут оперативники. Теперь задала вопрос в третий раз, у двери своей квартиры, когда двое мужчин пришли за Робсоном.

– Ему не причинят вреда, мэм. Он ценный актив.

Лунный мужчина и Джо Лунник. Мастерство и мускулы. Полосатые пиджаки с большими лацканами, широкие галстуки, брюки со складками, шляпы-федоры с широкими лентами, остроносые туфли. Образцовые наемные головорезы.

– Он спит.

План состоит в том, чтобы забрать его во сне. Джо Лунник – мощный фиджиец с кротким лицом – зовет в комнату бокс-бота.

– Ох, – говорит Анелиза. – Вы собираетесь увезти его в этом? Я не подумала, как вы его заберете.

– Мы же не можем его нести на руках, верно? – говорит второй. У него акцент Царицы Южной.

Джо Лунник открывает крышку. Грузовое пространство достаточно большое и с мягкой обивкой.

– Только пока доберемся до автомотрисы, – обещает Лунник.

…Они проводили его вместе, обнялись в шлюзе, помахали, когда закрылись двери, и все еще продолжали махать, когда вагон тронулся, хотя знали, что Вагнер их не видит.

«Дай знать, когда доберешься до Меридиана».

Вопреки угрызениям совести и здравому смыслу, Анелиза все-таки заснула и проспала остаток ночи предательства. Той же ночью Вагнер, видимо, принял лекарства, потому что, проснувшись, она обнаружила, что он бродит по кухне голый, пытается найти мяту и стаканы для чая, дикий и бдительный, чувствительный и осознающий то, что непостижимо для человека.

– Как ты себя чувствуешь?

– Вою.

Он ухмыльнулся. И вперил в нее взгляд, и ее сердце учащенно забилось, она улыбнулась и кивнула, и в другом приглашении он не нуждался, – и они принялись быстро и яростно совокупляться на шезлонге.

– Робсон! – прошипела она.

– Ему тринадцать, он проспит до полудня, – ответил Вагнер.

С приготовлениями разобрались быстро. Кое-что показалось слишком рискованным. Он решил не уведомлять стаю Меридиана, пока не будет стоять у них на пороге. Он отключит доктора Лус и поменяет его на фамильяра-болванку. Пробудет там одну ночь и вернется Экваториальным экспрессом, отбывающим в 17:00. Связь – по минимуму, за исключением звонка, уведомляющего о прибытии.

Каждый тщательно спланированный этап был гвоздем, втыкающимся Анелизе в локоть, запястье, колено, бедро. В шею.

А Робсон, маленький засранец, никак не хотел отправляться спать. Он обычно вырубался к полуночи, но на этот раз никак не желал идти в постель. Час ночи. Час тридцать.

– Я очень устала, Робсон.

– Ложись спать. Я еще не готов.

Два часа.Два тридцать.

Она уже отправила агентам два сообщения с просьбой подождать. Она находила поводы не спать: новая музыковедческая статья об исторической связи между сетаром и уйгурским сатаром, недавно выпущенная на Земле запись ансамбля Чемирани, разгоряченное обсуждение какой-то персидской музыкальной группы. Она страшилась холодной войны нервов с Робсоном – каждый из них был полон решимости заснуть позже другого.

В три двадцать он повалился на спину.

– Все, я сплю.

Анелиза дождалась первого рычащего всхрапа, прежде чем вызвать агентов «Маккензи Гелиум».

– Не сделайте ему больно.

– Я обещаю. Илоило.

Громадный фиджиец направляется по лестнице в мезонин.

– Анелиза?

Он стоит в дверях спальни, завернувшись в простыню. Тощий и сонный.

– Что происходит?

– Черт, – говорит уроженец Луны. Он касается запонки. Темные пылинки летят в лицо Робсона. Мальчик роняет простыню, теряет равновесие и падает, дергая конечностями.

– Робсон! – кричит Анелиза, но второй похититель хватает его и несет по ступенькам, легко, как насекомое.

– Тебе приснятся безумно интересные сны, – говорит уроженец Луны. – Ну, мне так говорили. – Фиджиец осторожно кладет Робсона в ящик для груза, уложив его в позу эмбриона.

– Нет, – говорит Анелиза. – Стойте…

Ящик – это ведь гроб. Смерть.

– У нас контракт, – возражает уроженец Луны.

Фиджиец улыбается и закрывает крышку. Бот выкатывается в коридор.

– Ах да, – говорит уроженец Луны. – Последняя деталь.

Быстрым, уверенным и сильным ударом клинка он пробивает шею Анелизы насквозь. Летят брызги крови, она шипит и беспорядочно взмахивает руками. Нож удерживает ее в вертикальном положении.

– Это за то, что ты трахалась с Кортой.

Он выдергивает нож. Анелиза падает, истекая алой кровью сердца.

Уроженец Луны вытирает клинок и благоговейно прячет в ножны под пиджаком. Отступает от алой лужи.

– Помни о Железном Ливне.

Хайдер выпивает два чая в «Эль гато энкантадо», а Робсона все нет. Вызывает Джокера, но без результата: не в сети. Может, бегает где-нибудь, отрабатывает новое движение или трюк. Паркур требует неистовой, чистой концентрации: в сотне метров от подножия шахты теплообменника не место звонкам и уведомлениям. Еще чай, хотя во рту у него так сухо, словно он выпарил пять граммов «сканка».

– А где твой маленький друг? – спрашивает Джо-Джи.

Хайдер хмурится. Джо-Джи с его покровительственными замечаниями никогда не нравился мальчику. Его деньги так же хороши, как у любого другого в этом кафе. Он отправляет Цзяньюю за стойкой несколько битси и идет искать Робсона. Теофил – небольшой город, и мест, где трейсер может оттачивать свое мастерство, здесь и того меньше. Воздушная шахта, герметичный ангар-хранилище, энергетическое и водяное кольцо, система очистки, где они встретились: ничего. В последнюю очередь Хайдер посещает центральное ядро – любимое место Робсона. Хайдер все еще не может смотреть, как он зигзагом спускается на пятьдесят метров вниз к отстойнику: туда-сюда, туда-сюда, вертится, переворачивается, крутится в воздухе, чтобы приземлиться и тут же снова стартовать. Скорость важна для Робсона. О выживании думает Хайдер.

Сольвейг снова звонит Джокеру. Нет ответа.

Значит – домой.

Это неправильно. Жидкость из-под двери. Он делает шаг назад. Жидкость липкая, оставляет алые пятна на его чистых белых кроссовках. Кровь.

– Сольвейг! Зови на помощь!

– Доброе утро, Хайдер, – говорит дверь. – Ты в списке друзей. Пожалуйста, входи.

И она открывается.

Глава двадцатая

От ударов вся квартира трясется: от уголков для бесед до кроватей. Хайдер вскакивает с постели, обувается, натягивает толстовку, закидывает все локальные данные в сеть: обычные учения – астероид/лунотрясение/разгерметизация. Он соскальзывает по лестнице в жилую зону.

Макс и Арджун носятся туда-сюда, сгребая в сумки свои драгоценные коллекционные штуковины.

Квартиру снова трясет от ударов молота. Дверь. Не столкновение с астероидом, не космическая пушка Воронцовых, не лунотрясение – снаружи кто-то есть.

– Хайдер! Мне надо поговорить с тобой.

Макс и Арджун поворачиваются к двери.

– Я думаю, это Вагнер Корта, – говорит Хайдер.

– Хайдер!

Кулаки снова стучат по двери. Пластмасса скрипит и трещит.

Страницы: «« « ... 1415161718192021 » ... »»