Оцепеневшие Варго Александр

Вот чувствовал же – чокнутых подбираю. Высади сразу. Ступай себе домой. Покушай рис с подливкой, и спать. Так нет же. Хах. Я тертый, мать его, калач, я профессионал.

Тяжело.

Все тело превращается в вату. Ноги, руки, голова – словно тряпочки болтаются, дышать больно. Возможно, так ощущается отходняк после адреналиновой встряски.

В одной руке тащу пакеты с едой, другой помогаю идти Соне. Она, бедняжка, совсем потерялась. То бьется в панике, то ее неожиданно накрывает истерический смех. Но хотя бы уже не молчит.

Веду ее. А сам устал, готов упасть.

В голове вопросы, в животе алкоголь, в карманах хрустящие стопки, а под ногами сухие ветки.

В лес.

В чащу.

– Если надо, если на то пошло, могу воду и в вино, и в коньяк, – нарушает Киря тишину.

Хочет, наверное, разрядить обстановку.

Я смеюсь.

Хотя непонятно, может, он и не шутит. Хотя, если так разобраться, я и сам могу воду в вино. Всего делов-то – ягоды винограда, сахар, баллон, перчатка и месяц подождать.

– Вов, а ты знаешь, сколько мне лет? – Видимо, надоело мелкому молча брести, приперло пообщаться.

Я говорю – пятнадцать, от силы шестнадцать.

Перешагиваю корягу, пригибаюсь от паутины. Ну максимум ему семнадцать.

– Семнадцать самое большое.

– Да уж. А ты все такой же. – Он смеется.

– Какой?

– Наивный.

Молчу. Он явно хочет продолжить фразу, ждет, что я что-нибудь отвечу, но я молчу.

– Ладно. Расскажу. Мне около двух сотен лет. Точнее не могу сказать, возможно, больше.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь, улыбаюсь и показываю большой палец вверх.

– Ну молодец. Че. Дункан Маклауд. Должен остаться только один? Хир ви а, борн то би кингз?

Отчего-то Киря не смеется.

Ну ясно же, он и не видел фильм. Сериал умер задолго до рождения мелкого. И что значит его подозрительная фраза о том, что я все такой же?

– Около двух сотен, – повторяет и смотрит за моей реакцией. Он всерьез верит в то, что говорит? – Потерял счет, но двести точно прошло.

Я молчу.

Несу пакет с едой, веду Соню, которая, кажется, совершенно теряет нить происходящего, словно под наркозом идет, куда ведут.

А прыщавый разошелся.

Я несу пакет, а он – какую-то чушь про бессмертие. Видимо, пустил в ход свою подростковую фантазию.

Пусть болтает. В его возрасте я и сам любил присочинить. Всякой хрени навыдумываю и потом верю.

Кирилл шагает важный, взахлеб рассказывает свою любимую сказку о том, что он не человек.

Я устал, не хочу разговаривать, а он пользуется моментом и тарахтит не переставая.

Говорит, что он может управлять материальными предметами. Экстрасенс с брекетами. Говорит, может из воздуха создать все, что угодно. Сколько хочешь денег, золото, брильянты.

– Да вообще все, что угодно, – он разводит руками.

Из пустоты, стоит только представить, и прямо ниоткуда появится любой предмет, от пишущей ручки до лазерного скальпеля.

Захочу, говорит, бензин появится в баке.

Ладно, думаю. Не стану спорить.

– Все что вздумается могу!

– Если ты все можешь, сделай нам велосипеды, например, или коляску для Сони. Какого мы вообще пешком премся?

– Весело же. – Он опять смеется и ускоряет шаг.

Как достал его смех. Гадкий, писклявый, проклятый смех.

Он щелкает пальцами, и я чувствую, что усталость проходит. Непонятно, гипноз это или что, но мне объективно легче. Чувствую себя превосходно.

Выходим на опушку. Почти стемнело.

– Расположимся на ночлег, – показываю на полянку. – Разведем костер, переждем, а утром в город.

– Как скажешь, – улыбается Киря. – Я знал, что ты это предложишь, – говорит и ломится на поляну.

Останавливаю его. Пропускаю вперед Соню, следом говорю ему идти, а сам замыкаю.

– Всегда пропускай вперед женщин и детей, – говорю по-отцовски.

Киря отгибает еловую ветку, дожидается, скотина, когда подойду, отпускает и катится со смеха, наблюдая, как колючки впиваются мне в лицо.

«Вежливый и обходительный». «Всего доброго, мэм».

Бросаю пакеты и со всего размаху, ногой, как по футбольному мячу, врезаюсь в прыщавый зад.

Мелкий выскакивает на поляну, держится за задницу и продолжает хохотать.

Я мотаю головой, вот же он…

Нога болит, представляю, как досталось мелкому, а он ржет. Обидно даже. Всандалил от души, сильнее просто не умею, а удовлетворения ноль.

– Смотрите. Здесь есть старое кострище. – Соня зовет подойти к ней.

– Угу. Похоже, не такой уж и непроходимый этот лес.

– Да. Насколько я могу судить, на этом месте много раз жгли костер.

Разводим огонь.

Усаживаемся по кругу. Все разговоры закончились, просто сидим, смотрим на огонь, думаем каждый о своем.

Соня засыпает. Пригрелась у огня и спит. Я разглядываю ее лоб. Кровь стерлась, раны на самом деле нет. Пацан оказался прав.

Кирилл встает и показывает идти за ним.

Я иду в темноту. Выставляю руку вперед на случай ветки. Кто знает, чего ждать от недоноска.

Шагаем в тишине. Уходим достаточно далеко. За деревьями еле заметно колышется костер.

Я молчу.

Жду.

Надеюсь, конечно, на очередную порцию денег из бездонного кармана. В виде компенсации за неожиданный поворот, так сказать, за непредвиденные обстоятельства в дороге.

Жду, надеюсь.

Это, скажу честно, смягчило бы впечатление от ситуации.

Молчу.

Он тоже молчит.

Смотрит на меня, я на него. Темно, холодно. Так и будем стоять? Думаю, надо намекнуть на сотенные. Ну не в гляделки же с ним до утра играть, думаю, доставай денежки.

– Давай. Доставай. Не томи. Чего ходить кругами?

Вместо денег он тащит пачку сигарет. Протягивает.

– На. Кури.

Угадал, засранец. Не баксы, но вполне сойдет. Мои закончились, и на самом деле очень хочется.

Закуриваю.

Он стоит и все молчит. Я пожимаю плечами, мол, да говори уже, чего мнешься.

– Не знаю, с чего начать.

Слушаю его неприятный голос и выдуваю дым.

Киря начинает рассказ. Сразу так как-то, без вводных слов. Прямо в лоб выпаливает:

– Хочу умереть. Я много лет мечтаю об этом.

Признаюсь, ошарашил.

То ли много дыма потянул, то ли от фразы, не знаю точно, но я закашлялся.

Он стучит по спине, словно я подавился крошкой, и продолжает рассказ:

– Перепробовал тысячу способов.

Говорит, никак не может убить себя. И вены резал, и вешался, и топился. Каждый раз одно и то же – живой.

Я слушаю. Продолжаю посасывать никотин через фильтр.

– Все болит, ломит… но живой. Понимаешь? – В его голосе чувствуется отчаяние.

Слушаю, киваю, мол, да, и на самом деле не понимаю, как реагировать. Должен что-то ответить? Посоветовать? Или чего ждет мелкий? Должен ли начать рассуждать, что суицид – не выход? Или нет?

– Ты тоже хочешь умереть? – он подозрительно щурится.

– Нет. Это глупость. Нет безвыходных ситуаций.

– А если бы хотел? – перебивает меня Киря. – Какой способ выбрал бы?

– Никакой.

– Ну а если?

– Смерть от старения.

– Остроумно. Впрочем, не хочешь, не отвечай. Но знай, утонуть – самое неприятное.

– Достал ты меня уже этой фразой.

Он говорит, и я понимаю, что он почему-то прав. Я чувствую, что уже боюсь воды. Будто я много раз тонул в прошлых жизнях, и какая-то часть моего сознания помнит те события.

– Хочу умереть, – продолжает Киря.

Он говорит, что он всесилен. Может все на свете, кроме умереть.

– Но зачем? Что может так сильно не устраивать подростка, у которого все есть, что он готов покончить с собой?

Киря говорит, что не может, как он выразился: «Не могу управлять человеческим сознанием». Все другое его не интересует, и поэтому ему хочется покончить со всем. Говорит, что не в силах больше терпеть.

Я понимающе развожу руками. Мол, и сам с такой проблемой сталкиваюсь изо дня в день. Мол, тоже бесит, что не могу управлять сознанием.

– Ни своим, ни чьим-либо еще. Не могу. И что? Надо дальше жить, – пытаюсь как-то подбодрить паренька.

Что в таких случаях надо говорить?

– Мы не живем!

Кто его знает, наверное, надо что-то говорить в ответ. Нужно как-то позволить мелкому выговориться. Он же явно позвал меня не просто так. Ему нужна помощь.

Я прошу – расскажи, что тебя беспокоит.

– Для начала. Скажи, – Киря говорит и словно готовит меня к чему-то, предлагает сесть, – ты когда-нибудь слышал о стадиях принятия смерти?

Говорю, слышал где-то что-то.

– Это из психологии вроде.

– Есть такой доктор. Вернее, была. Кюблер-Росс. Книга «О смерти и умирании» ни о чем не говорит? Не читал?

Я люблю читать. Много читаю. Разное там. Но не труд доктора об исследовании смерти.

Смеюсь.

– Естественно, читал, а как ты думал. Моя прикроватная книга. Наизусть знаю, увлекательнейший сюжет.

– Зря смеешься. – Прыщавый продолжает рассказ.

Он говорит, что в тысяча девятьсот каких-то там годах в Цюрихе родился человек. Девочка. Выросла талантливым ученым. Психологом. Исследовала околосмертные переживания.

– Короче, придумала одну концепцию.

Киря говорит, что доктор решила помочь умирающим. Обещала, мол, что после смерти все снова станут полноценными. Слепые вновь увидят, глухие смогут слышать, калеки избавятся от увечий.

– Полное избавление. Понимаешь?

Я больше не киваю. Закуриваю вторую. Хорошо, что темно и пацан не видит выражение моего лица.

Всякие заботы, продолжает он свой рассказ, работа, например, такси твое, дом. Все это не так уж важно. «Там» все это совершенно не важно.

– Поверь.

К чему мелкий клонит?

– Доктор была не так далека от действительности, – продолжает Киря. – Ты в этом скоро убедишься.

Что это значит? Не собирается ли он попытаться убить меня?

Кирилл словно прочитал мои мысли.

– Не бойся. Что ты. Двусмысленно прозвучало. – Он смеется. – Не бойся, я просто пытаюсь подготовить. Подготовить тебя. Как тут выразиться поточнее? К информации.

Я и не боюсь. Пусть я не силач, но уж с ребенком-то я справлюсь. Не боюсь, но на всякий случай немного отхожу. Встаю поудобнее, готовлюсь к драке. Вдруг он вооружен. Если вытащит нож, отскочу за дерево, там схвачу какую-нибудь палку, отобьюсь.

– Да не собираюсь я нападать. И нет у меня оружия. – Он словно опять читает мои мысли.

Как ему это удается?

– Кюблер-Росс не верила в смерть, – продолжает Киря, считала, что это лишь переход в другое состояние. Иное, качественно лучшее состояние. Она верила в загробную жизнь.

Кирилл тяжело вздыхает.

– И знаешь что. Трудно не согласиться с доктором, особенно когда можешь убедиться лично. Загробная жизнь существует.

Я слушаю.

Сигарета в зубах. Кулаки на всякий случай сжаты. Держу ногу «заряженной», готов ударить в ответ в любую секунду. Слушаю, молчу, слежу за его движениями и изредка киваю.

Кирилл выжидает паузу. Дает возможность ответить. А я молчу, готовый ко всему.

– Как ты относишься к смерти? Веришь в рай или ад?

Я не отвечаю.

– Можешь и не отвечать. Я и так знаю. – Он машет рукой. – Не суть. В общем, она наблюдала за пациентами, которым сообщали смертельный диагноз.

– К чему ты ведешь?

– Ни к чему. Просто ты должен знать, чего ждать. Предупрежден – банкой вазелина вооружен.

Он смеется над своей глупой шуткой. А мне надоело ждать и слушать его бред.

– В итоге доктор Кюблер-Росс сформулировала пять стадий. Отрицание. Гнев. Торг. Отчаяние. Принятие.

– Можешь прямо сказать, чего ты меня позвал?

Он игнорирует вопрос, продолжает свой рассказ. Он говорит о докторе с такой лаской и трепетом, словно был с ней лично знаком.

– Умирающий проходит все пять стадий. Не обязательно в таком порядке, как она описала, но все пять. Тут без вариантов. Чтобы принять, нужно пройти их все, одну за одной. Пережить.

Прыщавый медленно приближается ко мне. Я стою, не двигаюсь. Не хочу, чтобы пацан решил, что я его боюсь.

– И запомни! – Киря переходит на шепот. Его глаза поблескивают в темноте, а руки дергают меня за рукав. – Не до конца пережитая стадия мешает принятию.

Он повторяет по слогам прямо мне в ухо: «При-ня-ти-ю».

Я киваю головой и улыбаюсь. Вот теперь, кажется, я догадался. Понятно. Теперь-то до меня дошло. Этот мелкий решил травить страшилки у костра. Как мы в детстве, сидя на кровати с фонариком у лица. Смешно. И как я сразу не понял? Издевается, говнюк, скучно ему.

– Я не человек. – Он отпускает меня и разводит руками.

Угу, я снова киваю. Зомби с прыщами.

– Живой мертвец. Но не зомби.

Мне не по себе, когда он так. Он словно на самом деле умеет читать мысли. Каждый раз знает, о чем я думаю.

Странный он.

– И ты больше не человек. И девчонка. Но я тебе об этом уже говорил.

Закуриваю еще одну. Прикуриваю от бычка.

– Ой, боюсь-боюсь!

– Не смейся. Сейчас будет трудно. Но, постарайся услышать и понять.

– Расскажи лучше еще раз страшилку про утонувшего мужика. Новая сказка твоя скучная и неинтересная.

Он не обращает внимания на мои издевательства. С серьезным видом четко отчеканивает каждое слово. Делает паузы между фразами:

– Земли больше нет.

Смотрит, следит за моей реакцией. Я подмигиваю и выдуваю дым, киваю – продолжай.

– Не существует ни-че-го.

Вот здесь могу согласиться. Ничего у меня нет. Съемная квартира, куча долгов, документы у полиции, и машина в кювете спрятана под ветками.

– Вам обещали конец света? И он произошел.

Мне даже смеяться не хочется, настолько жалким выглядит пацан. Он на самом деле верит в то, что говорит? Ему кто-то промыл мозги. Может, он удрал из какой-нибудь секты, прихватив с собой их сбережения.

– Никто не заметил, а это случилось.

Он делает паузу. Ждет.

Мне нужно что-то ответить.

– Киря, ты хочешь сказать, нам всем армагеддец наступил? Все кончено и нет надежды на спасение?

– О каком спасении ты говоришь? Все, что видишь вокруг, лишь твое, и мое, и ее, – он кивает в сторону спящей у костра Сони, – лишь наше сознание. Мертвое. Мираж. Выдумка, которая несется по инерции.

– А. Ну тогда понятно.

– Мы «доживаем» по привычке. Пойми.

Стоим в тишине. Очередная сигарета заканчивается.

– Хорошо. Пусть так.

Пацан смотрит в небо, грустно так вздыхает и продолжает размеренным тоном:

– Планеты нет. Лишь сознание несется.

– Понимаю. Только не нервничай.

– Нет, ты не понимаешь. И не веришь мне.

– Давай короче. – Отодвигаю прыщавого в сторону и возвращаюсь на поляну. – Ты тут пофантазируй еще, а я спать, пожалуй.

– Не веришь?

– Да ты сам послушай, как глупо звучит твоя сказка. – Не оборачиваюсь, пытаюсь разглядеть, куда поставить ногу, чтобы не споткнуться. – Когда планета погибла? Что тогда у меня под ногами? – Я топаю, трава шуршит, и что-то хлюпает снизу.

– Ну на вопрос «когда» я знаю ответ, – не дает договорить мне Киря и веселеет на глазах.

Он уверен, что сейчас меня убедит в своей теории.

– Отпраздновали миллениум?

– Ну и?

– Очередной год начался?

– Обычный, ничем не примечательный. Просто перевернул страничку календаря и вышел на работу утром.

– Не просто. Не очередной. Пресловутый «парад планет». – Он разводит руками и делает ртом звук пердежа. – Все. Финиш. Конец света наступил. Планеты выстроились.

С фантазией у него – дай бог каждому. Будь я лет на двадцать моложе, наверное, испугался бы.

– У нас нет тел, – продолжает он своим загробным тоном. – Мы не дышим, не едим, не пьем.

– Зато срем, – перебиваю малыша, потягиваюсь и зеваю.

– Ты увидишь. Я покажу. Пока сам не потрогаешь, не убедишься.

Ладно, думаю, лучше промолчу. Иначе это не закончится, до утра буду слушать.

– Сам поймешь. Если захочешь.

Он еще долго что-то рассказывает. Но я не слушаю. Сижу у костра, наблюдаю за искрами. Паренек все шепчет-шепчет. Убаюкивает.

– Мы не люди. Мы не живем, – говорит Киря, и я засыпаю.

* * *

Пятница. Для таксиста прекрасное время. Начинается чес. Тьма заказов, деньги рекой.