Вычеркнутый из жизни. Северный свет Кронин Арчибальд

Глава XXV

На следующий день — он был дождливым и хмурым — Пол в условленный час встретился с бывшим каторжником. Суд помещался в величественном здании из серого камня в стиле Палладио, с лепными колоннами, поддерживающими высокий портик. У входа, в центральной нише, стояла мраморная фигура с завязанными глазами, держащая в руках весы правосудия.

Кэслз, на этот раз чисто выбритый и вполне прилично одетый — в коричневом костюме, белом воротничке и черном галстуке, — видимо, знал здесь все ходы и выходы. Он провел Пола под боковой аркой, затем вверх по широкой лестнице к массивной двери красного дерева; полисмен, стоявший возле нее, приложил палец к губам, призывая соблюдать тишину, и впустил их на узкий балкон для публики, где они не без труда протиснулись к двум свободным местам.

Сверху битком набитый зал был виден как на ладони. Судья в мантии на своем возвышении, слева от него — присяжные, справа — место для свидетелей, скамьи для судейских, заполненные господами в париках и мантиях, и посредине — скамья подсудимых, возле которой меж двух надзирательниц стояла молодая женщина в дешевой ноттингемской шали. Вся эта картина, темная и серая, предстала Полу ослепляющим видением. Схватившись за перила балкона, он весь подался вперед, устремив жадный взгляд на лорда Омэна. Его лордство был уже в летах, ростом выше среднего и слегка сутулый — казалось, он согнулся под бременем почестей. Его надменное лицо цвета портвейна, оттененное снежной белизной горностая, было исполнено неумолимой суровости. По обе стороны носа, смахивавшего на клюз[4], тяжелые щеки свисали, как бульдожьи баки. Глаза, хоть и по-старчески тусклые, грозно смотрели из-под кустистых бровей.

Кто-то тронул Пола за руку, и он обернулся. Кэслз указывал ему на плотного человека, который поднялся с места и теперь стоял лицом к судьям.

— Лордом Омэном особенно интересоваться не стоит: он давно впал в детство, — донеслось до слуха Пола. — Вон там, видите, приготовился говорить… ваш настоящий друг… Спротт.

У Пола на лбу выступили капли пота, когда он взглянул в указанном направлении и увидел прокурора в завитом парике и зловещей черной мантии. Даже в тусклом свете судебного зала было видно, как чисто выбриты его упругие щеки и округлый подбородок. Он выпятил свои подвижные губы, метнул пронзительный взгляд в публику, точно актер, изучающий свою аудиторию, выдержал надлежащую паузу и, обратившись наконец к присяжным, кратко и точно резюмировал суть разбиравшегося дела.

Факты, которыми он располагал, были грязны, жалки и очень несложны. Обвиняемая — уличная женщина, проститутка последнего разряда. С семнадцати лет — теперь ей было двадцать четыре — она занималась своим ремеслом в беднейших кварталах города. У нее, как полагается, имелся «покровитель», мужчина, который «наблюдал» за нею на улице, жил с нею на ее порочный и скудный заработок, безбожно ее эксплуатировал и нередко зверски избивал. Однажды ночью, без всякого повода, в припадке пьяной и внезапной ненависти она всадила в него кухонный нож и тут же, правда неудачно, попыталась зарезаться сама.

Казалось бы, эта несложная история не нуждалась в уточнениях, однако Спротт подробнейшим образом остановился на всех ее сторонах, на всех убогих драматических деталях, энергично внушая присяжным, что даже мысль о смягчающих обстоятельствах не должна приходить им на ум при вынесении вердикта. Если обвиняемая с заранее обдуманным намерением отправила на тот свет своего любовника, значит, она виновна в убийстве. Полу казалось, что Спротт, в своей как будто бы честной и беспристрастной речи, старается мобилизовать все свои интеллектуальные силы на то, чтобы ни один из фактов, им изложенных, не мог быть повернут в пользу обвиняемой.

Спротт закончил речь эффектным драматическим жестом и среди мертвой тишины опустился на свое место.

— Смотрите на него хорошенько. — Хриплый голос Кэслза понизился до шепота. — Вот так же он доконал и Мэфри.

Но и без этого напоминания на Пола, впившегося взглядом в Спротта, нахлынула волна такого неистово буйного чувства, что голова у него закружилась. В прошлом ему случалось испытывать приступы инстинктивного отвращения: существуют натуры взаимно антагонистические, вражда вспыхивает в них с первого же взгляда. Но чувство, которое сейчас владело Полом, не шло ни в какое сравнение с будничным чувством антипатии. Темная, роковая ненависть вставала из глубин его существа. Он представлял себе, что этот человек говорил об его отце, представлял себе беспощадный, неумолимый допрос, которому он его подверг. Конечно, постоянное соприкосновение с преступниками неизбежно вскармливает презрение, а привычка притупляет даже тонко развитую чувствительность. Тем не менее этот представитель власти облекся в панцирь такой непроницаемости, что ничего человеческого в нем уже не осталось. В груди Пола закипела неутолимая жажда мести.

Внезапно воцарилась тишина. Судья закончил свое резюме. Шаркая ногами, удалились присяжные. Зал быстро опустел.

— Четыре часа, — заметил Кэслз, поджимая свои бледные губы. — Самое время для них пить чай.

— Как вы можете…

Тот в ответ лишь передернул плечами с циническим безразличием.

— Так ведь это же их каждодневная работа… Фирма Омэн и Спротт. Интересно, скольких эти двое прикончили за пятнадцать лет? Может быть, выйдем?

— Нет, — сквозь зубы процедил Пол и отвернулся.

Его сосед слева, с видом завсегдатая, поедал сандвичи из бумажного кулечка — маленький человек со впалой грудью и жидкими волосенками, зализанными на желтой, как воск, голове. Он доверительно обратился к Полу:

— Вы оба немножко опоздали и пропустили самое занятное. Спротт был очень неплох в своей заключительной речи, но надо вам было его слышать утром. Ну и дал он ей жару! Рылся в самой страшной грязи, поднял всю муть со дна… Она чуть не разрыдалась. Гул прошел по залу. Я даю присяжным еще десять минут. Они ее вздернут, как пить дать. Видели их старшину? Бьюсь об заклад, что жена ему спуску не дает и просьбы о снисхождении не воспоследует. Занятно, а? Куда там футбольный матч!

«Неужели они все такие?» — думал Пол. Жара на балконе вызывала у него тошноту. Но тут вернулись присяжные и вместе с ними весь состав суда.

— Виновна!

Ну, конечно, маленький человек, завсегдатай суда, предсказал это, но не крик несчастной, скорчившейся под своей шалью на скамье подсудимых, но не длительный пароксизм кашля и возмущенное движение в зале, за сим воспоследовавшее. Его лордство, невозмутимый, хотя и раздосадованный, вынужден был на время умолкнуть. Затем принесли черную шапочку. Пол широко раскрытыми глазами смотрел, как этот траурный убор надевали на судью. И когда прозвучали слова: «Повесить и держать в петле, покуда не умрет» — пятнадцать лет точно канули в воду. Сознание, что все это перенес, пережил его отец, пронзило Пола, он почувствовал себя на месте отца: он корчился в муках, хотел кричать, но голос ему не повиновался, он ловил воздух ртом.

— Конец, — не без удовлетворения сказал Кэслз. — Недурно для утренника!

Пол, как одурманенный, шел за ним вниз по лестнице и потом через обширный внутренний двор. Когда они вышли на улицу, Кэслз остановился.

— Не перекусить ли нам где-нибудь?

— Мне кусок в горло не пойдет…

Кэслз положил руку на плечо своего-спутника. Казалось, он с холодным любопытством следит за каждым движением души Пола — так через увеличительное стекло смотрят на мошку, проколотую булавкой. Но под мертвенной маской бурлили чувства темные и страстные.

— В таком случае не вернуться ли нам ко мне, чтобы распить бутылочку? Сейчас это будет очень кстати!

— Хорошо.

Пол не думал о том, что делает или куда идет.

Они двинулись в путь.

Глава XXVI

Когда они вернулись в комнатку Кэслза, Пол бессильно опустился в кресло. Кэслз же сначала тщательно занавесил окна, затем вынул бутылку из буфета и налил два стакана.

— Мы это заслужили, — заметил он, подавая один из них Полу. — Вреда от него не будет. Я знаю, где такое добро покупать.

Спирт согрел желудок Пола и утихомирил взбудораженные нервы. Он изнемогал и чувствовал, что подкрепление ему необходимо, а потому не подумал о действии, которое оно окажет на состояние его духа. Еще никогда в жизни его сердце не было полно такой горечи и безнадежности. Он залпом осушил свой стакан и не протестовал, когда Кэслз снова наполнил его.

Поставив бутылку на камин, бывший каторжник с минуту уголком глаза наблюдал за юношей. И даже украдкой облизал губы, заметив, что кризис близок. Вот оно наконец то единственное сочетание случайностей, о котором он грезил. За несколько дней до освобождения во время прогулки на тюремном дворе другой каторжник, невнятно пробормотав несколько слов, сунул ему в руку тонкую бумажную трубочку, и она дала ему шанс, который нельзя упускать. Мэфри, узник Каменной Степи, ровно ничего для него не значил — это был конченый человек: у приговоренного к пожизненной каторге не могло быть ни малейшей надежды на освобождение. Но Пол представлялся Кэслзу орудием мести, ниспосланным небом.

Ко времени своей «катастрофы» Кэслз служил окружным агентом крупной страховой компании Средних графств. Холостяк и любитель спорта, он жил припеваючи, время от времени ездил на охоту и был завсегдатаем скачек в соседнем городке. Такой человек, как он, ловкий и азартный, неизбежно должен был пускаться в рискованные авантюры. А потому, когда до него, сугубо приватным образом, дошел слух о предполагающемся слиянии его организации с мелким страховым обществом — компанией «Гэддон-Холл» по страхованию от огня, — слиянии, сулившем неимоверные прибыли меньшему предприятию, он счел это тем счастливым случаем, который только раз в жизни представляется человеку, и, взяв значительную сумму из фондов страховой компании Средних графств, находившихся в его распоряжении, скупил пятьдесят тысяч акций «Гэддон-Холла».

Эта операция была проведена втихомолку, но размер суммы, на нее затраченной, не мог не вызвать толков, кое-какие слухи дошли до властей. И вот, к ужасу Кэслза, некий мистер Мэтью Спротт, в порядке прокурорского надзора, затребовал его конторские книги для ревизии. Кэслз немедленно отправился к Спротту, с которым часто встречался в обществе, и, не запираясь в своей вине, просил его на десять дней отложить расследование. Спротт в весьма корректной форме отказал ему. По его распоряжению было возбуждено судебное расследование, Кэслз был признан виновным и приговорен к максимальному сроку наказания. Тем временем акции гэддонской компании в три раза поднялись в цене. Но, вместо того чтобы заработать семьдесят тысяч фунтов, Чарлз Кэслз заработал семь лет каторжных работ.

Человек его склада не в силах позабыть такое: как змеиный яд, днем и ночью точила его ненависть к Спротту, он неустанно искал случая отомстить ему, не подвергая себя опасности. И вот… после всех этих лет… перед ним — сын Мэфри, прекраснодушный молодой дуралей, одержимый мелодраматической и вздорной идеей — «Восстановить честное имя отца». Ей-Богу, курам на смех. В нынешнем окружении Кэслзу было известно решительно все, что касалось полиции, и в последние дни он узнал все подробности о неумелых попытках Пола. Неужто же теперь он, пронырливый и коварный, не сумеет повернуть эту ситуацию в свою пользу?

Дальше сдерживать себя он не мог. Дрожа точно в пьяном угаре, он поддался искушению. Придал своим чертам безразличное выражение и подошел к Полу.

— Должен сказать, что вы хорошо себя вели сегодня днем, — сказал он, присаживаясь на ручку его кресла. — Вам, должно быть, это далось нелегко.

Пол промолчал.

— Может быть, я был несправедлив к вам вчера. — Нотка раздражения и досады закралась в голос Кэслза. — В конце концов дела ваши действительно сложились из рук вон плохо. Все рушится, а тут еще полиция травит вас. Неудивительно, что вы потеряли мужество. — Он умолк и покачал головой. — Вы пытаетесь прошибить лбом каменную стену. Вот почему мне и хотелось показать вам сегодня эту милую пару. В основном, конечно, не Омэна — сейчас он просто старая, потерявшая чутье собака, хоть и бежит еще по запаху крови, а Спротта. — Он отчетливо выговорил это имя, и лицо его потемнело, голос же, хоть он и старался придать ему оттенок иронии, стал тверд, как камень. — Спротт — душа этой компании, самый отъявленный реакционер в Уортли. Каких только дел он не наделал. И всегда скрытно, из-за угла. Это он упрятал вашего отца в Каменную Степь. И покуда он здесь орудует, вам отца оттуда не вызволить.

В наступившем молчании Полу привиделся Спротт — осанистый, нестерпимо самоуверенный.

А Кэслз, видимо, вновь обрел спокойствие и, как бы размышляя вслух, продолжал:

— О других что же говорить? Это просто глупцы. Дейл, например, — болван, погрязший в профессиональных предрассудках. Видимо, он себе внушил, что правда на его стороне. Ненавидеть такого человека значило бы унижать себя. Омэн, судья, на все смотрит из чужих рук, но Спротт… О, Спротт — дело другое. Умен, как дьявол! «Где тонко, там и рвется», — решил он, с первого взгляда учуяв, до чего жидка ткань свидетельских показаний. И без оглядки ринулся вперед, разя всех и вся своим коварным словом. Спротт приговорил вашего отца к казни более жестокой, чем повешение, — погребению заживо в течение пятнадцати лет! Он, он это сделал. Он один его погубил.

Под воздействием этой неумолимой логики огонь в крови Пола запылал пожаром. Судебное дело отца предстало перед ним в отчетливой и ясной перспективе, и его, как молнией, снова озарило сознание, что за все несет ответственность Спротт. Рука Кэслза, ласково коснувшаяся его плеча, как бы случайно задержалась на нем.

— Я понимаю, что вы испытываете. Мне жаль вас! Но как добраться до такого человека? Он за каменной стеной.

Пол поднял голову, горящими глазами взглянул на Кэслза.

— Какой-то путь к нему должен быть.

— Нет, Пол… Пути туда нет, — сочувственным тоном отвечал Кэслз.

Он задумался, и черты его лица исказились.

— Есть, конечно, один путь… но нет, это невозможно.

Глаза Пола потемнели и странно сверкали на побелевшем лице.

— Почему невозможно?

Кэслз опять погрузился в раздумье, глубокое раздумье, потом, видимо, отогнал от себя осенившую его мысль.

— Нет. Вы слишком молоды. Не можете вы пойти к Спротту в дом… и свести с ним счеты…

Сказав это, он бросил быстрый взгляд на Пола, дыхание его сделалось прерывистым и частым, слишком частым для человека, настроенного спокойно и решительно. Но Пол не был в состоянии это заметить. Лицо его судорожно дергалось, когда он пробормотал сквозь зубы:

— Я пойду к Спротту, пойду непременно.

— Правда? — переспросил Кэслз все с тою же непонятной горячностью.

Пол взглянул на него, смутно понимая, что он имеет в виду. Кровь тяжко билась у него в ушах, словно сотни молотов стучали в голове.

— Правда? — Еще более настойчиво повторил свой вопрос Кэслз.

Пол утвердительно кивнул.

— Для вас единственная возможность добиться справедливости — это взять дело в свои руки. Никто вас не осудит. Все факты выйдут на свет. Если вы это сделаете, они не смогут дольше замалчивать случай с вашим отцом. О нем должны узнать все, все. Подумайте об этом. Чего они только не делают, чтобы избегнуть разоблачения. И в каких же они окажутся дураках… если вы на это отважитесь. Все падет на их головы, от начала до конца. И Спротт, застрельщик этого злого дела, будет выброшен из седла, прикончен, убит наповал — если вы решитесь. Он стократ это заслужил… Вот что скажут его сподвижники… Они не поставят вам этого в вину… будут всячески оправдывать вас… если вы это сделаете… если только вы решитесь…

Пол вскочил: он уже не владел собой под влиянием этих речей, виденного и слышанного сегодня в суде, а также того процесса деморализации, который вот уже десять дней совершался в нем. Молнии вспыхивали в его мозгу и тут же гасли. Он налил себе полный стакан и залпом осушил его.

— Вот, — хриплым шепотом произнес Кэслз, — на случай, если вас остановят… возьмите.

Это был «Вебли», черный автоматический револьвер. Но Пол не удивился. Кэслз молчал. И Пол молчал тоже. Кэслз распахнул дверь. Пол вышел. Спускаясь по лестнице, он ощущал, как эта тяжелая штука в кармане ударяет его по бедру. На улице стояла непроглядная темень.

Оставшись один, Кэслз приложил руку к сердцу и на мгновение бессильно прислонился к дверному косяку. Рот его скривился, щеки ввалились, он с трудом втягивал в себя воздух. Затем он дрожащими пальцами скрутил папиросу, закурил, взглянул на часы. Поезд на север отходил через десять минут. Мешкать было бы глупо. Он надел пальто, еще раз жадно и торопливо затянулся папиросой. От мыслей, о которых знал только он один, усмешка тронула его губы, обнажив бледные десны. Он с размаху швырнул на пол окурок, растоптал его, круто повернулся и вышел.

Глава XXVII

В этот же самый вечер сэр Мэтью Спротт, выйдя из комнаты, где одеваются судьи, остановился в портале, раздумывая, как бы получше провести два свободных часа, остававшиеся у него до обеда. В Берроуз-холле шло состязание на бильярде. Смит против Девиса. Он давно уже пристрастился к этой игре и, как заядлый любитель, оборудовал у себя бильярдную; но сейчас матч, вероятно, был уже на исходе и идти туда не стоило. Он решил отправиться в свой клуб на Леонард-сквер.

Когда он шел по улицам, вечерняя заря еще догорала на западе, красноватый отблеск зловеще разлился по небу и окрасил в пунцовый цвет маленькое облачко, низко стоявшее на горизонте. Странным образом сэр Мэтью не в силах был отвести взор от этого облачка, нависшего над ним темным, кровавым предвестником беды. Сэр Мэтью вздрогнул. Все эти последние недели он чувствовал себя не в своей тарелке. Может быть, он переутомился, слишком рьяно занимаясь предстоящими выборами? Раньше он любил хвалиться, что у него «в теле нет ни одного нерва», а теперь его стали одолевать заботы, он часто тревожился по пустякам. Ну зачем, например, принимать так близко к сердцу сны, недавно напугавшие его жену?

Дрожь проняла Спротта, когда мысли его обратились к этой досадной истории. Ерунда и бессмыслица. Ну что можно усмотреть угрожающего в снах? Но в одном они почему-то сходятся. Все касаются его, и в каждом из них чудится нежданная, ни с чем несообразная беда: он выступал на суде — и позабыл заготовленное резюме; поднялся для обращения к суду — и скомкал свою речь: судья в весьма саркастическом тоне его одернул; а когда он выходил из зала — и это всего настойчивее преследовало его, — публика вскочила с мест, насмехаясь и на все лады понося его. Последний сон так расстроил его дорогую женушку, что она рассказала ему о своих вечных кошмарах.

Лицо Спротта было того же свинцово-серого цвета, что и небо над его головой, когда он, одинокий и хмурый, повернул на Леонард-сквер. Сколько бы он ни притворялся, что презирает новейшую психологию, сейчас ему приходилось признать, что подсознательная тревога, терзающая его ненаглядную Кэтрин, — запоздалое эхо давнего дела Мэфри. Гнев вспыхнул в его груди, когда он отдал себе отчет в том, как велико смятение, порожденное злобным кусачим гнусом, прилетевшим из топей прошлого.

Он солгал, сказав начальнику полиции, что просмотрел все документы, касающиеся пресловутого дела. В этом не было нужды: его и вообще-то безошибочная память в данном случае хранила каждую мельчайшую подробность. Да и как бы он мог забыть, даже через пятнадцать лет, о том, что было первым шагом к его нынешнему высокому положению.

Он как сейчас видел перед собою лицо Мэфри, сидевшего на скамье подсудимых, красивое лицо «даго», из тех лиц, которые на свою беду и погибель неизменно любят женщины. О да, он, не стесняясь, постарался обыграть это обстоятельство и многие другие тоже, например, слабость характера, отличавшую подсудимого и заставившую его так смешаться на суде. Что ж тут непозволительного? Разве он не обязан был сделать свою речь максимально впечатляющей, сгладить, где можно, ее недостаточную глубину, подчеркнуть ее силу, короче говоря, выиграть дело?

Тем временем сэр Мэтью дошел до Леонард-сквер — площади с небольшим садиком посередине, где стояли когда-то белые, а теперь сплошь обсиженные голубями статуи именитых горожан былых времен, — и постарался стряхнуть с себя дурное настроение. Оставив в величественном вестибюле клуба пальто и шляпу, он отыскал уголок поукромнее в нижнем зале и заказал чай.

«Шервуд» был клубом с ограниченным доступом, он вербовал своих членов из старейших семейств графства и аристократии Средней Англии. Спротта здесь недолюбливали; он был трижды забаллотирован, прежде чем попал в члены клуба, но все-таки добился своего, и это доставило недюжинное удовлетворение его тщеславию. С тех пор как он понял, что люди завидуют его успеху, у него возникла потребность похваляться своей непопулярностью, гордиться способностью сломить любое сопротивление. Нередко, стоя перед трюмо в мантии, покуда его секретарь Бэрр, человек средних лет с лицом табачно-серого цвета, подобострастно подавал ему парик, он самодовольно улыбался собственным мыслям и замечал:

— Послушайте-ка, в Уортли ведь нет человека, которого ненавидели бы так, как меня.

Однако в этот вечер он в значительной мере утратил свою самоуверенность и всей душой желал, чтобы кто-нибудь из немногочисленных присутствующих подошел к нему, с ним заговорил. Но увы, только несколько сдержанных кивков отметили его появление в зале. В противоположном углу четыре человека играли в бридж, среди них — его коллега, немного ему знакомый, Найгел Грэхем, королевский прокурор. Раз или два они взглянули в его сторону, и в нем немедленно шевельнулось подозрение, что они говорят о деле Мэфри. Нет, нет, так больше продолжаться не может, надо взять себя в руки. Но почему, собственно, Грэхем не узнает его? Он не спеша принялся за чай, время от времени поглядывая на коллегу.

Грэхем, по его мнению, был человек не без странностей, способный на самые неожиданные и нелепые поступки. Сын приходского священника, он еще мальчишкой был принят стипендиатом в Винчестер. Из этой прославленной школы, наложившей свой неповторимый отпечаток на манеры и знания, им усвоенные, Грэхем перешел в Оксфорд. Через год после того, как он получил право адвокатской практики, скончался его отец, оставив ему скромный годовой доход в двести фунтов. Сразу после похорон он уехал за границу и в течение пяти лет вел там кочевую жизнь. Часть этого времени он был домашним учителем у мальчика-австрийца, больного туберкулезом и потому вынужденного жить в Тирольских горах. Затем он странствовал по Европе, большей частью пешком, с вещевым мешком за плечами, живя зимою среди гор Юры, а летом в Доломитах, Он любил бродить по горам и однажды умудрился за один день покрыть расстояние в пятьдесят две мили от Мерана до Инсбрука.

Естественно, что эта внешне бесцельная жизнь внушала опасения его друзьям, но уже через год Грэхем вернулся в Уортли, по-видимому, здоровый духом и телом, и с полнейшей невозмутимостью, словно никогда и не уезжал, приступил к выполнению своих профессиональных обязанностей. Мало-помалу он сколотил себе практику, если и не очень обширную, то, во всяком случае, незаурядную. Поговаривали, что он обязан ей своими манерами и наружностью. Высокий, стройный, с темными, огненными глазами на правильном и бледном лице, он был неизменно благовоспитан и сдержан. Но под этой корректной внешностью жила горячая и неподкупная целеустремленность, на ней зиждился его внутренний мир, и она же снискала ему доброе имя. Фанатически честный, он был окружен плотной атмосферой неприступности, которая всегда сбивала с толку и тревожила сэра Мэтью.

Ему отлично помнилось, например, как однажды, во время званого обеда у него на Гров-Квэдрант, он, зная, что Грэхем любит искусство, но прежде всего желая похвалиться, увел его от остальных гостей — показать своего Констебла. Грэхем держался весьма учтиво, но хозяин чувствовал себя оскорбленным равнодушием этого чудака к его сокровищам, точно это были подделки. Наконец он не выдержал и воскликнул:

— Ну что, старина, как настоящий знаток, вы, наверно, завидуете мне?!

— Нет, почему же… Я ведь могу видеть такие же картины, стоит мне пройти через парк в Городскую галерею.

— Но, черт возьми, это совсем… — разозлился Спротт. — В галерее это же не ваши картины.

— Разве? — Грэхем еще шире улыбнулся, повергнув сэра Мэтью в необъяснимое беспокойство. — Разве величайшие шедевры живописи не принадлежат нам всем?

Кровь бросилась в лицо Спротта при воспоминании об этом оскорбительном ответе. Меж тем игроки закончили партию в бридж, и что-то на беду толкнуло Спротта окликнуть Грэхема.

Тот слегка заколебался, но все же подошел к столику Спротта.

— Выпейте со мной чашку чаю, — с притворным радушием предложил Спротт. — Я здесь один.

— Я уже пил чай, — вежливо улыбаясь, отвечал Грэхем.

— Тогда посидите минутку просто так. Мы с вами редко видимся.

Все с тою же учтивой, но неодобрительной улыбкой Грэхем присел на ручку пустующего кресла с другой стороны стола.

— Вот и отлично, — сказал сэр Мэтью, с показным аппетитом отправляя в рот ломтик поджаренного хлеба. — Я ведь, да будет вам известно, не кусаюсь. Вопреки тому, что обо мне говорят здесь, в клубе.

— Уверяю вас, — слегка удивленно, но вполне спокойно заметил Грэхем, — насколько мне известно…

Спротт засмеялся негромко и все-таки громче, чем ему хотелось.

— Разве минуту назад вы не судачили обо мне вместе с вашими партнерами? Старого воробья на мякине не проведешь. — Спротт знал, что говорит лишнее, но что-то не позволяло ему остановиться. — Я недаром все эти годы упражнялся в логических умозаключениях.

Он умолк, взял в руки чашку и отпил чаю.

— Видите ли, Грэхем, человек не может достигнуть того положения, которого достиг я, без того, чтоб у его дверей не теснилась толпа клеветников, выжидая случая крикнуть: «Волк!», и достаточно какого-нибудь недоумка, вроде Джорджа Берли, чтобы подать им знак. Разве я не прав?

— Я видел только краткий отчет в «Курьере», — медленно проговорил Грэхем, — и не придал ему значения.

— Это же просто наглая и беззастенчивая погоня за рекламой. Никто понятия не имел о том, что произойдет, покуда не поднялся Берли. Министр был в ярости. В этот же вечер у одного из Данкастеров состоялся раут. Жена Берли была там и заявила во всеуслышание: «Я всегда знала, что Джордж дурак. Но думала, что у него достанет ума не разрывать эту навозную кучу. В жизни не слыхивала о таком идиотизме! Говорят, что его кандидатуру не выставят на выборах».

Молчание. Грэхем по-прежнему смотрит в пол. Наконец он сказал:

— Возможно, что Берли действовал из наилучших побуждений. Так или иначе, но, думаете, лучше быть дураком, чем мошенником? — Он взглянул на часы. — Прошу прощения, я должен идти. — Он поднялся и с учтивым поклоном направился к двери.

Спротт, с потемневшим лицом, налил себе еще чашку чаю, но ощутил только вкус горечи во рту. Разговор не принес ему удовлетворения, а в поспешном уходе Грэхема он усмотрел лишь новое оскорбление. Лицо его стало жестким, гнев и возмущение обуяли его. Но разве в прошлом он не справлялся с куда большими трудностями, не подавлял в самом зачатке и более злые умыслы?

При воспоминании о своих триумфах он инстинктивно расправил плечи, нижняя губа выпятилась, нечто от его «судейского» обличья проступило в нем. Как досадно, что на мгновение им овладела слабость. Неужели его огонь угасает? Может ли быть, что он спасует теперь, уже на пороге парламента, когда до величия рукой подать… Нет, тысячу раз нет.

Преисполненный решимости и твердости, он вышел из клуба. Швейцар, распахнувший перед ним дверь, добродушно пробормотал что-то насчет погоды. Спротт с нарочитой невежливостью ничего ему не ответил. Он сел в такси и коротко приказал шоферу везти себя в Гров-Квэдрант.

Он отпер дверь и удивился: жена быстрым шагом шла ему навстречу через холл. Она его поцеловала, помогла ему снять пальто.

— Мэтью, дорогой мой, в библиотеке тебя дожидается какой-то молодой человек. Не поговоришь ли ты с ним до обеда?

Он поднял брови. Злой укор уже вертелся у него на языке. Позволить кому бы то ни было вторгнуться в его дом — значило нарушить запрет. Но он обожал жену и потому смолчал. Только склонил голову и прошел в библиотеку.

Глава XXVIII

Она была очень хороша, эта библиотека, с пушистым ковром кремового цвета, множеством книг и прекрасными гравюрами на стенах. Недвижный, как изваяние, Пол дожидался там уже более десяти минут. Жена сэра Мэтью, красивая женщина лет сорока, несколько бледная и хрупкая, в мягком сером платье, сама провела его сюда. Он понял, что она принимает его за кого-то из подчиненных своего мужа.

— Надеюсь, вы не принесли еще работы для сэра Мэтью, — проговорила она со своей тихой улыбкой.

Затем предложила ему рюмку ликера и печенье, а когда он отказался, снова улыбнулась и вышла из комнаты.

В библиотеке было очень уютно. Минуту спустя наверху раздались звуки рояля. Кто-то играл седьмой прелюд Шопена, медленно, с ошибками. Это, безусловно, не была игра взрослого человека. Вскоре до его слуха донесся смех и ребячьи голоса. Музыка жестоко бередила душу Пола. Он думал о хозяине этого прекрасного дома, о его прелестной жене и смеющихся дочерях. И о другом — брошенном в сырой каменный мешок. Полу становилось невмоготу сидеть и ждать. Но вот подъехала машина. Он знал, что это Спротт, и сел еще прямее. Он готов встретиться с ним лицом к лицу. Парадная дверь отворилась и снова захлопнулась. В холле раздались голоса. Через минуту приоткрылась дверь библиотеки.

Пол сидел не шевелясь, когда вошел сэр Мэтью. Взглянул на вошедшего, но не сказал ни слова. Секунду-другую царила мертвая тишина. Спротт надулся, точно индюк.

— Как объяснить ваше вторжений? — Он был вне себя от гнева. Но не только гнев, что-то еще промелькнуло в его глазах. Пол сразу понял, что Спротт узнал его. — Вы не имели права приходить сюда. Здесь мой дом, а не моя канцелярия.

Это замечание все раскрыло Полу. «Этот человек не имеет права требовать обвинительных приговоров», — подумал он.

Кристальная ясность воцарилась в его мыслях. И он медленно проговорил:

— Вопрос, который так долго ждал разрешения, не может не стать неотложным.

Вены набухли на лбу того, кому он это сказал. Спротт не пытался приблизиться к Полу и продолжал стоять в дверях. Но вот он облекся в обычное свое достоинство, как актер, вошел в давно заученную роль.

— Не стану отрицать, что еще несколько месяцев назад меня поставили в известность о том, что вы существуете и чем занимаетесь в этом городе. Вы — сын человека, отбывающего пожизненное заключение, и вы прилагаете все усилия, чтобы навести тень на дело, слушавшееся пятнадцать лет назад.

— Это дело до конца не выяснено, — возразил Пол. — Теперь выявлены новые обстоятельства, и они должны быть рассмотрены.

На мгновение гнев с такой силою овладел сэром Мэтью, что оттеснил шевельнувшееся было сомнение.

— Не сходите с ума, — сказал он. — Через пятнадцать лет это было бы противозаконно. Вы своим чертовым приставанием добились того, что петиция о пересмотре была передана министру внутренних дел и он ответил на нее категорическим отказом.

— Но у вас нет права отказывать, — возразил Пол. — Вы были обвинителем в этом деле. Ваша прямая обязанность проследить, чтобы справедливость была восстановлена. Вы сами сочли бы необходимым принять известные меры, если были бы убеждены в невиновности моего отца.

— Но я в ней отнюдь не убежден! — почти прокричал Спротт.

— Если вы выслушаете новые данные — вы убедитесь. Самое малое, что вы обязаны сделать, это подвергнуть официальному разбору новые факты.

Ярость, душившая Спротта, перехватила ему горло. Лицо его налилось кровью. Но усилием воли он овладел собой. И заговорил убийственно холодным тоном.

— Я действительно должен просить вас уйти. Вы сами не понимаете, о чем хлопочете… Существуют определенные технические трудности, нелегко привести в действие сложную машину закона, да и последствия тут могут быть самые неожиданные. Вы, как малый ребенок, хотите разрушить огромное здание только потому, что вам померещилось, будто в фундаменте плохо положен один кирпич.

— Если фундамент подгнил, здание неминуемо рухнет.

Сэр Мэтью не удостоил Пола ответа. Губы его растянулись в зловещей улыбке. Но в маленьких глазах, когда он, вытянув шею, искоса смотрел на Пола, тот снова прочел тяжелое предчувствие, снова увидел неприметную трещину и понял наконец: именно потому, что Спротту нужно во что бы то ни стало скрыть этот изъян, он никогда и ни при каких обстоятельствах не согласится на пересмотр дела. И все же… он, Пол, обязан напомнить ему еще об одной, последней возможности.

— Если приговоренный к пожизненному заключению уже отсидел в тюрьме пятнадцать лет… разве по-человечески… нельзя сократить ему срок наказания?

Выпученные, налившиеся кровью глаза сэра Мэтью все еще были устремлены на Пола.

— Министр внутренних дел уже высказался по этому поводу, — отрезал он.

— Но не вы, — задыхающимся голосом настаивал Пол. — Ваше слово, сказанное в соответствующих инстанциях, возымеет решающее действие. Одно только слово… намек на возникшие в последнее время сомнения…

Сэр Мэтью покачал головой — беспощадно и бесповоротно снимал он с себя всякую ответственность.

По-прежнему стоя спиной к двери, он толкнул ее рукой и открыл.

— Уйдете вы наконец? — Застывшая усмешка и сейчас искажала его лицо. — Или я должен приказать вас вывести?

Полу раз и навсегда уяснилась тщетность его попытки. Ничего этот человек не сделает, даже слова о прощении не скажет. Замкнувшись в своей гордости, он знать не знал ни о чем, кроме своего достоинства, своего положения в обществе, своего будущего. Любой ценою все это должно быть сохранено.

Слепая ярость охватила Пола, ярость и безрассудное отчаяние затуманили его разум. Кэслз был прав! Его отец, Суон, он сам, каждый, кто попадался на пути Спротта — всех сметала ненасытная гордость этого человека. Теперь остается только одно. Он поднялся. Ноги и руки у него были, как чужие. Он двинулся по направлению к дородному человеку, там, у дверей.

— В последний раз… — невнятно проговорил Пол. Ему трудно было дышать.

— Нет!

Руку Пол держал в кармане и все время, пока он говорил, его рука сжимала револьвер. Он уже не был холодным на ощупь… Жар человеческой руки согрел его… Револьвер стал как бы частью тела Пола. Его палец уже лег на курок, он ощущал тугую пружину.

Даже вынимать револьвер из кармана не надо, он и так направлен на Спротта, ничего не подозревающего актера, лжеца. Вот он стоит, не глядя на Пола, исполненный непреклонного чувства собственного достоинства. Пол уже почти рядом с ним, какие-нибудь два фута разделяют их. Он замечает, как округло выпячивается раскормленный живот Спротта. Прямо в него направлен револьвер. Ни малейшего страха Пол не испытывает. Он закрывает глаза, тело его напряжено, губы полуоткрыты, словно в экстазе, словно все его существо объято пламенем неодолимого физического желания.

И вдруг конвульсивная дрожь сотрясла его тело, режущая боль возрождения. В муках пришел он в себя, разум его просветлел. «Я этого не сделал, — думал он, словно вдруг прозрев. — Не сделал». Они объявили убийцей его отца. Они и из него, видно, хотят сделать убийцу. Его пальцы, сжимавшие револьвер, разжались. Пол открыл глаза, устремил невидящий взгляд на Спротта. Он задыхался, как после стремительного бега. Не мог выговорить ни слова. Но когда взгляд Пола встретился с глазами врага, еле заметная улыбка затрепетала у него на губах и все его лицо засветилось странным светом. Покуда помертвевший Спротт в изумлении смотрел на Пола, он, едва не задев его, прошел к двери и вышел из дому.

На улице в прохладной тьме, под звездным небом, слезы так и брызнули у него из глаз. Тихим торжествующим голосом он проговорил:

— Я этого не сделал. Господи, благодарю тебя, я этого не сделал.