Дураки умирают Пьюзо Марио
Я придерживался другой точки зрения. Я — реалист, думал я, не расист. А происходило следующее: Нью-Йорк превращал муниципальные жилищные комплексы в трущобы для черных, новые гетто, изолировал черных от белого общества. Использовал жилищные комплексы в качестве санитарного кордона. Создавал миниатюрные гарлемы, отмытые городским либерализмом. Сюда же сливались и отбросы белого рабочего класса, люди, не имеющие достаточного образования, чтобы заработать на более пристойную жизнь, не способные содержать семью. А тех, кто мог принести пользу, вынуждали бежать из комплексов в собственные дома в пригородах или в арендуемые квартиры в частном секторе. Но баланс сил еще не поменялся. На каждого черного, живущего в комплексе, пока приходилось двое белых. И я полагал, что еще двенадцать месяцев мы могли не опасаться за личную безопасность. Остальное меня особо не волновало. Наверное, я презирал этих людей. Считал их животными, лишенными воли, живущими лишь для того, чтобы добыть спиртного или наркотиков, а потом впасть в забытье, напившись, накурившись, уколовшись. Жилищный комплекс превращался в еще один гребаный сиротский приют. Но почему я по-прежнему жил в нем? Кем тогда был я?
На нашем этаже жила молодая негритянка с четырьмя детьми. Хорошо сложенная, сексуальная, добродушная, всегда пребывавшая в хорошем настроении. Муж бросил ее до того, как она переехала в наш комплекс, так что я никогда его не видел. Днем негритянка была образцовой матерью: отводила аккуратно одетых, ухоженных детей на автобусную остановку, встречала их после школы. Но вечером ситуация изменялась. После ужина, разряженная, она уходила на свидание, оставляя детей одних. Старшей дочери было только десять лет. Вэлли качала головой, а я говорил ей, что это не наше дело.
Но однажды, уже ночью, мы услышали вой пожарных сирен. В нашей квартире запахло дымом. Окна нашей спальни находились напротив окон квартиры негритянки. Как в кино, мы увидели в них языки пламени и бегающих среди них детей. Вэлли вскочила, сорвала с кровати одеяло, в одной ночной рубашке выбежала в коридор. Я последовал за ней. Мы увидели, как распахнулась дверь квартиры негритянки и из нее выскочили четверо детей. Позади них бушевало пламя. Вэлли помчалась за ними. Поначалу я не понял, зачем, но потом увидел то, что она заметила раньше меня. Старшая девочка, выскочившая из квартиры последней, повалилась на пол. Одежда на ее спине вспыхнула. Она уже превратилась в костер, когда Вэлли накрыла ее одеялом. Серый дым поплыл из-под него, когда в коридор ворвались пожарные.
Они взялись за дело, а Вэлли я увел в нашу квартиру. К дому уже съезжались машины «Скорой помощи». Внезапно мы увидели негритянку. Она вышибала оконные стекла руками и кричала. Кровь струилась по ее одежде. Я не понимал, зачем она это делает, потом до меня дошло, что так она хочет наказать себя. За ее спиной возникли пожарные, оттащили от окна. Потом мы увидели, как ее привязывают к носилкам и уносят в машину «Скорой помощи».
Муниципальные дома строились с учетом правил пожарной безопасности, поэтому выгорела только одна квартира, а система вентиляции быстро справилась с дымом. Врачи сказали, что маленькая девочка выживет, хотя ожоги достаточно серьезные. Мать уже отправили в больницу.
Неделей позже, в субботу, Вэлли увезла детей к своему отцу, чтобы я мог спокойно поработать над романом. И работа пошла очень споро, когда в дверь постучали. Очень осторожно — я едва услышал этот стук, работая за кухонным столом.
Открыв дверь, я увидел невысокого худощавого негра со светло-шоколадной кожей, с тоненькой полоской усов над верхней губой, прямыми волосами. Он пробормотал свою фамилию, я ее не разобрал, но кивнул.
— Я хочу поблагодарить вас и вашу жену за то, что вы сделали для моей девочки. — Тут я понял, что передо мной отец семейства, проживавшего в сгоревшей квартире.
Я спросил, не войдет ли он, чтобы пропустить стаканчик. Я видел, что он чуть не плачет, стыдясь того, что ему приходится благодарить меня и жену. Я сказал ему, что жены нет дома, но я все ей передам, когда она вернется. Он переступил порог, показывая тем самым, что не хочет оскорбить меня, отказавшись войти в мой дом, но от выпивки отказался.
Я, конечно, старался не выказывать своих чувств, но, должно быть, он понял, что я его ненавижу. Я ненавидел его с той ночи, когда случился пожар. Он относился к тем черным, которые бросают жен и детей, чтобы те получали пособие, а сами живут в свое удовольствие. Я прочитал достаточно много литературы о неполных негритянских семьях Нью-Йорка. И о том, как общество буквально заставляло этих мужчин бросать семью. Разумом я их понимал, эмоционально — не мог простить. С какой стати они должны жить, как им того хочется? Я вот такого позволить себе не мог.
Но тут я увидел слезы, струящиеся по светло-шоколадным щекам. Заметил длинные ресницы над добрыми карими глазами. Услышал слова:
— Моя маленькая девочка умерла этим утром. Умерла в больнице. — У него подогнулись колени, но я подхватил его. — Вроде бы ей стало лучше, ожоги оказались не такими серьезными, но она все равно умерла. Я приходил к ней в больницу, и все с укором смотрели на меня. Вы видите? Это ее отец? Где он был? Что делал? Они словно винили меня. Понимаете?
Вэлли держала в доме бутылку ржаного виски для отца и братьев, которые иногда заглядывали к нам. Ни я, ни Вэлли обычно не пили, и я не знал, где она хранила бутылку.
— Подождите, — сказал я плачущему негру. — Вам надо выпить.
Бутылку я нашел в буфете на кухне, взял два стакана. Мы выпили чистого виски, и я заметил, что негру полегчало, он смог взять себя в руки.
Глядя на него, я понял, что он пришел не для того, чтобы поблагодарить нас за помощь дочери. Он пришел, чтобы поделиться своим горем и виной. Поэтому я слушал и надеялся, что он не видит осуждения на моем лице.
Его стакан опустел, и я вновь плеснул ему виски. Он тяжело плюхнулся на диван.
— Знаете, я не хотел оставлять жену и детей. Но она была такая красивая, такая сильная. Я много работал. На двух работах, копил деньги. Я хотел купить нам дом и воспитывать моих детей. Она же хотела развлекаться. Она очень сильная, и мне пришлось уйти. Я пытался чаще видеться с детьми, но она мне не разрешала. Если я давал ей деньги, она тратила их на себя, а не на детей. И со временем, вы понимаете, мы расходились все больше и больше. Я нашел женщину, которая разделяла мои взгляды на жизнь, я стал незнакомцем для собственных детей. А теперь все винят меня в гибели моей маленькой девочки. Словно я один из тех безответственных мужчин, которые бросают свои семьи, чтобы жить, как им заблагорассудится.
— Ваша жена оставляла их одних, — напомнил я.
Мужчина вздохнул.
— Не могу ее винить. Она бы сошла с ума, если бы каждый вечер оставалась в квартире. А денег на няню у нее не было. Я мог бы жить с ней или мог убить ее — одно из двух.
Я ничего не ответил. Смотрел на него, он — на меня. И тут я понял, что я единственный, перед кем он может показать свой стыд. Потому что я ему никто, а Вэлли сбила пламя, охватившее его девочку.
— Она едва не покончила с собой в ту ночь, — нарушил я молчание.
Слезы вновь хлынули из его глаз.
— Она же любит своих детей. Ей просто приходилось оставлять их одних. Но она их очень любит. И никогда не простит себе смерть дочери, вот чего я очень боюсь. Теперь эта женщина сопьется, и я не знаю, что я могу для нее сделать.
Я тоже не знал. И думал о том, что день безнадежно потерян для работы. Но предложил ему что-нибудь съесть. Он допил виски, поднялся. Когда он благодарил меня и мою жену за усилия по спасению дочери, на его лице вновь проступили стыд и унижение. С тем он и отбыл.
Вечером, когда Вэлли вернулась с детьми, я рассказал ей о нежданном госте. Она ушла в спальню, заплакала, а я приготовил детям ужин. И думал о том, что приговорил человека до того, как встретился с ним, узнал историю его жизни. Решил, что он ничем не отличается от пьяниц и наркоманов, которые вселялись в наш жилищный комплекс. Решил, что он удрал от жены и детей, чтобы устроить себе более легкую жизнь. Бросил дочь умирать в огне. А он не мог простить себе смерть дочери, и его приговор себе был куда суровее того, который в своем невежестве вынес я, загодя считая его виновным.
* * *
Неделей позже симпатичная пара, жившая в соседнем доме, крепко поссорилась, и он полоснул ее ножом по шее. Оба были белыми. Она завела себе любовника, который с какого-то момента уже не желал делить ее с законным мужем. На этот раз все остались живы, и жена выглядела очень романтично в огромной белой повязке на шее, когда утром вела своих детей к школьному автобусу.
Но я знал, что мы съезжаем вовремя.
Глава 16
В штаб-квартире Армейского резерва, расположенного в старом арсенале, взяточный бизнес по-прежнему процветал. И впервые за время работы в Гражданской службе при очередной аттестации я получил рейтинг «Отлично». А все потому, что, беря взятки, мне пришлось досконально разбираться во всех, даже самых сложных, инструкциях. Наконец-то я стал высокопрофессиональным клерком, настоящим мастером своего дела.
Обладая уникальными знаниями, я смог предложить моим клиентам новую услугу. После того как заканчивалась их шестимесячная служба и они возвращались в мои подразделения Армейского резерва, с еженедельными занятиями и двумя неделями летней подготовки, я освобождал их и от первого, и от второго. На совершенно законных основаниях. Переводил в категорию пассивного Армейского резерва, из которой их могли вызвать только в случае войны. Конечно, я брал за это дополнительную плату. Был и еще один плюс: в моих подразделениях появлялась вакансия, которая тоже приносила деньги.
Однажды утром я открыл «Дейли ньюс» и на первой странице увидел фотоснимок троих молодых людей. Двоих из них я записал в Армейский резерв днем раньше, получив по две сотни баксов с каждого. У меня екнуло сердце. Я решил, что тайное стало явным. Иначе чего печатать этот фотоснимок? Заставил себя прочитать статью. В центре стоял сын одного из ведущих политиков Нью-Йорка. В статье расхваливался патриотизм молодого человека, выполняющего свой долг перед Родиной. И все.
Однако газетный фотоснимок меня напугал. Я уже видел себя в тюрьме, покинутых мною Вэлли и детей. Я знал, что ее отец и мать о них позаботятся, но меня при этом не будет. Я терял семью. На работе я обо всем рассказал Фрэнку, и он тут же высмеял меня. Наоборот, сказал он, это большой успех. Двое моих клиентов на первой полосе «Дейли ньюс». Он вырезал фотоснимок и прикрепил к доске объявлений. Видя ее, мы всякий раз улыбались. Майор полагал, что эта фотография служит отличной рекламой записи в Армейский резерв.
Ложная тревога притупила мою бдительность. Как и Фрэнк, я поверил, что лафа будет длиться, длиться и длиться. Думаю, так и было бы, если бы не берлинский кризис, который заставил президента Кеннеди призвать в армию сотни тысяч резервистов. Вот тут удача повернулась к нам спиной.
Когда поступило известие о том, что наши резервные подразделения призываются в армию на один год, арсенал превратился в сумасшедший дом. Парни, которые сумели увильнуть от призыва, заплатив за участие в шестимесячной программе, просто обезумели. Пришли в дикую ярость. Более всего всех и каждого в отдельности бесил тот факт, что их, самых умных, самых перспективных, блестящих адвокатов, удачливых брокеров Уолл-стрит, гениев рекламного бизнеса, обвело вокруг пальца самое тупое из всех государственных ведомств — армия Соединенных Штатов. Зачарованные возможностью служить шесть, а не двадцать четыре месяца, они проглядели один маленький пунктик. В котором говорилось о том, что они могут быть вновь призваны на армейскую службу. Стреляных воробьев провели на мякине. Меня тоже не устраивал новый расклад, но я похвалил себя за то, что не подался в резерв, не польстился на легкие деньги. Однако мой бизнес рухнул. О тысяче долларов в месяц, не облагаемых налогом, пришлось забыть. А ведь я в самом ближайшем будущем собирался перебраться в новый дом на Лонг-Айленде. Но тем не менее я не подозревал, что решение Кеннеди приведет к катастрофе, которую я давно предвидел. Я не поднимал головы от стола — столько навалилось работы, связанной с переводом моих подразделений из резерва в регулярную армию.
Требовалось заказать все необходимое, включая военную форму, выписать предписание для каждого. А ведь многие стремились избежать годичной службы. Все знали, что армейские инструкции в определенных случаях допускали освобождение от призыва. Особенно негодовали те, кто записался в программу Армейского резерва три или четыре года тому назад. За эти годы они добились немалых успехов в профессиональной карьере, женились, нарожали детей. Они думали, что взяли верх над армией США. И вдруг такой облом.
Но помните, это действительно были самые умные парни Америки, будущие капитаны промышленности, финансовые воротилы, судьи, короли шоу-бизнеса. Они не желали сдаваться без боя. Один молодой человек, партнер в брокерской конторе своего отца, зарегистрированной на нью-йоркской фондовой бирже, поместил жену в психиатрическую клинику и принес заявление с просьбой об освобождении от призыва на том основании, что у его жены нервный срыв. Я отправил его заявление вместе с официальным заключением врачей клиники в соответствующие инстанции. Не сработало. В ответном письме указывалось, что бедного мужа следует призвать на военную службу, после чего Красный Крест будет разбираться с обоснованностью доводов, приведенных в заявлении. Красный Крест, похоже, во всем досконально разобрался, потому что через месяц после отправки подразделения в Форд Ли, штат Виргиния, жена, пережившая нервный срыв, пришла в мой кабинет за необходимыми документами, позволяющими ей последовать за мужем. Радостная и, как мне показалось, в добром здравии. То ли ей надоело в психиатрической клинике, то ли врачи не решились и дальше потворствовать обману.
Мистер Хиллер обратился насчет своего сына Джереми. Я сказал, что ничего не могу сделать. Он, однако, гнул свое, и я в шутку сообщил ему, что его сына могут отчислить из Армейского резерва и не призвать в армию, если он гомосексуалист. На другом конце провода помолчали, потом мистер Хиллер поблагодарил меня и положил трубку. Два дня спустя Джереми Хиллер появился в моем кабинете и заполнил необходимые бумаги с просьбой отчислить его на том основании, что он — гомосексуалист. Я предупредил его, что эта запись навсегда останется в личном деле и в будущем может сильно ему повредить. Я видел, что ему самому это не нравится, но он ответил: «Мой отец считает, что лучше считаться гомосексуалистом, чем погибнуть на войне».
Бумаги я отправил. В ответе, пришедшем с Губернаторского острова, из штаба Первой армии, указывалось, что рядовой первого класса Хиллер призывается на армейскую службу, а его дело будет рассмотрено специальной комиссией. И здесь ничего не вышло.
Меня удивило, что Эли Хемзи мне так и не позвонил. Сын фабриканта верхней одежды не показывался в арсенале после того, как в составе своего подразделения отбыл для прохождения шестимесячной программы. Загадка разрешилась, когда я получил по почте официальное заключение, подписанное знаменитым врачом, автором книг по психиатрии. Из заключения следовало, что Пол Хемзи последние три месяца проходил курс электрошоковой терапии и призыв на активную службу нанесет непоправимый урон его психическому здоровью. Я изучил соответствующую армейскую инструкцию. Да, мистер Хемзи нашел верный способ уберечь сына от армии. Должно быть, он получил совет от людей, занимавших более высокие посты, чем я. Заключение я отправил на Губернаторский остров. Вернулось оно с приказом демобилизовать Пола Хемзи из Армейского резерва. Мне оставалось только гадать, в какую сумму обошлась мистеру Хемзи эта сделка.
Я старался помочь всем, кто подал заявление об освобождении от военной службы. Следил за тем, чтобы документы попадали на Губернаторский остров, звонил в штаб, чтобы узнать об их прохождении по инстанциям. Другими словами, оказывал всяческое содействие своим клиентам. А вот Фрэнк Элкоре вел себя с точностью до наоборот.
Фрэнка призвали на армейскую службу вместе с его подразделением. И он гордился тем, что вновь послужит Родине. Не пытался получить освобождение, хотя у него на иждивении находились жена, дети и престарелые родители и, следовательно, был шанс остаться на гражданке. И он не испытывал ни малейшей симпатии к тем, кто пытался увильнуть от годичной службы. Все бумаги батальона шли через него, в том числе и заявления об освобождении. Он делал все, чтобы эти заявления не получили хода. В итоге ни один из парней, приписанных к его подразделениям, освобождения не получил, хотя некоторые имели на это законное право. А ведь многие из них заплатили ему немалые деньги за то, чтобы записаться на шестимесячную программу. К тому времени, когда Фрэнк и его подразделения отбыли в Форт Ли, старый арсенал услышал немало воплей.
Над моим даром предвидения подтрунивали, но подтрунивали с уважением. Из всех сотрудников Гражданской службы, работавших в арсенале, только я не клюнул на легкие деньги и не попал в армию. Я имел полное право гордиться собой. Многие годы тому назад я действительно все продумал и взвесил. Денежная компенсация не перевешивала пусть малой, но существующей вероятности того, что резервистов призовут в армию. Наверное, вероятность эта составляла один шанс из тысячи, но я устоял перед искушением. А может, просто смог заглянуть в будущее. Ирония ситуации состояла в том, что в ловушку попали многие участники Второй мировой. И они долго не могли в это поверить. Парням, которые в прошлую войну сражались три или четыре года, предстояло вновь надеть форму. Да, о боевых действиях речь не шла, но они все равно злились на весь мир. Только Фрэнк Элкоре, похоже, не возражал. «Я снимал сливки, — сказал он. — Теперь за это надо заплатить, — улыбнулся он мне. — Мерлин, я всегда думал, что ты туповат, а теперь получается, что ты оказался поумнее многих».
В конце месяца, перед самой отправкой в Форт Ли, я купил Фрэнку подарок. Часы со всякими прибамбасами, включая компас. Ударопрочные, водонепроницаемые. Они обошлись мне в двести баксов, но Фрэнк очень мне нравился. И, наверное, я чувствовал себя виноватым в том, что он уходил, а я оставался. Подарок растрогал его, он крепко меня обнял.
— Ты всегда сможешь их заложить, если не повезет со ставками, — сказал я. И мы оба рассмеялись.
Последующие два месяца в арсенале царила мертвая тишина. Укомплектованные подразделения отправились на армейскую службу. Шестимесячная программа приказала долго жить: она уже никого не привлекала. Взятки как отрезало. От нечего делать я писал роман на работе. Майор часто отсутствовал, так же как и армейский сержант. Фрэнк отбыл в армию, и кабинет был в полном моем распоряжении. В один из таких дней ко мне заглянул молодой человек, сел у моего стола. Спросил, помню ли я его. Я помнил, но смутно, и тогда он представился. Мюррей Наделсон. «Вы оказали мне большую услугу. У моей жены был рак».
Вот тут я все вспомнил. Случилось это два года тому назад. Один из осчастливленных мною клиентов устроил мне встречу с Мюрреем Наделсоном. За ленчем. Клиент, Бадди Стоув, был преуспевающим брокером на Уолл-стрит. Уговаривать он умел. Растолковал мне ситуацию. У жены Мюррея Наделсона обнаружили рак. Лечение стоило дорого, и Наделсон не мог попасть в Армейский резерв обычным путем, то есть дав взятку. Он боялся до смерти, что его призовут на военную службу и отправят за океан. Я спросил, почему он не пытается добиться освобождения от службы по причине тяжелой болезни жены. Оказалось, что он подавал такое заявление, но получил отказ.
Одно как-то не складывалось с другим, но я не стал заострять на этом внимание. Бадди Стоув отметил, что одним из главных достоинств шестимесячной программы является возможность проходить службу на территории Соединенных Штатов, поэтому жена Мюррея Наделсона сможет переехать в городок, находящийся рядом с базой, где будет служить Мюррей. А после шести месяцев в армии они хотели, чтобы я определил Мюррея в контрольную группу, чтобы он мог не ходить на еженедельные занятия, а проводить с женой как можно больше времени.
Я кивнул. Почему нет, я мог это сделать. Вот тут Бадди Стоув внес существенное добавление. Все должно быть сделано забесплатно. Потому что все деньги его друга Мюррея уходили на лечение жены.
За ленчем Мюррей не мог смотреть мне в глаза. Так и сидел с опущенной головой. Я решил, что меня хотят надуть, хотя и представить себе не мог, что кто-то ради того, чтобы не платить, может сослаться на мнимую смертельную болезнь жены. И тут меня словно громом поразило. Я представил себе, что вся афера вскрылась и газеты печатают историю о том, как я беру деньги с человека, у жены которого обнаружен рак. Да меня вывели бы сущим злодеем. Сделаем, сказал я, и выразил надежду, что жена Мюррея поправится. На том и разошлись.
Меня, конечно, взяло зло. Обычно я включал в шестимесячную программу тех, кто говорил, что денег у него нет. Такое случалось довольно часто. Я расценивал свои действия как благотворительность. Но перевод в контрольную группу, позволяющую пять с половиной лет числиться в резерве и бить баклуши, требовал особых усилий и стоил немало денег. Впервые меня попросили сделать это за так. Сам Бадди Стоув выложил пять сотен, не считая двухсот долларов, уплаченных за включение в шестимесячную программу.
Так или иначе, я выполнил все свои обещания. Мюррей Наделсон отслужил шесть месяцев, а потом я перевел его в контрольную группу. Его фамилия осталась в списках, но ни на какие занятия он не ходил. И я не понимал, каким ветром его занесло в мой кабинет. Я пожал ему руку, ожидая объяснений.
— Мне позвонил Бадди Стоув. Его вытащили из контрольной группы. В одном из подразделений понадобился специалист с его ВУС.
— Бадди не повезло. — В моем тоне не было сочувствия. Я не хотел, чтобы Мюррей подумал, будто я могу чем-то помочь.
Но Мюррей смотрел мне в глаза, словно не мог заставить себя произнести то, что должен. Я откинулся на спинку стула.
— Я ничего не смогу для него сделать.
Наделсон мотнул головой.
— Он это знает. — Мюррей помолчал. — Так уж получилось, но я не поблагодарил вас за все то, что вы для меня сделали. Только вы мне и помогли. И я хочу сказать, что никогда этого не забуду. Поэтому я здесь. Возможно, я смогу помочь вам.
Теперь меня охватило раздражение. Не хватало только, чтобы он начал предлагать мне деньги. Что сделано, то сделано. Добрые дела грели душу.
— Забудьте об этом.
Я все еще не понимал, что к чему. Я не хотел спрашивать, как здоровье его жены. Я так и не поверил, что он говорил правду. И мне было как-то не по себе, когда он благодарил меня за сочувствие, которого в действительности я не испытывал.
— Бадди просил меня зайти к вам. Он хочет предупредить, что ФБР ведет расследование в Форте Ли, допрашивает парней из ваших подразделений. Задают вопросы о вас и вашем друге Фрэнке Элкоре. И, похоже, у вашего друга Фрэнка Элкоре большие неприятности. Около двадцати человек дали свидетельские показания о том, что он брал у них деньги. Бадди говорит, что через пару месяцев в Нью-Йорке соберется Большое жюри, которое признает его виновным. Насчет вас точной информации у него нет. Он просил меня предупредить вас, чтобы вы вели себя с предельной осторожностью. Если вам понадобится адвокат, Бадди его вам найдет.
Мгновение я даже не видел его. Свет померк у меня перед глазами. К горлу подкатила тошнота. Я представил себе свой арест, отчаяние Вэлли, гнев ее отца, стыд и разочарование во мне, охватывающие Арти. Мои оправдания, что я мстил обществу за сиротское детство, показались бы детским лепетом. Но Наделсон ждал моего ответа.
— Святой боже! — выдавил я из себя. — Как они про это прознали? После приказа о призыве резервистов ни о каких взятках нет и речи. Кто навел их на след?
— Некоторые из тех, кто давал деньги Фрэнку, так разозлились, получив повестку, что направили анонимные письма в ФБР, в которых написали, что их включили в шестимесячную программу лишь благодаря взятке. Они хотели подставить Элкоре, они винили его в своих бедах. Некоторые злились на него и за то, что он мешал им, когда они пытались получить освобождение от службы. И в лагере, будучи главным сержантом, он никому не давал спуска. Это тоже многим не нравилось. Они хотели его подставить и добились своего.
В голове моей мысли налезали одна на другую. Прошел почти год после моей поездки в Вегас. У меня накопилось еще пятнадцать тысяч долларов. В самом ближайшем будущем я собирался переехать в новый дом на Лонг-Айленде. Все произошло в самый неподходящий момент. Если ФБР начнет допрашивать в Форте Ли всех подряд, они возьмут показания почти у сотни человек, от которых я получал деньги. Сколько из них признаются, что платили, чтобы попасть в шестимесячную программу?
— Стоув уверен, что Фрэнка вызовут на заседание Большого жюри?
— Должны вызвать, — ответил Мюррей. — Если только государственные органы не захотят спустить это дело на тормозах. Вы понимаете — положить под сукно.
— Есть на это шанс?
Мюррей Наделсон покачал головой:
— Скорее всего, нет. Но Бадди думает, что вы сможете выйти сухим из воды. Все парни, с которыми вы имели дело, говорят, что вы очень хороший человек. Никогда не вымогали деньги, как Элкоре. Никто не хочет доставить вам неприятности, и Бадди делает все, что в его силах, чтобы уберечь вас.
— Поблагодарите его от меня.
Наделсон поднялся, протянул руку:
— Я хочу еще раз сказать вам спасибо. Если вам понадобится свидетель, которые даст показания в вашу пользу, или вы захотите, чтобы ФБР допросило меня, я готов.
Я пожал ему руку, переполненный чувством благодарности.
— Могу я что-нибудь сделать для вас? Вас не вытащат из контрольной группы?
— Нет, — ответил Наделсон. — У меня маленький сынишка. И моя жена умерла два месяца тому назад. Так что я в полной безопасности.
Мне не забыть выражения его лица, с которым он произносил эти слова. И голос его переполняло презрение к самому себе. А на лице отражались стыд и ненависть. Он винил себя за то, что жил. Однако ему не оставалось ничего иного, как следовать курсу, проложенному для него судьбой. Заботиться о маленьком ребенке, утром идти на работу, выполнять просьбу друга, приходить сюда, чтобы предупредить меня о надвигающейся беде и поблагодарить за деяние, которое когда-то казалось ему очень важным, а теперь ничего для него не значило. Я выразил ему соболезнования в связи со смертью жены. Теперь-то я ему верил. И чувствовал себя полным дерьмом, потому что поначалу принял его за лжеца.
Всю неделю я провел под дамокловым мечом. Нить перерезали в понедельник. Майор удивил меня, придя на работу в положенное время. Проходя в свой кабинет, он как-то странно посмотрел на меня.
Ровно в десять появились двое мужчин и спросили, где найти майора. Я вычислил их мгновенно. Именно так их описывали в книгах, изображали в кинофильмах: строгие костюмы, галстуки, котелки. Лицо старшего, лет сорока пяти, высекли из камня. Второй, намного младше, высокий, но не спортивного вида, выглядел чуть живее. Я проводил их к кабинету майора. Там они пробыли тридцать минут, вышли и прямиком направились к моему столу.
— Вы — Джон Мерлин? — сухо спросил старший.
— Да.
— Можем мы поговорить с вами наедине? Мы получили разрешение вашего командира.
Я встал и провел их в одну из комнат, в которой в день занятий собирался штаб подразделения Армейского резерва. Оба немедленно достали бумажники, раскрыли их, показали зеленые удостоверения. Обоих представил старший:
— Я — Джеймс Уоллес из Федерального бюро расследований. Это Том Хэннон.
Хэннон дружелюбно мне улыбнулся.
— Мы хотим задать вам несколько вопросов. Но вы не должны отвечать на них без консультации с адвокатом. Если вы на них ответите, все сказанное вами может быть использовано против вас. Понятно?
— Понятно, — кивнул я.
Я сел во главе стола, они — по обе стороны от меня, взяв меня в клещи.
— Вы догадываетесь, почему мы здесь? — спросил Уоллес.
— Нет. — Я твердо решил говорить как можно меньше и воздерживаться от шуточек. Вообще держаться как можно естественнее. Они, конечно, знали, что причина их появления в арсенале мне известна, но что из того?
— Располагаете ли вы какой-нибудь личной информацией о том, что Фрэнк Элкоре брал взятки с резервистов? — спросил Хэннон.
— Нет. — Лицо мое оставалось бесстрастным. Изображение удивления, улыбки — все это лишнее, провоцирующее новые вопросы. Пусть думают, что я покрываю друга. Это нормальная реакция, даже если я ни в чем не виновен.
— Вы сами брали деньги у кого-нибудь из резервистов? — спросил Хэннон.
— Нет.
Тут заговорил Уоллес, очень медленно, цедя слова:
— Вы все об этом знаете. Вы записывали молодых людей в резерв только после того, как они выплачивали вам определенные суммы. Вы знаете, что вы и Фрэнк Элкоре манипулировали списками. Отрицая это, вы солжете сотруднику федерального ведомства, то есть совершите преступление. Повторяю вопрос: вы брали деньги или другие ценности, чтобы зачислить в резерв одного человека, отставив в сторону другого?
— Нет.
Неожиданно Хэннон рассмеялся.
— Ваш приятель Фрэнк Элкоре прочно сидит на крючке. И у нас есть свидетельские показания, подтверждающие, что вы работали в паре. Возможно, компанию вам составляли другие администраторы, а может, и офицеры. Если вы честно расскажете нам все, что знаете, вам это зачтется.
Поскольку вопрос в его тираде отсутствовал, я молча смотрел на него.
Паузу прервал Уоллес:
— Мы знаем, что вы — ключевая фигура в этой операции. — И вот тут я нарушил установленные для себя правила. Рассмеялся. Так искренне, что они даже не обиделись. Более того, Хэннон не выдержал и улыбнулся.
Рассмешила меня эта самая «ключевая фигура». Меня словно перенесли из жизни во второразрядный фильм. А еще рассмеялся я потому, что скорее мог дождаться подобных слов от Хэннона, который еще явно не переболел романтичностью выбранной профессии, чем от Уоллеса, более опытного и опасного.
Рассмеялся и потому, что наконец-то понял их главную ошибку. Они искали заговор, организованную преступную группу, возглавляемую «выдающимся умом». Иначе зачем задействовать таких тяжеловесов, как ФБР? Они не знали, что имеют дело с мелкими клерками, которые нашли способ срубить лишний доллар. Они забыли и не понимали, что это Нью-Йорк, в котором все изо дня в день так или иначе нарушали закон. Они и представить себе не могли, что в этом городе у каждого хватало духа действовать в одиночку, не сбиваясь в стаю. Но я не хотел злить их своим смехом, поэтому встретился с Уоллесом взглядом.
— Хотелось бы мне быть хоть где-то ключевой фигурой, а не паршивым клерком.
Уоллес пристально посмотрел на меня, потом повернулся к Хэннону.
— Есть еще вопросы? — Хэннон покачал головой. Уоллес встал. — Благодарим вас за то, что вы ответили на наши вопросы.
Поднялся и Хэннон, одновременно с ним — я. Мы все стояли вокруг стола, и вот тут автоматически я протянул руку, и Уоллес ее пожал. Обменялся я рукопожатием и с Хэнноном. Мы вышли из комнаты, по коридору направились к моему кабинету. Они кивнули на прощание и зашагали к лестнице, ведущей вниз, а я прошел в свой кабинет.
Чувствовал себя абсолютно спокойно, совершенно не нервничал. Думал о том, что заставило меня протянуть им руку. Наверное, этим я сумел снять копившееся во мне напряжение. Но почему я это сделал? Должно быть, из чувства благодарности, потому что они не унижали меня, не пытались сломать. И я почувствовал, что они жалели меня. Насчет моей вины сомнений у них не было, но уж слишком ничтожным виделось им мое преступление. Жалкий клерк, урывающий лишний бакс. Конечно, если б возникла такая необходимость, они бы отправили меня в тюрьму, но скрепя сердце. А может, они не привыкли размениваться на такую мелочовку. А может, характер преступления вызывал у них смех. Люди платили деньги, чтобы попасть в армию. Вот тут я вновь рассмеялся. Сорок пять тысяч долларов — не паршивые два-три бакса.
Едва я сел за стол, как появился майор и пригласил меня в свой кабинет. В этот день он нацепил на мундир все орденские ленточки. Он участвовал и во Второй мировой, и в войне в Корее, так что их число перевалило за двадцать.
— Как прошел разговор? — Он чуть улыбнулся.
— Думаю, нормально.
Майор в изумлении покачал головой.
— Они сказали мне, что это продолжалось многие годы. Как вы сумели все провернуть? — В его голосе слышалось неподдельное восхищение.
— Я думаю, все это ерунда, — ответил я. — Никогда не видел, чтобы Фрэнк брал у кого-то деньги. Думаю, некоторые парни разозлились из-за того, что их все-таки загребли в армию.
— Возможно, — вздохнул майор. — Но в Форте Ли готовят приказы на отправку в Нью-Йорк сотни человек, чтобы они дали показания перед Большим жюри.[7] Вот это не ерунда. — Вновь на его губах заиграла улыбка. — Где ты воевал с немцами?
— В Четвертой бронетанковой дивизии.
— В твоем личном деле указано, что ты награжден «Бронзовой звездой». Немного, но хоть что-то. — Среди его ленточек были и «Серебряная звезда», и «Пурпурное сердце».
— Я получил ее не в бою, — ответил я. — Эвакуировал французов под артиллерийским обстрелом. Не думаю, что я убил хотя бы одного немца.
Майор кивнул.
— Все равно ты был на войне, в отличие от этих ребят. Так что, если я смогу помочь, дай мне знать. Лады?
— Спасибо, — только и ответил я.
Я уже вставал, когда майор заговорил снова со злостью в голосе:
— Эти два говнюка начали задавать мне вопросы, но я сразу послал их на хер. Они думали, что я тоже замазан этим дерьмом. — Он покачал головой: — Иди и будь осторожен.
* * *
Оказаться в шкуре преступника — не сахар. Я начал реагировать на многое, словно убийца из психологического триллера. Сердце екало у меня всякий раз, когда дверной звонок звенел в неурочное время. Я думал, что пришли копы или ФБР. Разумеется, звонил кто-то из соседей, обычно подружка Вэлли, зашедшая за какой-нибудь мелочью или просто поболтать. На работе агенты ФБР появлялись пару раз в неделю, обычно с каким-нибудь молодым человеком, для того чтобы показать ему меня. Я предположил, что все это резервисты, заплатившие за участие в шестимесячной программе. Один раз Хэннон заглянул, чтобы поболтать, и мы спустились с ним в кафетерий за кофе и сандвичами для нас и майора. Когда мы сели за стол, Хэннон по-дружески, очень участливо обратился ко мне: «Вы хороший парень, Мерлин, и мне противна мысль о том, что придется отправить вас в тюрьму. Но, знаете, мне пришлось отправить в тюрьму многих хороших парней. Я всегда сожалел об этом. И все потому, что они не хотели хоть чуточку себе помочь».
Майор откинулся на спинку стула, наблюдая за моей реакцией. Я пожал плечами и продолжил жевать сандвич. По моему разумению, отвечать на подобные реплики не имело смысла. Любой ответ вел к общей дискуссии о месте взяток в истории с шестимесячной программой. А в общей дискуссии я мог сболтнуть что-то лишнее и тем самым помочь следствию. Вот я и промолчал. Спросил майора, не отпустит ли он меня на пару дней, чтобы я мог вместе с женой купить рождественские подарки детям и родственникам. Работы было немного, место Фрэнка Элкоре занял новый штатский, так что мое отсутствие не нанесло бы урона обороноспособности родины. Майор меня отпустил. Опять же, Хэннон сморозил глупость. Зря он сказал, что отправил в тюрьму много хороших парней. По молодости он вряд ли мог это сделать, шла ли речь о хороших парнях или плохишах. Я видел в нем лишь стажера, приятного в общении, но стажера. Я сомневался, что этот парень мог посадить меня за решетку. А если бы и посадил, то я наверняка стал бы у него первым.
Мы еще поболтали, потом Хэннон ушел. Майор смотрел на меня с уважением. А потом сказал: «Даже если они ничего на тебя не навесят, я думаю, тебе надо искать новую работу».
* * *
Рождество Вэлли считала самым большим праздником. Она обожала покупать подарки отцу и матери, детям, мне, братьям и сестрам. И в то Рождество денег на подарки она получила больше, чем обычно. Обоим мальчикам она купила по велосипеду, отцу — толстый ирландский свитер, матери — дорогую шаль из ирландского кружева. Я не знал, что она приготовила для меня. Она всегда хранила молчание относительно моего подарка. А я не говорил, что купил для нее. На этот раз у меня проблем с подарком не возникло. Я купил, расплатившись наличными, маленькое бриллиантовое колечко. Впервые я дарил ей драгоценности. Мы даже обошлись без обручальных колец. В те далекие годы нам казалось, что обручальные кольца — буржуазные изыски. За десять лет она изменилась, и я знал, что такой подарок будет ей в радость.
В канун Рождества дети помогали Вэлли украшать елку, а я работал на кухне. Вэлли пока не знала, какие у меня неприятности. Я написал несколько страниц романа, а потом пошел в гостиную, чтобы полюбоваться елкой. Она сверкала красными, синими, золотистыми игрушками, серебряным дождем. Вершину украшала звезда. Электрическими гирляндами Вэлли не пользовалась. Не нравились они ей на рождественской елке.
Дети перевозбудились, и мы с большим трудом уложили их в постель. Потом они постоянно выглядывали из спален, а нам не хотелось на них кричать накануне Рождества. Наконец они выдохлись и угомонились. Я заглянул к ним, чтобы убедиться, что они спят. К приходу Санта-Клауса они все надели чистенькие пижамы, помылись, расчесали волосы. Выглядели они писаными красавчиками, и я не мог поверить, что это мои дети, что они принадлежат мне. В этот момент я всем сердцем любил Вэлли. И чувствовал, что счастлив.
Я вернулся в гостиную. Вэлли раскладывала под елкой упакованные в блестящую бумагу коробочки. Много коробочек. Я достал свою и положил под дерево.
— Я смог купить тебе только один подарок. — Я знал, что бриллиантовое кольцо станет для нее сюрпризом.
Вэлли улыбнулась, поцеловала меня. Собственные подарки ее особо не интересовали, она любила дарить их другим. Детям, мне, своим родственникам. На этот раз она приготовила для детей по четыре или пять подарков. Один двухколесный велосипед для старшего сына мне определенно не нравился. Его предстояло собрать, а я понятия не имел, как это делается.
Вэлли открыла бутылку вина, нарезала сандвичи. Я вскрыл огромный ящик, в котором лежали составные части велосипеда. Разложил их на полу гостиной, вместе с тремя страницами инструкций и схем. Заглянул в инструкции и выпалил:
— Я сдаюсь.
— Не говори глупостей, — ответила Вэлли. Скрестив ноги, села на пол, начала изучать схемы, пригубливая вино. Потом приступила к работе. Я был на подхвате. Приносил отвертку, гаечный ключ, держал те части велосипеда, которые она скручивала. Около трех часов ночи мы таки его собрали. Мы уже успели выпить вино и чертовски устали. И мы знали, что дети пулей выскочат из спален, как только проснутся. На сон нам оставалось только четыре часа. Утром предстояло ехать к родителям Вэлли, где нас ждал долгий праздничный день.
Вэлли распласталась на полу.
— Думаю, я буду спать прямо здесь.
Я улегся рядом, а в следующее мгновение мы обнимали друг друга. Застыли, полностью умиротворенные, блаженно уставшие. И тут раздался громкий стук в дверь. Вэлли вскочила, на лице ее отразилось изумление, она вопросительно посмотрела на меня.
В мгновение ока гнетущее чувство вины нарисовало мне целостную картину. Конечно же, это ФБР. Они специально ждали рождественской ночи, чтобы застать меня врасплох. Они пришли с обыском. Они найдут пятнадцать тысяч долларов и заберут меня с собой, чтобы посадить в тюрьму. Они предложат мне провести Рождество с женой и детьми в обмен на чистосердечное признание. Иначе мне придется нелегко: Вэлли возненавидит меня за то, что за мной пришли под Рождество. Дети расплачутся, получат психологическую травму.
Должно быть, выглядел я в этот момент ужасно, потому что Вэлли спросила: «Что с тобой?» Стук повторился. Вэлли поднялась, через коридор прошла в прихожую, чтобы узнать, кого принесло в столь поздний час. Я услышал, как она с кем-то разговаривает, и поплелся навстречу судьбе. Но она уже закрыла дверь и направлялась на кухню, держа в руках четыре бутылки молока.
— Молочник, — пояснила она. — Пришел так рано, чтобы вернуться домой до того, как проснутся дети. Увидел свет под нашей дверью и постучал, чтобы пожелать нам счастливого Рождества. Очень милый человек. — И она скрылась на кухне.
Я шагнул за ней, тяжело опустился на стул.
— Готова спорить, ты решил, что это какой-нибудь безумный сосед или грабитель. — Вэлли села мне на колени. — При каждом звонке ты думаешь, что произойдет что-то ужасное. — Она нежно поцеловала меня. — Пошли в постель. — Последовал затянувшийся поцелуй, и мы пошли в постель. А после того как еще разок ублажили друг друга, она прошептала: — Я тебя люблю.
— Я тоже, — ответил я и улыбнулся в темноте. Наверное, во всем западном мире не было такого пугливого воришки.
Но через три дня после Рождества в мой кабинет зашел странного вида мужчина и спросил, я ли Джон Мерлин. Я ответил, что да, и он протянул мне запечатанное письмо. Ушел, как только я его вскрыл. Начиналось оно строчкой староанглийской вязи:
«ОКРУЖНОЙ СУД СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ»
Далее шла строчка прописных букв:
«ЮЖНЫЙ ОКРУГ НЬЮ-ЙОРКА»
В левом углу мои имя, фамилия, адрес и, наконец, текст:
«МЫ ТРЕБУЕМ ОТ ВАС, отложив все дела и невзирая ни на какие обстоятельства, прийти и дать показания перед БОЛЬШИМ ЖЮРИ, представляющим народ Соединенных Штатов Америки… — Далее указывалось время и место, а заканчивалась эта длиннющая фраза словами: — В связи с предполагаемым нарушением Вами статьи 18 Уголовного кодекса США». Ниже указывалось, что моя неявка будет расцениваться как неуважение к суду, то есть еще одно уголовно наказуемое правонарушение.
Наконец-то я узнал, какой нарушил закон. Статью 18 Уголовного кодекса США. Я никогда о ней не слышал. Письмо я прочитал несколько раз, зачарованный первыми строчками. Как писателю, они мне нравились. Должно быть, их взяли из какого-то древнего английского закона. Выходит, и юристы, когда хотели, могли говорить ясно и четко, не допуская двойного толкования своих слов. «МЫ ТРЕБУЕМ ОТ ВАС, отложив все дела и невзирая ни на какие обстоятельства, прийти и дать показания перед БОЛЬШИМ ЖЮРИ, представляющим народ Соединенных Штатов Америки…»
Великолепно! Фраза, достойная Шекспира. Теперь, когда грянул гром, я, к своему изумлению, испытывал облегчение и желание поскорее покончить с этим — пусть выйти из этой истории победителем, пусть проиграть. В конце рабочего дня я позвонил в Лас-Вегас, рассказал Калли о письме, о том, что через неделю мне предстоит появиться перед Большим жюри. Он пообещал завтра же прилететь в Нью-Йорк и позвонить мне домой из отеля.
КНИГА IV
Глава 17
За четыре года, прошедшие после самоубийства Джордана, Калли стал правой рукой Гронвелта. Ему уже давно не приходилось считать карты в «башмаке» за столом для блэкджека, он вообще играл крайне редко. Теперь к нему частенько обращались «мистер Кросс». В телефонном табеле отеля он значился как «Ксанаду-два». А главное, Гронвелт вручил Калли «карандаш» — в Вегасе это считалось одним из высших достижений. Росчерком пера он мог даровать бесплатные номера, еду и выпивку своим друзьям и любимым клиентам. Пока он еще не мог в Вегасе все, такое позволялось только владельцам отелей и наиболее влиятельным менеджерам казино, но все шло к тому, что он покорит и эту вершину.
Когда позвонил Мерлин, секретарь нашла мистера Кросса в секции блэкджека, у стола номер три, который вызывал подозрения. Калли пообещал Мерлину, что прилетит в Нью-Йорк и поможет ему. А потом вернулся к прерванному занятию.
Последние три недели стол терял деньги. Теория вероятностей, из которой всегда исходил Гронвелт, такого не допускала. Следовательно, дело было нечисто. Калли следил за столом по монитору, просматривал видеопленки, наблюдал лично за действиями крупье и не мог понять, что происходит. А не разобравшись досконально, не хотелось идти с докладом к Гронвелту. Он чувствовал, что стол просто попал в полосу невезения, но знал, что Гронвелт такого объяснения не примет. Гронвелт ни на мгновение не сомневался, что в долговременной перспективе стол проигрывать не может, теория вероятностей такого не допускала. Если игроки свято верили в удачу, то Гронвелт — в теорию вероятностей. Его столы никогда не проигрывали.
* * *
Переговорив с Мерлином, Калли полностью сосредоточился на третьем столе. Он по праву полагал себя экспертом в нечестной игре, а потому принял окончательное решение: стол попал в полосу невезения. В конце концов, теория вероятностей допускала и такое, пусть в одном случае из миллиона. Свои выводы он изложит Гронвелту, а уж тот пусть решает, что делать.
Калли покинул огромный игорный зал казино, по лестнице поднялся в кафетерий второго этажа и по коридору прошел в административное крыло. Заглянул в свою приемную, чтобы узнать, нет ли для него срочных сообщений, потом пошел к Гронвелту. Секретарь сказала, что Гронвелт в своем люксе. Калли позвонил, и ему предложили прийти.
Калли всегда восторгался комфортом, которым окружил себя Гронвелт. Он занимал большой угловой люкс на втором этаже, путь в который лежал через террасу с бассейном и лужайкой из ярко-зеленой искусственной травы, слишком яркой для тех, кто знал, что обычная не выдерживает под невадским солнцем и неделю. Калли позвонил, высокая дверь открылась, он переступил порог.
Гронвелт был один. В белых фланелевых брюках и рубашке с отложным воротником. Для своего почтенного возраста он выглядел пышущим здоровьем и моложавым. Гронвелт читал. Открытая книга лежала рядом с ним на обтянутом светло-коричневым бархатом диване.
— За столом для блэкджека, который теряет деньги, идет честная игра, — сказал Калли. — Я, во всяком случае, не заметил ничего подозрительного.
— Это невозможно, — возразил Гронвелт. — Ты многому научился за четыре года, и единственное, с чем ты не можешь примириться, это теория вероятностей. Не может стол за три недели проиграть столько денег, если игра идет, как ты говоришь, по-честному.
Калли пожал плечами.
— Так что мне делать?
— Я прикажу менеджеру казино уволить дилеров. Он хочет поставить их за другой стол и посмотреть, что из этого выйдет. Я и так это знаю. Поэтому лучше сразу их уволить.
— Как скажете, — кивнул Калли. — Вы босс. — Он отпил из стакана. — Помните моего друга Мерлина? Который пишет книги?
Гронвелт кивнул.
— Отличный парень.
Калли поставил стакан на столик. Спиртное он не любил, но знал, что Гронвелт терпеть не может пить в одиночку.
— Эта афера, в которой он участвовал, лопнула. Ему нужна моя помощь. На следующей неделе я все равно собирался в Нью-Йорк на встречу с нашими партнерами, поэтому, если вы не возражаете, я улечу завтра.
— Конечно, — кивнул Гронвелт. — Если я смогу чем-то помочь, дай мне знать. Он хороший писатель. — Этим он словно оправдывал свое предложение помочь. Потом добавил: — Мы всегда сможем найти ему здесь работу.
— Спасибо, — поблагодарил Калли. — Но прежде чем уволите этих дилеров, дайте мне еще один шанс. Если вы говорите, что они жульничают, значит, так оно и есть. А я злюсь потому, что не могу ухватить их за руку.
Гронвелт рассмеялся:
— Ладно. Будь я в твоем возрасте, меня бы тоже разбирало любопытство. Вот что я тебе скажу. Распорядись, чтобы сюда принесли видеопленки, и мы вместе их просмотрим. И ты сможешь вылететь в Нью-Йорк со спокойной душой. Идет? Пленки возьми только ночной смены, с восьми вечера до двух часов ночи, чтобы мы захватили пик активности после окончания шоу.
— Почему вы думаете, что они жульничают именно в этот период? — спросил Калли.
— Потому что по-другому просто не может быть, — ответил Гронвелт, а когда Калли снял трубку, добавил: — Позвони в бюро обслуживания и попроси принести нам завтрак.
Они ели и просматривали видеопленки. Калли не чувствовал вкуса еды, так пристально следил он за происходящим на экране. Гронвелт, наоборот, ел медленно и спокойно, запивая стейк отменным красным вином. Картинка на экране застыла: Гронвелт нажал на пульте соответствующую кнопку.
— Ты ничего не заметил? — спросил Гронвелт.
— Нет, — ответил Калли.
— Я тебе подскажу. Питбосс чист. Один дилер тоже, два других нет. И происходит все после завершения шоу. И еще. Нечистые на руки дилеры дают на сдачу и расплачиваются в основном пятидолларовыми фишками. Даже в тех случаях, когда могли бы рассчитываться двадцатипятидолларовыми. Теперь понятно?
Калли покачал головой.
Гронвелт откинулся на спинку дивана. Раскурил огромную гаванскую сигару. Он позволял себе одну в день, обычно после обеда.
— Ты ничего не видишь, потому что все очень уж просто.
Гронвелт позвонил менеджеру казино. Включил видеокамеру, показывающую подозрительный стол. Калли увидел менеджера казино, подошедшего к дилеру. Менеджера сопровождали два сотрудника службы безопасности отеля, невооруженные охранники.
На экране менеджер казино покопался в контейнерах с фишками, стоящих под рукой у дилера, и вытащил пирамидку пятидолларовых фишек. Гронвелт выключил телевизор.
Десятью минутами позже менеджер казино вошел в люкс. Бросил пирамидку пятидолларовых фишек на стол Гронвелта. К изумлению Калли, пирамидка не рассыпалась на отдельные фишки.
Калли взял в руки красный цилиндр. Выглядел он точь-в-точь как пирамидка пятидолларовых фишек, но на самом деле это был цельный полый корпус. Дно подпиралось пружинами. С помощью ножниц, полученных от Гронвелта, Калли удалил дно. Из цилиндра, который выглядел как пирамидка, составленная из десяти красных пятидолларовых фишек, вывалились пять черных фишек, по сто долларов каждая.
— Видишь, как все просто. Человек вступает в игру, отдает дилеру пирамидку пятидолларовых фишек, получает сдачу. Дилер ставит ее перед контейнером со стодолларовыми фишками, по ходу игры загоняет внутрь пять штук. Чуть позже он отдает эту же пирамидку на сдачу, и его сообщник уходит с пятью сотнями. Операция повторяется дважды, доход — тысяча долларов в день, не облагаемых налогом. Так можно и разбогатеть.
— Господи! — выдохнул Калли. — Мне за ними не угнаться.
— Об этом больше не тревожься, — ответил Гронвелт. — Лети в Нью-Йорк, помогай своему приятелю, заканчивай наши дела. Ты повезешь с собой деньги, поэтому загляни ко мне за час до отъезда. А когда вернешься, у меня будут для тебя хорошие новости. Ты наконец-то войдешь в долю, встретишься с важными людьми.
Калли рассмеялся.
— Я не смог раскрыть этот простенький трюк, и меня повышают?
— Почему нет? — пожал плечами Гронвелт. — Тебе пока не хватает опыта и твердости воли.
Глава 18
Калли сидел в салоне первого класса самолета, вылетевшего в Нью-Йорк ночным рейсом, и пил газировку. На его коленях лежал металлический брифкейс, обтянутый кожей и оборудованный сложнейшим замком. Пока Калли держал брифкейс в руках, миллиону долларов, лежащему внутри, ничего не грозило. Сам Калли открыть замок не мог.
В Вегасе Гронвелт сосчитал деньги в присутствии Калли, аккуратно уложил пачки в брифкейс, закрыл крышку, протянул брифкейс Калли. Нью-йоркские партнеры не знали, как и когда они получат деньги. Решение принимал сам Гронвелт. И тем не менее Калли нервничал. Сжимая ручку брифкейса, он думал о последних четырех годах своей жизни. Он прошел долгий путь, многое узнал, но ему предстояло идти дальше и узнавать больше. И Калли прекрасно понимал, что такая жизнь чревата опасностями, ибо играть приходилось по-крупному.
Читать бесплатно другие книги:
