Восставшая Луна Макдональд Йен

«Мне приказано доставить вас к Вдове без промедления», – говорит аэрокар. Он притягивает взгляды зевак, когда садится на аккуратный газон у павильона по продаже билетов. Двое из ухоженной свиты леди Сунь проводят Дариуса мимо очередей и турникетов, по всем лестницам, сквозь толпы, к дверям, которые открываются только для них, к семейным ложам: посреди трибун, достаточно высоко, чтобы видеть все действо, но не слишком – иначе кто-то из Суней не смог бы бросить мяч, чтобы начать игру.

Сунь Чжиюань, Тамсин Сунь Джейден Вэнь Сунь, Сунь Лицю и Сунь Гуань-инь. Леди Сунь, а ведь она презирает гандбол.

– Что он тут делает? – спрашивает Сунь Лицю.

– Важно, чтобы он видел, как мы ведем дела, – отвечает леди Сунь.

– Он не… – начинает Сунь Гуань-инь.

– Генетика с этим не согласится, – перебивает леди Сунь.

– Хорошая рубашка, – говорит Джейден Вэнь Сунь. Дариус смущенно дергает себя за край рубашки с эмблемой «Солнечных тигров» в новом сезоне. – Можем с этим разобраться? У меня, знаете ли, игра.

– Компания под угрозой, – говорит леди Сунь. – Я недавно консультировалась с Тремя Августейшими.

– Вуду, – говорит Сунь Лицю.

– И кого я там могла встретить, как не Видью Рао?

– Экономист, консультант банка «Уитэкр Годдард», а также член Лунарского общества и Павильона Белого Зайца, – объясняет Дариусу Сунь Чжиюань.

– И сторонник концепции Лунной биржи, – продолжает леди Сунь. – Которую земляне агрессивно финансируют. То, что интересует Видью Рао, интересует и меня.

– Видье Рао удалось удрать из Меридиана на «лунной петле», – говорит Джейден Сунь. – Это было настоящее шоу. Дроны, погони на моту и все такое прочее. А также летающая киллерша.

– Знаю, – говорит леди Сунь. – Я помогала с побегом.

В ложе владельцев «Коронадо» воцаряется замешательство.

– И что же стало известно этому нейтро? – спрашивает Тамсин Сунь.

– Не знаю. Но зато знаю, что э проводилэ много времени с Тремя Августейшими, – говорит леди Сунь.

– Что такого они сказали э, что земляне попытались убить бедолагу прямо на улицах Меридиана? – спрашивает Сунь Гуань-инь.

– Это нельзя выявить, не продемонстрировав «Уитэкр Годдард» и землянам, что мы сами подвергали Трех Августейших допросам. Впрочем, я их спросила о потенциальных угрозах для «Тайяна» со стороны Лунной биржи. Им нужно Солнечное кольцо. Три Августейших предсказывают, что с вероятностью восемьдесят семь процентов Земля захватит контроль над ним на протяжении восемнадцати месяцев, чтобы снабжать энергией свой финансовый рынок.

В ложе владельцев «Коронадо» воцаряется ужас.

– Если мы начнем передачу энергии до того, как земляне запустят свою биржу… – говорит Сунь Чжиюань.

– Мы могли бы захватить рынок, – говорит Тамсин Сунь. – Зависимый рынок.

– Мы могли бы эффективно отдать кольцо в бесплатное пользование на год, – продолжает Чжиюань.

– Стратегия торговца героином, – замечает Тамсин Сунь.

– Есть проблема, – говорит Джейден Сунь. Он указывает наверх, через крышу «Коронадо» и через крышу Царицы Южной. – Нам нужен спутник-ретранслятор.

– Я поговорю с Евгением Воронцовым, – заявляет Чжиюань. – Я также выдвигаю предложение о немедленном включении питания на Солнечном кольце. Покажем Земле, что мы открыты для бизнеса.

– Это решение совета директоров, – говорит леди Сунь.

– В комнате нет кворума, – встревает Тамсин Сунь.

– Старшинство имеет свои преимущества, – говорит леди Сунь. – В случае финансового, политического или социального кризиса, когда выживание «Тайяна» находится под угрозой, старший член правления имеет право набирать новых членов правления. Я назначаю Дариуса Сунь-Маккензи в правление «Тайяна».

Взгляды, медленные кивки. В это время ведущие на арене разогревают аудиторию серией вопросов и ответов с быстротой пулеметной очереди. Грохочет музыка. Зрители вопят.

– Засвидетельствовано, – говорит Джейден Вэнь Сунь.

По трибунам снаружи снова и снова прокатывается радостный рев.

– Поддерживаю, – говорит Чжиюань.

– Засвидетельствовано, – говорит Тамсин.

– Значит, мы набрали кворум в этой ложе, – говорит леди Сунь. – Предлагаю немедленно запустить Солнечное кольцо и начать переговоры с ВТО и земными поставщиками энергии. Руки?

Руки поднимаются. Звучат невнятные «да».

– Принято, – говорит Чжиюань. – Решено, что «Тайян» включит Солнечное кольцо и начнет договариваться о контрактах на поставку с Землей.

– Что ж, если все улажено, – говорит Джейден Сунь, – можем поиграть в гандбол. Дариус, как самый новый член правления, можешь вбросить мяч.

Ведущие матча накрутили болельщиков – и местных, и гостей – так, что волнение толпы достигает кульминации. Зрители и комментаторы готовы, табло, экраны и дроны для съемки с близкого расстояния тоже. Игроки готовы. Джейден вручает Дариусу мяч. Тот меньше, чем ожидалось, и тяжелее; и по размеру, и по весу он подходит Дариусу.

– Брось его, как Сунь! – говорит Вдова из Шеклтона.

– Поглядите на меня.

Дариус спускается на помост. Трибуны «Коронадо» ревут так, что он утопает в потоке звуков, едва подняв руку. Он тянется за пределы собственной сути чувствами и плотью. Чем заканчивается тело? Рукой, которая держит мяч; кончиками пальцев, кожей самого мяча и кожей каждого из трех тысяч гандбольных болельщиков, зажатых в тесном овале стадиона. Дариус бросает – мяч летит прямо, высоко, как положено. Игроки прыгают, скульптуры в медленной гравитации: толпа вскакивает – и ее голос подобен грому.

Оба мальчика стоят на маленькой платформе Теофила с таким серьезным и мрачным видом, что Анелиза Маккензи еле сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– Все взяла? – спрашивает Робсон.

Она поднимает длинный футляр с сетаром.

– Сообщи, когда доберешься, – просит он.

– А лучше, – встревает Хайдер, – сообщи, когда пересядешь в Ипатии. Там все очень запутанно.

– Я делаю пересадку в Ипатии каждый раз, когда собирается группа, – говорит Анелиза.

Вокзал в Теофиле – по сути, большой шлюз, обслуживающий составы, которые курсируют на отрезке до магистрали.

– Это другое дело, – серьезно отвечает Робсон. – Это тур.

Он прав. Это тур, и все по-другому. Десять ночей, восемь концертов от Меридиана до Хэдли, от Рождественского до Царицы Южной. Она не боится, что Робсон останется дома в одиночестве. Хайдер переедет к нему, и мальчишки станут настоящими маленькими домохозяевами. Она боится за Вагнера. Он вернулся из последней инспекционной поездки, что-то поклевал и свернулся калачиком в постели. Изнеможение. Тяжело там, в южном Море Спокойствия. Но Анелизу не обманешь. Он стоял где-то под пылающим небом, приняв свои лекарства, – и теперь надвигалась старая знакомая тьма.

Она встала рано, вычистила и упаковала сетар – тщательно, как религиозную реликвию. Вагнер еще спал, бормоча на языке, который не понимали ни она, ни ее фамильяр. Язык волков. Вагнер был таким красивым, измученным, уязвимым. Она его коснулась, и он перевернулся на другой бок.

– Я уезжаю, корасан. – Ему нравилось, когда она использовала португальские слова. – А ты спи. Тебе это нужно. Я позвоню, когда доберусь до Меридиана.

Он пробормотал что-то невнятное, открыл глаза, увидел ее и улыбнулся. Она его поцеловала.

Когда происходила перемена, у него появлялся особый запах. Сладкий и мускусный.

Мальчики позаботятся о нем на протяжении десяти дней тура.

Под гладкой поверхностью камня – гул, щелчки сцепляющихся механизмов, жужжание выравнивающегося давления. Состав прибыл. Шлюз открывается.

– Можете послушать, если хотите, – говорит Анелиза. – Мы проведем трансляцию концерта в Меридиане.

Робсон и Хайдер в ужасе от такого предложения. На мгновение ей хочется обнять Робсона, но это превратит незначительный грех в смертный.

Дверь, ведущая на станцию, открывается. Вагнер. Шорты, рубашка с короткими рукавами, сандалии. Волосы взлохмачены, взгляд затуманенный, и вообще он выглядит лунатиком. Темен и светел, неимоверно красив.

– Ты уезжаешь, – бормочет он. – Совсем забыл. Прости.

Анелиза ставит футляр с сетаром на пол и бросается ему на шею.

– Как же хорошо от тебя пахнет.

Она кусает его за ухо. Он рычит. Это тот Вагнер Корта, которого она помнит. Половина человека лучше, чем бледный призрак Вагнера Корты, пытающийся жить без лекарств.

Анелиза Маккензи берет свой инструмент.

– Присмотри за ним.

– Хорошо, – говорит Вагнер.

– Это я не тебе.

Он ни разу в жизни так не боялся.

Через несколько секунд он будет у двери. За дверью – его сын. Рука на набалдашнике трости дрожит.

– Он проснулся и с нетерпением ждет встречи, сеньор Корта, – говорит доктор Гебреселасси.

Кто проснулся, кто ждет? Лукас Корта Младший, Лукасинью? Лукасу приходится глубоко погрузиться в воспоминания, чтобы понять, где он видел сына в последний раз. Двадцать лунных месяцев назад, в вестибюле отеля «Антарес Хоум», в ночь перед свадьбой века. Прощальные слова: не напейся, не обдолбайся, не облажайся. Он поправил лацканы Лукасинью, скрывая комок в горле. Он никогда не хотел, чтобы Лукасинью стал супругом Денни Маккензи. Джонатон Кайод так гордился этим династическим браком, который должен был положить конец полувековой вендетте: Сияющие мальчики! Джонатон всегда являлся игрушкой «Маккензи Металз». Орел Луны умер, упав с высоты двух километров и обгадившись на лету, но Эдриана нашли с окровавленными клинками в каждой руке. Никто и никогда не называл Маккензи трусами.

И вот они, Сияющие Мальчики: один – бунтарь-сорвиголова, прыгающий по крыше мира; другой – иссушенная вакуумом оболочка, в которую порция за порцией впрыскивают воспоминания.

Все эти мысли проносятся в голове Лукаса за то время, пока его рука зависает над дверной ручкой. Какова скорость памяти?

– На что уставилась? – говорит он Луне, которая злобно хмурится рядом. Ее белая жуткая маска и вполовину не такая грозная, как собственная физиономия. «Лукасинью сделал это ради тебя. Я тебя не простил. Прощение – для христиан, а я не христианин». – Стой тут.

– Не утомите его, – приказывает девчонка.

Лукас входит в комнату.

Он подготовил остроумную фразу о том, что это второй раз, когда ему приходится навещать сына в

больнице после того, как тот надышался вакуума. Фраза исчезает. Лукас Корта в восхищении, Лукас Корта в ужасе. Мальчик на койке выглядит таким маленьким и худым. Но кости у него хорошие. Кости всегда были хороши. А он его увидел? Он вообще может видеть? Может, перед ним Лукас с половиной рта, половиной глаза, половиной лица.

– Извини, – говорит Лукасинью.

Лукас Корта едва добирается до стула. Берет сына за руку и падает без сил. Его грудь тяжело вздымается, дыхание сбивчивое, судорожное, он не смеет говорить, потому что вес единственного слова сломает все: и годы проглоченных обид, жесткой дисциплины, сдержанности и самоконтроля разрушат его.

Рафа-золотце и Лукас-тень. Обаяшка, интриган, оратор, боец. И волк.

– Пожалуйста…

Лукас так крепко сжимает руку сына, что причиняет ему боль.

– Ох, прости.

«Мы восстанавливаем его по чужим воспоминаниям», – сказала доктор Гебреселасси. Сеть, семья, друзья, любовники и любовницы.

– Ты знаешь, кто я такой? – спрашивает Лукас.

– Ты Лукас Корта. Ты мой отец. Моя мать – Аманда Сунь, моя мадринья – Флавия, – говорит Лукасинью. Он произносит слова медленно, прилагая все возможные усилия. – Аманда приходила повидаться со мной. Ты поэтому пришел?

Лукас не собирается говорить о бывшей жене и сделке, которую с ней заключил. Программы написаны, и дело за инфекцией, заражением – от одного бота к другому и так далее. Чтобы охватить все пятнадцать тысяч ботов, уйдет не больше тридцати секунд.

Будь здесь. Ты никогда не был с ним рядом. Пять часов по железной дороге, вокруг талии Луны – и ты займешься пересмотром своей сделки, своих интриг – того, кому можно и нельзя доверять.

– Знаешь, где ты раньше жил? – спрашивает Лукас.

– Там были большие лица, влажные от воды. Там было зелено и тепло. Боа-Виста.

– Если помнишь, я не часто бывал в Боа-Виста. Я жил в Жуан-ди-Деусе. Это еще одно место, которое принадлежало нам.

– Жуан-ди-Деус.

Лукас видит, как его сын с трудом соединяет название с деталями. Лицо Лукасинью светлеет.

– Там воняло!

Лукас от души смеется:

– Да. Воняло! Но я собираюсь вернуться в Боа-Виста. Я там кое-что затеял. Я собираюсь наполнить его живыми существами. Ты тоже сможешь там жить, когда будешь готов.

Лукас знает, что за ними наблюдают, их слушают. Команда медиков, занимающихся Лукасинью, факультет, университет с его секретными планами, бдительные гази. Его сестра – где-то недалеко. «Помогите ему вспомнить, – сказали Лукасу. – Покажите ему прошлое. Не пытайтесь показать ему будущее, ничего ему не обещайте».

Теперь, когда Лукас видит процесс, он понимает, что делают с его сыном, а с пониманием приходят сомнения. Кто контролирует воспоминания и решает, что выдвинуть на передний план, а что – убрать на задний, и чем вообще наполняют мозг Лукасинью? Лукасинью ничего не помнит про Жуан-ди-Деус, кроме вонючего воздуха. Лукас был отсутствующим, далеким отцом. Воспоминания, из которых состоит его детство, принадлежат мадринье. Так заведено у семейства Корта. Лукас думает про Алексию, которая росла в гнезде из обрывков чужих жизней и куталась в них как в одеяло. А потом – про своего сына, одиночку среди каменных лиц. Неудивительно, что мальчику хотелось испробовать все, что мир и люди могли предложить. Неудивительно, что при первой возможности он сбежал навстречу яркому свету.

Мальчик быстро устает. Внимание ослабевает, контроль над моторикой – тоже. Слова делаются невнятными, взгляд не фокусируется. Пора уходить.

– Сын.

Лукас обнимает воздушного змея из кожи, натянутой на ребра. Когда он открывает дверь, исцеляющие руки машин тянутся к Лукасинью из пола, стен и потолка, услужливо трогают. Переписывают его жизнь.

Нежный свет Земли, голубой планеты, ложится на поверхность Океана Бурь. Лунная ночь: города сверкают десятью тысячами огней, искры проносятся сквозь высокую черноту – капсулы «лунной петли» и БАЛТРАНа, корабли, точно редкие драгоценности. Пассажирский экспресс стремительным сияющим копьем отправляется на дальнюю половину мира. По обе стороны от широких железнодорожных путей лежит еще более широкий пояс чистой глянцевой черноты: спеченный лунный реголит, законсервированный и закаленный инженерами «Тайяна». Солнечное кольцо опоясывает восемьдесят процентов лунного экватора. Машины и бригады стекольщиков трудятся денно и нощно, продлевая полосу черноты через неуступчивые горы и кратеры обратной стороны. Команды юристов «Тайяна» ведут переговоры, пытаясь достичь соглашения с университетом, который не желает, чтобы его первозданный исследовательский лунный ландшафт разграбили промышленники и деляги.

Теперь, когда «Горнило» превратилось в шлак на поверхности Океана Бурь, Солнечное кольцо – самый большой возведенный объект в двух мирах, лента солнечных батарей шириной в сто километров и длиной в девять тысяч. Ночью – это чудо, черная бездна, полная звезд: она отражает небо, простирающееся в вышине. Небо, звезды и далекую голубую Землю. Солнечное кольцо настолько огромно, что даже тусклый свет планеты будет генерировать сто мегаватт электроэнергии. В лучах Солнца кольцо оживает. Его легко разглядеть с Земли: черная полоса, разделяющая Луну как полушария мозга. Оно спало два лунных года. Но теперь из Дворца Вечного света приходит приказ. Погребенные кристаллы микропроцессоров нагреваются и запускают циклы загрузки. Решетки солнечных элементов включаются; сегмент за сегментом просыпается энергетическая сеть размером с Луну. Подстанции «Тайяна» измеряют и корректируют питание. Семьдесят эксаджоулей энергии направляется в сеть корпорации семейства Сунь. Солнечное кольцо оживает.

Глава пятнадцатая

– Ты опоздал, – говорит Кримсин Финну Уорну. – Он в ярости.

Это самая длинная фраза, с которой Кримсин когда-либо обращалась к Первому Клинку «Маккензи Гелиум».

Брайс Маккензи стоит перед окном, одетый только в стринги, купаясь в лазерном свете. Мерцающие красные лучи обрисовывают потеки плоти, складка за складкой, будто жир извергается из его пор как лава: мешки жировой ткани, от которых его бедра выглядят сведенными, и тяжелые отвисшие груди.

– Ты опоздал, – говорит Брайс Маккензи.

– Я знаю, что они делают, – говорит Финн Уорн. Оглядывается по сторонам на прочих членов совета директоров: Хайме Эрнандес-Маккензи, Роуэна Сольвейг-Маккензи, Альфонсо Перес-Трехо. С того момента, как «Тайян» включил Солнечное кольцо, политические слухи завладели Луной, словно чума. Суни могли так спешить с запуском лишь в том случае, если кто-то их вынудил. – У меня есть несколько человек во Дворце Вечного света.

– Кто? – спрашивает Брайс, плавно поводя плечами. Стринги не нужны – его гениталии полностью скрыты складками кожи. Лазеры гаснут, боты укатываются в кладовку.

– Если я назову имя, это поставит информатора под угрозу, – говорит Финн Уорн. – Этот человек близок к совету директоров. От него я узнал, что торговые агенты «Тайяна» на Земле проводят встречи с земными энергетическими компаниями. Особенно в тех государствах, которые не представлены в УЛА.

Глаза Брайса распахиваются. Он все понимает.

– Умные ублюдки. Умные, умные ублюдки.

– Ничего не выйдет с Солнцем, у них ведь нет передающего спутника, – говорит Хайме Эрнандес-Маккензи, начальник отдела эксплуатации. Настоящий джакару старой закалки – холеный, гордый, надежный.

– Сунь Чжиюань едет в Святую Ольгу с полным передвижным цирком, – говорит Финн Уорн. – Я поручил нескольким инженерам провести моделирование: «Тайян» может получить спутник, способный передавать солнечную энергию на земную СВЧ-решетку, через шесть месяцев.

– Они принимают предварительные заказы, – говорит Роуэн Сольвейг-Маккензи, аналитик «Маккензи Гелиум».

– Они будут отдавать энергию бесплатно, – говорит Брайс Маккензи. – Поначалу это всегда бесплатно. А нам останется продавать газ для детских воздушных шариков.

– Почему именно сейчас? – говорит Альфонсо Перес-Трехо. – Они еще далеки от полной готовности. Переговоры с университетом о правах на остекление продолжаются. И, как вы сказали, у них нет возможности передавать энергию на Землю.

– У них есть компьютеры, способные предсказывать будущее, – говорит Финн Уорн. – Что, если они заглянули туда, и что-то их напугало? По-настоящему напугало.

– Это Суней-то? – спрашивает Хайме.

Появляются слуги, неся свеженапечатанную одежду, брошенную на руки. Они суетятся вокруг Брайса, примеряют, драпируют, одевают его.

– Это еще не все, – продолжает Финн Уорн. – Я поговорил с другими источниками. Состоялась встреча на высоком уровне между Евгением Воронцовым и его кукловодами и Дунканом. Они договорились о создании совместного предприятия по разработкам. Добыча полезных ископаемых на астероидах. «Маккензи Металз» уходит с Луны.

– Сделка заключена? – спрашивает Брайс. Костюмеры возятся с посадкой его брюк и тем, как лежат полы пиджака. Надевают туфли на миниатюрные ступни.

– Юристы составляют контракты, – говорит Финн Уорн. – Они должны быть подписаны и скреплены печатями к концу месяца.

– Что вы думаете по этому поводу? – спрашивает Хайме.

– Займемся тем, чем положено заниматься хорошим бизнесменам, – говорит Брайс. Полностью одетый, он поворачивается к своему совету директоров. – Диверсификацией. Агрессивной диверсификацией.

Сегодня она ходит без одежды.

Это скачок вперед на пути превращения Алексии Корты в лунную жительницу. Она шарахалась от бань: идея общественной гигиены ей чужда. Умывание, очищение, омовение – это уединенные, нормированные, короткие ритуалы в крошечной душевой, под личным потоком проточной воды. А потом она обнаружила, что в тех пещерах со стенами из необработанного камня, высеченных глубоко в сердце города, таятся чудеса. Сокрытые бассейны, парилки, бурлящие ванны и теплые полированные плиты лунного камня, где можно развалиться и потеть. Сауны-бочки с подогревом, соединенные, как ганглии, туннелями с низким потолком, где она могла лежать в ароматной воде, купаясь в обволакивающем освещении и царящих вокруг амниотических звуках, предположительно транслируемых с летающего зонда, на двести километров прогруженного в систему вихрей Юпитера. Она сделала баню ежедневной привычкой, но по-прежнему отказывалась от публичной наготы. Та была необязательной – в этом мире ничто не было обязательным, – но заурядной, и Алексию терзали мучительные угрызения совести оттого, что она не могла примирить личные правила с общественными.

Сегодня утром она с помощью Манинью взглянула на себя. Нагую. С распущенными волосами. Поморщилась, отвела взгляд, посмотрела снова. Алексия отлично понимала, до чего странно быть застенчивой в такой стране эксгибиционистов, как Бразилия, но в семье бытовало мнение, что Корта – трудяги, а не красавчики. Она всегда переживала, что бедра у нее слишком широкие, задница – слишком тяжелая, а сиськи маловаты. Гатиньи из школы после занятий вприпрыжку бежали на пляж, нацепив три треугольника из лайкры; она шла пить кофе и выбирала столик, чтобы сесть спиной к океану. А так хотелось испытать свою минуту славы. Луна показала ей, что бывает и по-другому. Луна подарила ей платье кинозвезды, и вся Святая Ольга охала и ахала, глядя на нее. Тела в бане – молодые, старые, толстые и худые – продемонстрировали, что никто на нее не смотрит.

Она окинула взглядом саму себя на линзе. Ну… нормально. Даже хорошо. Такая, какая есть. И на хрен все прочее.

Она заказала классическую интимную стрижку для своей бочеты, повесила лифчик и трусы в шкаф для одежды, сунула ноги во вьетнамки, перекинула полотенце через плечо, встряхнула волосами и отправилась в парилку.

Звонок настигает ее в сауне. Это Ирина.

– Ола.

Подруга вне себя от эмоций. Разбита. Рыдает. Где она? В Меридиане. Им надо встретиться.

– Я в Сандунах. Закажу нам отдельный номер.

Теплая вода, воздух с ароматом можжевельника, рассеянный свет и гарантированная секретность – все, чтобы ощутить себя в безопасности, успокоиться, исцелиться.

Ирина Эфуа Воронцова-Асамоа даже не ждет воды, тепла, уединения, чтобы перейти к делу.

– Меня выдают замуж! – с плачем сообщает она.

На такое не может быть готового ответа, когда ты голая и лежишь по шею в тихо пузырящейся воде.

– Кимми Ли Маккензи!

К моменту, когда все проясняется, они успевают перейти из теплого бассейна в холодный, из сауны в парилку, а потом снова в холодный и теплый бассейны. Алексии кажется, что ее кожа растянулась на три размера от положенного, и она понимает горе Ирины.

Такова сделка. Сделка с Маккензи. Контракт предусматривает серию династических браков, скрепляющих соглашение. Ирина помолвлена с Кимми Ли Маккензи, внучкой Катарины Маккензи и Роберта. О помолвке объявят в рамках обнародования пакта между «Маккензи Металз» и ВТО. Церемония состоится через десять дней в Хэдли.

– Погоди, постой, остановись. Выдают замуж? Против твоей воли?

– Это часть сделки.

– Но ты согласилась?

– Разве это имеет значение?

– Если не согласилась, это называется «изнасилование».

– Я подписала предварительный никах.

– Но ты же не хотела, – протестует Алексия. Стоит усвоить какую-нибудь вещь о лунном образе жизни и принять ее, как она с разгона врезается во что-то чужеродное, жестокое и грубое.

– Я не хотела, но пришлось. Как я могла сказать нет? Это ведь семья. Ты не понимаешь, как бывает в семьях.

– Да уж, не понимаю, – говорит Алексия. – А она что? Эта, Кимми как-то-там?

– Кимми Ли. Ки-Эл. Она тоже не хочет, но она Маккензи, а я – Воронцова-Асамоа…

– Ты ее знаешь? Вы с ней хоть встречались?

– Ей шестнадцать, она в коллоквиуме «Три неба» здесь, в Меридиане. Вроде милая девчонка. Но моя око? Моя око?! На пять лет. Пять лет!

Алексия еле сдерживается, чтобы не рассмеяться.

– Всего лишь пять!

Ирина в ужасе.

– Мне же… будет двадцать два, когда контракт закончится!

– За пять лет столько всего может случиться. Вдруг она умрет. Или ты. Вдруг сделку расторгнут, контракт аннулируют. Может, ты всех обманешь, и оба дома объявят тебя отступницей. Или влюбишься. Я хочу сказать, пять лет – это ничто.

Ирина дуется, потом плещет водой в лицо Алексии. Та сердится, затем обливает Ирину потоком брызг. Ирина вопит, и две женщины верещат, смеются и поливают друг друга водой, пока хватает дыхания.

– Твои волосы, – говорит Алексия, хватая воздух ртом. – Они выглядят. Дерьмово. А я вся сморщилась, как древняя монашка. Чего я хотела сказать – мать твою, найди адвоката по брачным вопросам. И нам нужно выпить.

Три бара спустя Ирина все еще рядом с ней. И после, в эфиопском ресторане, и утром, у изножья кровати Алексии, свернувшаяся клубочком, как младшая сестра или кузина, приехавшая в гости. И даже когда от Лукаса приходит вызов с приглашением на вечеринку в честь затмения во Дворце Вечного света, она все еще рядом, моргает большими глазами, страдая от похмелья.

Если она вытянет правую руку, перекатится на бок и наклонится вот так, думает Луна, можно проскользнуть за угол к действительно хорошему шпионскому отверстию в крыше общего зала медцентра. Она просовывает руку вверх и вокруг, на мгновение локоть упирается в крышу служебного туннеля; затем девочка стискивает зубы, переносит вес тела на левый бок, и рука проникает в подпол. Потом надо перекатиться, изогнуться, оттолкнуться – и вот она сама пробирается дальше, в техническую трубу.

Луне ни разу не пришло в голову, что она может застрять, а фамильяру-Луне придется звать на помощь, ботам и инженерам – разбирать половину Кориолиса, чтобы вызволить ее; а еще – что, вероятно, никто не ответит на ее зов.

Через несколько метров подпол становится просторнее, и Луне удается опустить руку вдоль тела, потом – заглянуть через сетку в общий зал. Автомат с чаем, автомат с едой и водой, скамейки и пустые промежутки. Люди сидят с отсутствующим видом, который бывает у взрослых, когда фамильяры интересуют их больше окружающих друзей. Потоки воздуха колышут ее волосы, шуршат платьем. Кто сегодня в общем зале? Доктор Гебреселасси уже уходит. Доктор Донохью и доктор Рэй только вошли, беседуют у автомата с чаем. Группа ученых: нет, неинтересно. А вот Амалия Сунь, которая пришла с тиа Амандой, когда та явилась повидать Лукасинью. Заурядная, скучная женщина, сидит сама по себе, пьет чай и о чем-то говорит с фамильяром.

За кем бы последить? Свою маленькую игру Луна изобрела в подполах и служебных туннелях Боа-Виста, но здесь гораздо лучше. Так много людей, за которыми можно наблюдать без их ведома, – не только скучные родственники или охранники. Девочка невольно хихикает, думая о том, что никто и никогда не догадается, что она смотрит на них отсюда, сверху.

Луна отслеживала каждый шаг своей тиа Аманды, и даже охрана не знала, что девочка все время рядом.

Итак, на кого сегодня поохотиться? Амалия Сунь – самая новая знакомая Луны, но она сидит себе и сидит, поглощенная фамильяром. Ученые допивают чай. Луна выбирает из них наименее неинтересную и следует за ней в главное кольцо, лабораторию нейроники двумя уровнями ниже – прыжок вниз по служебной шахте, и платье, раздуваясь, замедляет падение, – затем в лабораторные кабинеты, через еще один сложный поворот, но не такой узкий, как проход из комнаты для сканирования в общий зал. Платье Луны цепляется за выступающий угол какой-то панели и рвется. Она раздраженно шипит и выговаривает ученой, своей жертве: «Видишь, это ты во всем виновата!»

Мадринья Элис рассматривает платье, держа его на вытянутых руках. Прореха идет от подмышки до талии.

– По туннелям ползала.

– Исследовала, – уточняет Луна.

– И еще ты покрыта пылью и грязью, – продолжает мадринья Элис. Луна, одетая в шорты и футболку, стоит с дерзким видом. – Прими душ. От тебя воняет, детка. И…

– Смыть это с лица? – Луна ухмыляется. – Я всегда так делаю, мадринья.

– А потом рисуешь все заново.

Луна шмыгает в душевую.

– Нужно заново его напечатать, когда я пойду навестить Лукасинью.

Мадринья Элис закатывает глаза и бросает разорванное платье в утилизатор.

– Ола, Лука.

Лукасинью сегодня в кресле. Его улыбка полна радости и света. Луне нравится говорить с ним по-португальски, это будто связывает воспоминания по-новому, дает ему свежие слова, чтобы говорить о себе.

– Bom dia,[34] Луна!

– Сегодня снова погуляем? – спрашивает Луна по-португальски. Лукасинью кивает. Он теперь может гулять с тростью, и ему нравится проверять пределы возможностей своего тела. У факультета есть небольшой парк, и Луна с Лукасинью бродят кругами по его дорожкам. Там растет высокий бамбук, и под покровом листвы, под нависающими ветвями, можно почти поверить, что ты не в помещении с низкой крышей.

– Поглядим на рыб! – говорит Лукасинью.

Луна берет его за руку, пока они идут к лифту.

– Покормим рыб! – говорит девочка и достает из кармана серого платья стеклянный пузырек с белковыми хлопьями. Лукасинью восторженно хлопает в ладоши.

Медики, ученые и исследователи приветствуют обоих, когда они идут рука об руку по дорожке из спеченного камня.

– Семь деревьев? – спрашивает Луна. Декоративный японский клен – их ориентир. Лукасинью глядит с сомнением. Он легко устает. Умственный труд – самый тяжелый. – Семь деревьев – и мы покормим рыб.

– Ладно.

Как и все предыдущие дни, Лукасинью останавливается там, где сквозь мягко движущуюся листву проникает свет. Смотрит наверх, сквозь пестроту, позволяя свету согреть лицо. Закрывает глаза.

– Ты похож на ориша.

– Которого?

– Ошосси.

– Охотник, – говорит Лукасинью. – Владыка Знания. – Его лицо от сосредоточенности напрягается, он продолжает: – Пытаюсь вспомнить… Они выстроились двумя рядами от трамвайной станции до главного шлюза. Ойя и Шанго. Ошум и Огун. Ошала и Нана. Потом Ошосси и Йеманжа. Последние – Омолу и Ибеджи. Тут Боа-Виста вспоминается легко. Ты поэтому меня сюда привела?

– Еще потому, что мне нравятся рыбы, – говорит Луна. Они идут дальше, улыбаясь и отвечая на приветствия на глобо.

– Я начинаю вспоминать и Дворец Вечного света, – говорит Лукасинью. Четвертое дерево. – Там царят свет и тьма, густые тени и свет – такой яркий, что он кажется… нереальным? Плотным. Огромные пустые пространства. Эхо. Очень-очень маленькие люди, но они такими кажутся из-за того, что вокруг сплошной камень. Повсюду трамваи. Помню, как смотрел из окна трамвая. Как называется тот, другой город? Старый?

– Царица Южная?

– Вот там. Я был в трамвае, с моей майн.

– С Амандой Сунь.

– Майн, – твердо повторяет Лукасинью. – Я был в трамвае, который ехал из Царицы, мы огибали внутреннюю часть большого кратера, и вокруг были тени и свет. Как разрез. – Он взмахивает рукой в воздухе. – Такой вот резкий. Свет, тень. Майн сказала: «Эти тени вечны». Помню, я испугался, но она обняла меня и сказала: «Взгляни!» И среди теней были огни, и майн сказала, что это наш город. Свет во тьме.

Страницы: «« « ... 1011121314151617 » ... »»