Вычеркнутый из жизни. Северный свет Кронин Арчибальд

Глава II

Пол вышел из дома Спротта и вслепую побрел по затихшим улицам. Ночь была холодной и ясной, дул пронзительный ветер, и легкое дыхание мороза уже чувствовалось в воздухе. Несмотря на то, что Пол совсем обессилел, одна мысль прочно засела в его мозгу. Очутившись наконец возле канала, он вытащил из кармана револьвер и со вздохом облегчения далеко швырнул его в маслянистые воды. Глухой всплеск отдался у него в ушах. Тупо смотрел он, как а лунном свете расходятся и убывают темные круги. И лишь когда исчезла последняя рябь, повернулся и пошел прочь.

В это самое мгновение часы на Уэйр-стрит пробили одиннадцать.

Их гулкий бой почти совсем отрезвил его, и вдруг, несмотря на сумятицу в мыслях и смертельную усталость, он понял, что в кармане у него нет ни гроша, и стал раздумывать, где провести ночь. Мало-помалу ему стало ясно, что есть лишь одна возможность — та, которой пуще всего страшился Джерри и другие обитатели ночлежки. Он должен выспаться. А в городе было место, известное под названием Арки, — единственный, не считая кладбища, уголок, где в силу какого-то неписаного закона бездомные могли спокойно «отсыпаться». Пол медленно побрел по направлению к злосчастным Аркам, сознавая, что рухнул последний шаткий оплот его респектабельности. Теперь он уже по ту сторону рубежа.

Поблизости от Арок — двух темных выемок между опорами железнодорожного моста, по которому шли поезда в Среднюю Англию, — находился канал. Когда Пол добрался туда, оказалось, что нашлись и другие горемыки, которые уже устроились там на ночлег. Подняв воротник пальто и засунув руки в карманы, Пол уселся в сыром сумраке подле круглого железного столба. Холод пронизывал его до костей. Силясь побороть дрожь, он закрыл глаза и тревожно, урывками, продремал всю ночь. В угрюмой серой дымке настал рассвет, и поезд прогрохотал по мосту над головами бездомных. Скорчившийся, продрогший, Пол едва поднялся на ноги и, спотыкаясь, сделал несколько шагов. Его мутило, желудок настойчиво и болезненно требовал пищи, но у него не было денег даже на грошовую булочку. Инстинктивно он пошел в сторону «Лэйнзской рекламной компании», но, наткнувшись на закрытые ворота, повернул к вокзалу на Леонард-сквер. Проторчав весь день у подъездных путей и наслушавшись ругани и поношений профессиональных носильщиков, он заработал десять пенсов. На ужин и на ночлег этого было недостаточно. В ближайшем рабочем кафе он заказал колбасу с толченой картошкой — отвратительно приготовленное жирное месиво. Оно камнем легло у него в желудке, вызвав острую спазматическую боль. С трудом волоча ноги, он отправился обратно под Арки.

На следующее утро хлынул проливной дождь. Опять идти на вокзал Пол был не в состоянии; он бродил по улицам, ища где бы укрыться от ливня. Он смертельно устал, но в этом большом городе ему негде было присесть, разве что на мостовой. Под конец он набрел на бильярдное заведение и там, наверху, в насквозь прокуренном зале, освещенном зеленоватым светом ламп, нашел пристанище. Правда, только временное. После того как он вяло пронаблюдал несколько партий, не выказывая поползновения сыграть, к нему подошел служитель и попросил покинуть заведение.

Очутившись снова на улице, Пол помнил лишь одно: одно двигаться. Для чего, собственно, — об этом он не думал.

Под вечер он оказался у отводного канала, черного и мрачного, с небольшими фабриками и кирпичными заводами по берегам. Пола окликнули с какой-то баржи и попросили подержать канат, пока команда управится с механизмом примитивного шлюза. На барже возле кабины стояла немолодая женщина с приветливым лицом и жарила на печке яичницу с беконом. Возможно, она догадалась о положении Пола. Когда он отпустил канат и баржа медленно двинулась дальше, она протянула ему ломоть хлеба с большим куском горячего бекона.

Это материнское участие и исполненный жалости взгляд, который она бросила на него, болью отозвались в душе Пола; внезапно его охватило желание вернуться домой, вернуться к нормальной жизни добропорядочного человека. Но он тут же поборол этот порыв. Никогда он не отступится, никогда и ни за что! Насквозь промокший, он двинулся обратно в город, к Аркам.

Для Пола наступила пора, такая сумрачная и тяжкая, что время от времени, когда сквозь эту муть до его сознания доходило, в каком положении он находится, он содрогался и растерянно спрашивал себя, неужели это так. Полностью завися от случайно заработанных грошей, он иногда целыми днями сидел без пищи. Память порою изменяла ему, и тогда он ходил как потерянный. В этом лунатическом состоянии он не помнил, кто он, а вспомнив, испытывал безрассудное желание остановить прохожих и доказать им, что он — это он. Иногда же он видел не людей, а только их расплывчатые очертания и, натолкнувшись на кого-нибудь, долго бормотал извинения. В этом бреду он не мог отделаться от ощущения — и это был скорее мираж, чем уверенность, — что за ним следят. Все время ему виделось лицо сержанта Джаппа, наблюдавшего за ним из какого-нибудь темного угла. Джапп не сводил с него глаз и ждал, тупо и враждебно ждал неотвратимого конца. И с трудом шевеля мозгами, Пол удивлялся, почему он еще не арестован. Платье его было грязно, башмаки промокли, он уже давно не брился. Нестриженые волосы доходили до воротника, глаза смотрели тупо, без всякого выражения. Время от времени он недоуменно спрашивал себя, неужели можно умереть с голоду в этом большом процветающем городе.

Существует, конечно, благотворительность, и, вконец сломленный, забыв о гордости, он прибег к этому последнему средству. Однажды, уже в сумерках, поплелся он в восточный угол Хлебного рынка. Там, в маленьком закоулке между трамвайных путей, стоял обыкновенный вагончик, вернее, фургон на колесах, с жестяною трубой и откидным оконцем, вокруг которого уже толпился голодный люд. Ровно в пять часов откидное окно было превращено в прилавок, за ним виднелось вполне современное кухонное оборудование. Человек в белом фартуке выдавал каждому по очереди миску супу и ломоть хлеба, пропитанный жиром. Когда и Пол наконец получил свою порцию, горячий суп разжег животворный огонь в его жилах. Он с жадностью проглотил хлеб и молча удалился.

В окружающем мраке, в этой ненужной, но неистовой борьбе за то, чтобы выжить, благотворительная столовка сделалась единственной целью, так сказать, фокусом его существования. Каждый вечер, в хорошую и дурную погоду, он молча присоединялся к стоявшей в ожидании веренице людей. Они не разговаривали друг с другом — они просто ждали. И, покончив с пищей, так же молча расходились, исчезали в темноте.

Приблизительно через неделю, а именно в среду вечером, к служителю в белом фартуке присоединился человек лет пятидесяти, высокий, прямой, весь в черном, почти пасторского обличья, с темными глазами и со слабой, впрочем, доброй, улыбкой. Пол тотчас узнал в нем Еноха Освальда и только тут понял, что все это время ходил в «Столовую Серебряного Короля». И в самом деле, когда мистер Освальд снял черную шляпу с широкими полями, его волосы в свете керосиновых фонарей блеснули серебряной белизной, заслужившей ему прозвище Серебряного Короля, хорошо знакомое всем нищим и бездомным, пользовавшимся его благодеяниями.

С обнаженной головой, с неизменной улыбкой, рассеянной и приветливой, он медленно проходил вдоль ряда своих нахлебников, на секунду останавливался перед каждым и, не глядя в лицо, молча вкладывал в руку бедняка блестящий, новенький шиллинг. Когда Освальд приблизился, Пол, хоть и не поднимал головы, но почувствовал это по внезапно охватившему его волнению. В первую минуту он не испытывал ничего, кроме благодарности. Но затем им овладело другое чувство, порожденное безнадежностью его положения, — глубокое и страстное желание заручиться поддержкой этого истинно доброго человека: раз он всей душой стремится протянуть руку помощи самым несчастным и отверженным, то уж, конечно, не откажется помочь и ему. Преданный Кэслзом, ввергнутый в трясину людского вероломства, загнанный и всеми покинутый, он — видит Бог! — нуждался в такой помощи и поддержке!

Желание заговорить, открыть душу, рассказать о трагическом положении, в какое он попал, властно завладело Полом. «Какой случай!» — думал Пол, замирая. За долгие часы мучительных раздумий он пришел к выводу, что одна только Бэрт может раскрыть Тайну убийства. Бэрт все знала — это не подлежало сомнению. И она — здесь, недалеко, живая, реальная, а все остальное — мираж, тени, затерянные во мраке лет. И вот сейчас рядом с ним стоит человек, который в силу своего общественного положения и влияния может скорее, чем кто-либо другой, заставить заговорить эту несчастную. И, конечно же, в том, что он, Пол, так низко пал, — а потому и произошла эта встреча, — было своего рода предопределение, так сказать, перст судьбы.

Внезапно у него потемнело в глазах. Слишком велико было напряжение для его ослабевших, истерзанных нервов. Спазма сдавила ему гортань, слова замерли на языке, он даже губ не мог разжать. Когда головокружение прошло, благотворитель уже исчез. Пол проклинал себя за злополучную слабость. Пойти на дом к Освальду он, конечно, не посмеет. Но служитель сказал ему, что «босс» приходит сюда каждую среду под вечер, и Пол, как он ни был убит и расстроен, сообразил, что упущенный случай вновь представится ему на следующей неделе. Серебряная монета, оставшаяся у него в руке, казалась ему талисманом.

Нелегко было прожить последующие дни. К концу недели сильно похолодало. Туманы поднимались с болот и душной мглой нависали над городом. В этих непроходящих угрюмых сумерках воздух был пропитан сернистыми испарениями. У Пола появился сухой, лающий кашель. В минуты, когда сознание его прояснялось, он начинал понимать, что дальше так продолжаться не может.

Но затем настала среда, и в нем ожили надежды. Он раньше времени отправился на Хлебный рынок и занял место среди пришедших первыми столовников. Тьма надвинулась мгновенно. Зажглись керосиновые фонари, откидное окно открылось. Дожидаясь, когда начнут выдавать пищу, Пол внезапно почувствовал, что кто-то стоит подле него. Но нет, это был не Серебряный Король: Пол не ощутил живительного волнения. Помедлив секунду, он поднял голову и увидел рядом с собою Лену Андерсен.

Глава III

Да, это Пол! Он действительно рядом с ней, но так изменился, что у Лены слезы выступили на глазах.

— Ах, Пол, это вы? — Она сделала вид, что встретила его случайно.

Бледный как смерть, он отвел глаза и ничего не ответил.

— Какая неожиданность! — запинаясь, продолжала Лена. — Давайте пройдемся немножко.

Помолчав, он сказал:

— Я должен подождать здесь.

— Чего же?

Он знал, что она не поймет, если он и скажет ей. И вяло ответил:

— Дело в том, что я получаю здесь ужин. Если я выйду из очереди, мне его не видать.

Безразличие, с каким он сделал это признание, вновь больно резануло Лену. Она сказала:

— Я сейчас иду домой. Пойдемте ко мне ужинать.

Он устало взглянул на нее. В ее глазах он прочел такое участие, что на сердце у него стало еще тяжелее.

— Ни к чему вам знаться со мной, — пробормотал он.

Она продолжала смотреть на него в упор.

— Пойдемте, Пол, прошу вас…

Он колебался, раздираемый на части своей слабостью и твердым решением дождаться Серебряного Короля. Опять он почувствовал дурноту. Взглянув на свои обтрепанные брюки и продранные башмаки, он пробормотал наконец:

— Не могу я в таком виде идти с вами по улицам. Оставьте меня сейчас… Я должен пробыть здесь еще с полчаса. Потом я приду к вам.

— Вы обещаете? — Дыхание ее участилось.

Пол кивнул. Лена еще раз с тревогой взглянула на него, затем медленно повернулась и ушла.

Он стоял понуро и даже не посмотрел ей вслед, и все-таки ее неожиданное появление среди моря безымянных, неведомых лиц влило в него новую надежду: кто знает, может быть, под конец все еще обернется к лучшему…

Пошел дождь, косой, безжалостный дождь английской зимы. Пол инстинктивно поднял воротник пиджака и, когда началась раздача супа и хлеба, осторожно протиснулся вперед: вот-вот должен появиться Енох Освальд.

Но, видимо, Серебряный Король где-то задержался и, когда Пол дошел до вагона-кухни, его все еще не было. На грани отчаяния, Пол вглядывался во все подходы к рынку. Наконец, обернувшись к служителю, заметил:

— Сегодня босс что-то запаздывает.

— А он уже теперь и не придет. Разве что завтра, — ответил тот, с размаху ставя на прилавок поднос с полными до краев мисками. — Следующий!

Какое горькое разочарование! Пол возлагал такие надежды на эту встречу, что даже столь малая отсрочка расстроила его. Стоявшие сзади напирали, подталкивая его. Он не взял ни супа, ни хлеба. Несколько секунд он стоял неподвижно, затем, бросив нерешительный взгляд на часы на крытом рынке, тупо побрел прочь, с трудом волоча ноги по склизкой мостовой.

Но Лена не ушла домой, она укрылась в подъезде на другой стороне улицы и, когда Пол свернул с Рыночной площади, нагнала его.

— Пойдемте, Пол.

— Если стать на принципиальную точку зрения, — пробормотал он, — вернее, перенестись в сферу чистой логики… Нет, я что-то ничего не понимаю…

Теперь она уже не на шутку встревожилась. Нерешительности ее как не бывало. Она взяла его под руку и потянула за собой. И Пол покорно побрел. За всю дорогу до Уэйр-плейс он не проронил ни слова, но Лена заметила, что губы его шевелятся, словно он говорит сам с собой. Раз или два он оглянулся через плечо.

Когда они вошли в дом и стали подниматься по лестнице, Лена еще больше побледнела, но держалась решительно.

На площадке перед дверью гостиной она обернулась к нему.

— Сейчас будет ужин. — Хотя внутри у нее все дрожало, внешне она была спокойна. — Только сначала вам нужно переодеться.

Она провела его в ванную комнату, открыла горячую воду, принесла мыло, полотенце, его собственный бритвенный прибор, белье и одежду. Пристально и удивленно смотрел он на эти вещи.

— Чье это?

— Ваше, — поспешно ответила Лена. — Только сейчас ни о чем меня не спрашивайте. Приводите себя скорее в порядок.

Покуда он мылся, она разожгла камин в гостиной, прошла в маленькую кухоньку, поставила на плиту две кастрюли и начала собирать на стол. Когда он вошел, выбритый, в фланелевых брюках и рубашке с отложным воротничком, ее приготовления были почти закончены. Молча она придвинула стул к столу, жестом пригласила его сесть и поставила перед ним чашку бульона.

Он взял ее обеими руками и только тогда заметил ложку на скатерти, возле своего места; он погрузил ее в густой отвар и дрожащей рукою поднес ко рту. Когда в чашке ничего не осталось, Лена поставила перед ним тарелку с тушеным мясом. Он ел молча и сосредоточению, не замечая, что она наблюдает за ним. Он был страшно худ, но куда более тяжелое впечатление производила мертвенная неподвижность его лица. Покончив наконец с едой, он вздохнул, поднял голову и тихо сказал:

— Я давно уже так не ел, очень давно.

— Вы лучше себя чувствуете? — спросила Лена, вставая, чтобы скрыть слезы, непрошенно навернувшиеся на глаза.

— Гораздо лучше.

И он поднялся, словно собираясь уходить; казалось, навязчивая идея — идти, идти — владела им…

Лена живо пододвинула его стул к камину. Когда он понял, что это для него, он сел, крепко сжал руки и уставился в огонь. Время от времени взгляд его с каким-то робким удивлением скользил по комнате, впитывая в себя уют этих четырех стен.

Убирая со стола, Лена все время наблюдала за ним, и лицо ее вдруг приняло решительное выражение. Конечно, в отсутствие хозяйки дома крайне трудно решить такой вопрос, но это ее не остановит. Она кончила мыть посуду, опустила закатанные рукава и вышла. Через десять минут она вернулась. Пол все еще сидел неподвижно, уставившись на огонь.

Внезапно почувствовав ее присутствие, Пол вздрогнул, вскочил на ноги.

— Мне пора уходить.

— Куда?

— К себе в отель.

— А где он?

Он попытался выдавить улыбку, но мускулы лица почему-то не послушались. Плечи его опустились, голова склонилась на грудь.

— Вы хотите знать где? Под Арками. Если туда не придешь вовремя, останешься без крова. — Короткий смешок потряс его. — Признаться, неприятное ощущение, когда струи дождя текут у тебя по спине.

— Нет, — объявила Лена. — Вы туда не пойдете.

— Но я должен идти. — Теперь он заговорил с горячностью. — Неужели вы не понимаете? Не могу же я всю ночь гранить мостовую? Дайте мне мое пальто! Если я прозеваю свою место, где, спрашивается, я буду спать?

— Здесь, — отвечала Лена. — Здесь вы будете спать. Я вам постелю на половине миссис Хэнли. У нее там есть свободная комната. И чем скорее вы ляжете в постель, тем лучше.

Она круто повернулась, повела его на площадку и распахнула дверь в комнату, где все уже было для него приготовлено. Красные шторы были спущены, лампа зажжена, в камине теплился газовый огонек, с удобной кровати было снято покрывало.

Пол медленно протер глаза тыльной стороной руки, словно не в силах осмыслить, что это животворное тепло — для него.

— Подумать только, — ошеломленно и даже торжественно проговорил он, — ужин… и кровать. Какими словами выразить…

— Ах, Пол, — взмолилась Лена (голос у нее дрожал), — не надо сейчас говорить… Ложитесь, отдохните.

— Хорошо, — согласился он. — Это и вправду будет… отдых.

Пока они стояли в дверях, внезапный порыв ветра струями дождя ударил в окна. Пол вздрогнул и чуть не расплакался, как дитя, при мысли о том, какая сырость и холод ждали его на улице. Отвернувшись, чтобы Лена не заметила судороги, пробежавшей по его лицу, он вошел в комнату и закрыл за собою дверь.

Глава IV

В комнате было уже светло, когда Пол проснулся. Несколько минут он лежал не шевелясь, стараясь понять, где он и что с ним, затем, услышав шаги за дверью, встал, быстро оделся и вышел в кухню. Лена уже приготовила завтрак и накрывала на стол. При его появлении она смешалась, краска густой волной залила ее лицо и шею. Она почти не спала эту ночь, думая о Поле, который наконец-то был так близко от нее, и в то же время упрекала себя за вольность, которую себе позволила в отсутствие хозяйки. И все же, как ни затруднительно было ее положение, интуитивно она чувствовала, что любой ценой должна удержать Пола здесь, вдали от улицы, ну хотя бы до возвращения миссис Хэнли. Она налила кофе, поставила перед ним яйцо и поджаренный хлеб и смотрела, как он ест. Он был молчалив, и она тоже считала уместнее не тратить лишних слов. Позавтракав, Лена без дальнейших разговоров, словно его пребывание здесь было чем-то само собой разумеющимся, ушла в «Бонанзу».

После ухода Лены Пол вернулся в свою комнату и, охваченный бесконечной усталостью, пробыл там почти всё утро. Наконец-то после стольких мытарств у него появилась крыша над головой, позволявшая на какое-то время чувствовать себя в безопасности, и он принялся размышлять.

Очутившись вне злополучных Арок, прилично одетый, сытый, он почувствовал, что мужество возвращается к нему, мозг его работал яснее, и он решил, что должен в конце концов собраться с духом и пойти к мистеру Освальду на дом.

Ровно в четыре часа он вышел на улицу. До холма Бримлок путь был неблизкий, и ему пришлось несколько раз присаживаться на скамейку, пока он шел через парк. И все-таки приблизительно через час он уже добрался до мест, которых так долго избегал.

Намереваясь пересечь Бримлокский проспект, он столкнулся на углу с человеком, который в начинавшихся сумерках с любопытством поглядел на него, прошел мимо, потом вдруг остановился, повернул и зашагал обратно. То был Джек, официант из кабачка «Королевский дуб».

— Никак, это вы! — не без удивления воскликнул Джек. И добавил: — У меня есть кое-что для вас.

Его слова не вывели Пола из апатии. Он стоял и вяло смотрел, как тот рылся в своем потертом бумажнике.

— Ага, вот оно! — воскликнул Джек. — Я его таскаю с собой уже добрых две недели. Луиза Бэрт просила передать вам это письмо.

Тусклый взгляд Пола остановился на грязном конверте, который Джек достал из бумажника, и кровь вдруг быстрее побежала по его жилам. Он протянул руку и взял письмо. Теперь Джек с еще большим любопытством смотрел на него.

— Нельзя сказать, чтобы вы часто к нам заглядывали.

— Да, — отвечал Пол. — Не часто.

— Плохи дела, а?

— Да нет, все в порядке. — Пол говорил машинально, не сводя глаз с конверта, и странное предчувствие вдруг шевельнулось в нем.

Наступило молчание. Джек переминался с ноги на ногу.

— Ладно, — сказал он наконец, — мне пора. Всего наилучшего.

Он опять бросил испытующий взгляд на Пола, пожал плечами и зашагал вниз по улице.

Когда он скрылся из виду, Пол еще некоторое время постоял неподвижно в унылых сумерках. Несколько раз он провел языком по пересохшим губам. Потом, зажав в руке измятое письмо, торопливо пошел к ближайшему фонарю и вскрыл конверт. В неровном свете фонаря он прочитал:

«Дорогой мистер красавчик!

Ты, видно, хотел из меня дуру сделать, мне теперь на тебя глаза раскрыли, так вот я тебя извещаю, заруби себе это на носу, что я выхожу замуж, по-правдашнему, в церкви, и не нуждаюсь больше в твоих ухаживаниях и в том, чего ты мне наобещал, благородный такой сэр. Мистер Освальд об нас позаботился и устроил, что мы с мужем в том месяце поедем в Новую Зеландию, точь-в-точь как он сделал и для моего друга Эда Коллинза, который был здесь до меня, я его, понятное дело, разыщу, когда приеду. Так что я теперь жить буду в новой стране, в довольстве и в роскоши. Воображаю, до чего ты разозлишься!

Твоя Луиза Бэрт.

Ты меня ни разу не надул. Мне тебя жалко».

Разочарованный Пол медленно оторвал взор от письма. В конце концов все оказалось сущей ерундой. И тем не менее странные мысли зароились в его мозгу. Полу казалось, что он парит в сумеречном свете между иллюзией и действительностью. Улица, мягко покачиваясь, уплывала куда-то вдаль. В ушах у него гудело и жужжало. И тут, словно дух его, спавший последнее время, отдохнув, снова набрался сил, все вокруг залил яркий свет. Завеса медленно раздвинулась.

Приподняв одно плечо, протянув руку к колеблемому ветром огоньку, Пол стоял и перечитывал письмо, злобное, дурацкое, насквозь пропитанное дешевым тщеславием обиженного судьбою существа. И одна фраза — насущно важная, исполненная страшного значения — выступала из него, словно начертанная огненными литерами: «…моего друга Эда Коллинза… здесь до меня…» Лицо Пола в полутьме улицы окаменело, застыло. Но глаза его сверкали, и жилки на висках учащенно бились.

Как же он раньше не подумал об этом? Хотя мозг его продолжал лихорадочно работать, он пытался успокоиться, пытался собрать воедино обрывки смутных мыслей.

Луиза Бэрт двенадцать лет прослужила у Освальдов — факт сам по себе хоть и примечательный, однако ничего не доказывающий. Но этот же факт становится исключительно важным, если сопоставить его с тем, что вместе с Бэрт в доме Освальдов работал Эдвард Коллинз.

Да, да, как же случилось, что оба главных свидетеля по делу Мэфри оказались на службе в семье Освальдов? Возможно, все объясняется филантропией. Но своеобразное все-таки добросердечие у этих Освальдов: женить своих слуг, а затем сплавлять их на край света.

Нервы Пола были натянуты до предела, и его внутреннему взору вдруг представился Енох Освальд — высокий, с массивной головой, ушедшей в высокие, угловатые плечи, с темными глазами, благожелательно смотрящими из-под седых бровей. Неужели этот добрый человек может быть каким-либо образом причастен к делу Мэфри?

Почему так случилось, Пол сам не знал, но в этот миг он весь был поглощен одним из ряда вон выходящим воспоминанием — о голосе человека, разговаривавшего с Альбертом Прасти на темной лестничной площадке в тот день после снежной бури, о голосе хозяина Эшоу-террейс.

Как луч света среди тьмы, поразила Пола новая мысль. Он выпрямился, волнение его возрастало. Сегодня четверг — день, когда табачная лавка закрывается рано; значит, Прасти почти наверняка дома. Сейчас около пяти часов. Пол инстинктивно расправил плечи и, не обращая внимания на дождь, двинулся в путь.

Глава V

Двадцать минут спустя Пол уже стучал в дверь на втором этаже дома номер пятьдесят два по Эшоу-террейс. Сначала никто не отзывался, но когда он постучал вторично, из прорезанной в двери щелки для писем послышался голос Прасти:

— Кто там? Я никого не принимаю.

Пол быстро наклонился, чтобы Прасти мог увидеть его.

— У меня приступ астмы, — пожаловался Прасти. — И я только что лег. Приходите завтра.

— Нет, нет… Я должен сейчас же переговорить с вами… должен.

Пол решил не отступать, так что Прасти, наконец, ворча, открыл дверь и впустил его в прихожую, жарко натопленную, пропитанную едким запахом жженого страмония[5]. Прасти был без пиджака, в штанах и рубашке. Глядя на Пола, он тяжело, спазматически дышал, щеки у него побагровели, лицо приняло сердитое выражение.

— Какого черта вам надо?

— Я не задержу вас и минуты, — торопливо сказал Пол. — Я только хотел спросить вас… — У него вдруг пересохло во рту. — Кто хозяин этого дома?

В тесной и слишком сильно натопленной прихожей тяжелое дыхание Прасти вдруг прервалось от удивления. Он воззрился на посетителя.

— Да вы же слышали, я говорил с ним в тот день. Это мистер Енох Освальд.

Пол снова почувствовал слабость, его словно оглушили молотом. Он прислонился к стене.

— До меня как-то не дошло тогда, что это мистер Освальд.

— Тем не менее это так. Ему принадлежит вся Эшоу-террейс, как прежде принадлежала его отцу… Он один из самых богатых и, кстати сказать, самых добрых домовладельцев в Уортли. Он ни разу за десять лет не повысил мне квартирной платы. И всегда вовремя производит ремонт моей квартиры.

— А квартира наверху… — Пол говорил странно сдавленным голосом, — тоже содержится в порядке?

— Ну, конечно, — с теплой ноткой в голосе отвечал Прасти. — Это удивительно порядочный и обходительный человек. А какого черта вы меня расспрашиваете?

— Просто так. Есть у вас еще ключ от верхней квартиры?

— Есть. И астма тоже есть. Ну, до свидания. Я не могу больше стоять здесь в одной рубашке.

Он попытался оттеснить Пола к двери.

— Еще минутку. Помните, вы говорили, что я мог бы осмотреть квартиру там, наверху. Так дайте мне, пожалуйста, ключ.

Лицо Прасти можно было бы назвать маской досады. Он уже собрался ответить отказом. Но ему не захотелось отступать от своего слова, а главное, он жаждал избавиться от Пола. Он круто повернулся, прошел в кухню и принес ключ.

— Вот! — буркнул он. — А теперь оставьте меня в покое.

И с шумом захлопнул дверь.

Очутившись на площадке, в полутьме, Пол остановился. Он слышал, как Прасти закладывает болтом дубовую дверь. Глаза его напряженно вглядывались в темный лестничный марш, ведущий к верхней квартире. Но едва он занес ногу на первую ступеньку, как ему вдруг показалось, что лучше будет избрать другой образ действий, более скорый и эффективный. Он остановился, еще подумал и сунул ключ в карман. «Не сейчас», — решил он. Повернулся и быстро пошел вниз по лестнице.

На улице он поднял воротник, защищаясь от пронизывающего ветра, и быстрым шагом двинулся вперед. Страшное подозрение прочно утверждалось в его возбужденном мозгу. В более спокойные минуты он, конечно, счел бы это чистейшим безумием. Но сейчас он уже был по ту сторону рассудительности, и эта мысль, вонзившаяся в его сердце, вырастала из ничего, вырастала стремительно и неуклонно, не контролируемая разумом, пока не овладела им, не захватила его целиком. Енох Освальд… Ему принадлежала квартира, в которой жила Мона Спэрлинг. Поскольку он самолично вел свои дела, он каждый месяц должен был встречаться с нею, когда приходил за квартирной платой. А если он и чаще туда заглядывал, кто стал бы этим интересоваться? Он был хозяином дома и мог заходить в любую квартиру — личность не более приметная, чем почтальон или бакалейщик, ежедневно разносящий свой товар. Если Мона Спэрлинг и была любовницей домохозяина, кто мог бы это заподозрить? И если он убил ее…

Конвульсивная дрожь прошла по телу Пола. Возможно, все это безумие, но его измученный дух не мог отделаться от подозрения, — наоборот: отдельные действия богача Освальда смыкались воедино, как звенья странно нелепой цепи. Даже его пожертвования представлялись теперь Полу притворством или в лучшем случае своего рода искуплением, на которое его толкало неодолимое чувство вины.

Пол чуть ли не бегом добрался до центра и, очутившись на Леонард-сквер, тяжело дыша, вошел в справочный отдел библиотеки — темное, душное помещение, где много месяцев назад еще робко и неуверенно он начал свою борьбу.

Марка там больше не было, его заменила молодая женщина, быстро и учтиво выполнившая спешное требование Пола. Она принесла груду книг и разложила их на столе в дальнем углу; Пол с лихорадочной энергией стал просматривать страницу за страницей.

В первом томе «Биографического справочника» за текущий год имелось всего несколько строк сжатой информации относительно происхождения, официальных титулов и нынешнего адреса Еноха Освальда. В двух последующих сведения были так же кратки и так же бесполезны для той цели, которую он преследовал. В четвертом имелся длинный список благотворительных учреждений, существующих на пожертвования семейства Освальда. И, конечно, в книжке с бумажным переплетом, выпущенной местной издательской фирмой под названием «Уортли и его выдающиеся граждане», Пол со вздохом облегчения наткнулся на исчерпывающую биографию видного филантропа города. Пол читал среди традиционно-льстивых фраз:

«Енох Освальд. Родился 13 ноября 1885 года. Единственный сын Саула Освальда и Марты Клегхорн… Учился в средней школе города Уортли и затем в университете (Ноттингем)… Вначале намеревался стать врачом, но из-за плохого здоровья, после двух лет практики в больнице св. Марии, попросил об исключении из списка студентов-медиков…»

Пол весь задрожал, когда до него дошел смысл двух последних слов. Едва дыша, он стал читать дальше:

«…и вступив в процветающее с давних времен дело своего отца… обширное землевладение в Элдоне… с похвальным усердием взял все в свои руки и даже еженедельно обходил квартиры, собирая плату…

Несмотря на периодические приступы плохого самочувствия, молодой Освальд отнюдь не был неженкой… большой интерес к спортивным играм на свежем воздухе... в частности, пристрастие к велосипедному спорту… в течение нескольких месяцев… являлся активным членом недолго просуществовавшего „Клуба кузнечиков“…»

Плохо напечатанные строки вдруг стали расплываться, мутнеть. Пол не мог больше читать и откинулся в полном изнеможении на стуле. Он вдруг понял, что надо делать прежде всего. Цель была теперь так ясна, что он не имел права терять время на размышления или угрызения совести. Снова полный энергии, он с грохотом отодвинул стул и, оставив на столе книги, ринулся вон из библиотеки.

Через десять минут он уже был на Уэйр-плейс и взбегал по ступенькам дома миссис Хэнли. На его стук отворила Лена. Не дав ей сказать и двух слов приветствия, он тоном, сильно ее озадачившим, воскликнул:

— Лена… мне нужна ваша помощь! Сейчас, немедленно.

Глава VI

Пол стоял в передней и, не обращая внимания на вопросы Лены и озабоченные взгляды, которые она исподтишка на него бросала, подробно объяснял, чего ждет от нее. Он с таким трудом подбирал слова, лицо его было так неестественно напряжено, что она подумала, уж не лишился ли он рассудка. Несмотря на тревогу, которую ей внушал Пол, и абсурдность просьбы, в его тоне было что-то до того взволнованное и страшное, что не послушаться она не могла. Она пошла в кухню, разыскала там картонную коробку, бурую оберточную бумагу, веревку и кусок сургуча. Из спальни же принесла старую записную книжку, в которой оставалось несколько чистых страниц.

В полутемной передней, прижав руку к сердцу, Лена смотрела, как Пол аккуратно завернул коробку в бумагу, затем перевязал веревкой и припечатал красным сургучом.

Покончив с этим, он занялся записной книжкой, выбрал чистую страницу и карандашом исписал первые шесть линеек фамилиями и адресами.

— Ради Бога, Пол, что вы делаете?! — воскликнула она.

Он задумался. Возможно, ему и самому показалось, что его действия граничат с фантастикой. Но потрясение, им испытанное, притупило живость ума, и, однажды приняв план действий, Пол уже упорно за него цеплялся. Еще только одно осталось ему узнать… только одно.

— Я потом все объясню… Сейчас нам надо идти.

Она стояла с ним рядом, мучительно взволнованная, не зная, повиноваться ему или нет. Не исключено ведь, что в этих на первый взгляд бессмысленных действиях заключено что-то очень важное.

— Не волнуйтесь, — сказал Пол. — Все очень просто.

— Просто или не просто, но я сделаю то, что нужно.

Он взглянул на нее и тихо повторил, что ей надо делать.

— Вы меня поняли?

— Кажется, да. Но, Пол… — Голос ее дрогнул. — В коробке-то ведь ничего нет.

Странное выражение появилось в его глазах.

— Ничего… и тем не менее — все.

Он посмотрел на часы в передней: был уже девятый час.

— Надо идти. Вы готовы? Нам потребуется не больше часа.

Вдвоем они вышли из дому. Молча зашагали по Уэйр-стрит в направлении Лэйнз. Вот Пол остановился у входа на Хлебный рынок. Столовая была открыта, около нее медленно извивалась очередь. По телу Пола пробежал мороз, когда он увидел, что Освальд уже пришел. Он стоял у откидного прилавка, его хорошо было видно под электрическим фонарем; серебряные волосы, точно нимб, излучали в темноте бледное сияние.

Инстинктивно Пол отступил в тень. У него возникло подозрение, что Освальд знает, кто он. Поэтому Пол решил не показываться ему на глаза, чтобы нежелательным образом не повлиять на результат решающего испытания. Долгое время он стоял неподвижно, затем едва заметным движением руки велел Лене идти к столовой.

Она не спеша перешла улицу и направилась к Серебряному Королю. У Пола еще суше стало в горле. Он весь подался вперед, увидев, как Лена подошла к Серебряному Королю. Ему казалось даже, что он видит движение ее губ, когда она сказала:

— Мистер Освальд?

Высокий человек обернулся к ней, изящным жестом показав, что готов ее выслушать.

— Меня просили передать вам вот это, сэр!

Как правильно, как обдуманно и спокойно действовала Лена! Пол перестал дышать, когда она вручила Освальду пакет, раскрыла регистрационную книгу, предложила огрызок карандаша.

— Распишитесь, пожалуйста, сэр.

Карандаш был теперь в руках у Освальда. Это мгновение длилось нестерпимо долго. Тишина вокруг была такой неестественной, что Полу казалось: у него сейчас лопнут барабанные перепонки. Наконец Освальд расписался в книге. Протяжный вздох вырвался из груди Пола. Лена уже шла обратно, так же размеренно, спокойно и решительно. Вот она поравнялась с Полом. Ни слова не говоря, он повернулся. Их удаляющиеся шаги глухо звучали в темноте пустынного переулка.

Глава VII

Пол не помнил, как вернулся на Уэйр-плейс. За весь путь он не вымолвил ни слова и шел, как слепой, низко опустив голову, на грани полного изнеможения. Когда они добрались до номера шестьдесят один, он вошел и сел, одержимый одной-единственной мыслью. Голова у него нестерпимо болела, его тряс жестокий озноб: Освальд — левша! Енох Освальд, экс-студент-медик, член «Клуба кузнечиков», владелец доходных домов, в том числе дома номер пятьдесят два по Эшоу-террейс, был тем, кого он искал. Открытие, сделанное Полом, казалось, ослепило его своим невыносимо ярким светом. В одиночку невозможно было это выдержать. Положив локти на стол, он уронил голову на руки.

— Лена… — пробормотал он. — Я должен вам кое-что рассказать.

— Не сейчас, Пол.

Она была очень бледна, но ее лицо по-прежнему хранило решительное выражение. Из кастрюли, кипевшей на плите, она налила ему чашку бульона и с настойчивостью, не терпящей возражений, заставила Пола выпить.

Когда он кончил, она села напротив него.

— Итак, Пол, — спокойно напомнила она.

Наступила пауза. Затем он поднял голову, начал говорить и, поощряемый ее вниманием, во всем признался ей. Срывающимся, дрожащим голосом, с возмущением и горечью, он заключил:

— Теперь я знаю. Знаю все. Но что я могу сделать? Ничего! К кому пойти? Не к кому. Если они раньше не хотели меня слушать, что ж, вы думаете, сейчас Спротт, или Дейл, или даже Берли станут слушать меня? Справедливости нет! Пока люди живут благополучно, пока у них вдоволь еды и питья, есть деньги в кармане и крыша над головой, — проблема добра и зла их не занимает. Человечество испорчено до мозга костей.

Наступила мертвая тишина. Лена, глубоко взволнованная его рассказом, тихонько покачала головой.

— Нет, если бы люди знали об этом… они бы не допустили. Простые люди честны и добры.

Он недоверчиво поглядел на нее.

— Вы в этом убедились на собственном опыте?

Щеки ее зарделись, она хотела было что-то сказать, но, словно не поняв его, промолчала. И вдруг, глубоко вобрав в себя воздух, решилась:

— Пол! Я умной себя не считаю. И все-таки, мне кажется, я знаю, что вам следует сделать.

Он в изумлении посмотрел на нее.

— Да, — серьезно добавила она. — Есть один человек, к которому вам надо пойти.