Оцепеневшие Варго Александр

– Выпей, говорю! Вдруг умрешь…

Кирилл пьет раствор соды.

Ждем.

– Можно больше не переезжать, – говорит Соня с набитым ртом.

– Знаю. Это я так. По привычке.

Соня настолько развила в себе способность, как она ее называет, «маскировки», что без проблем внушит толпе, целому городу любую иллюзию; долгую, хоть на три месяца. Как правило, так долго не требуется. Достаточно двух. Спустя примерно пятьдесят дней обычное сознание стирается и возвращается к своему «дню сурка».

Смотрим на Кирилла. Ждем.

Ничего не происходит.

Лежит, корчится и не дохнет.

– Миф разрушен, – подытоживаю и перелистываю страницу.

Пишу и произношу вслух:

Дальше. «Попытка № 73. Четвертование».

– Стой! Было уже! Четвертование – больно, грязно и не работает. – Мелкий даже как-то оживился, привстал и забыл про живот.

Я проверяю записи.

Я точно помню, что уже «было», даже номер помню, знаю, на какой странице запись. Но из всех способов четвертование мне понравилось больше остальных, оно оказалось самым зрелищным. С удовольствием повторил бы.

Листаю.

Проверяю записи, говорю: «Да вроде не было»…

– Было-было, – поддерживает Соня.

– А, да. Вот. Не заметил. «Попытка номер 50». – Я смеюсь и ударяю себя по лбу, мол, просто забыл.

Жаль. Не удалось повторить.

На самом деле уже все варианты перепробовали. Я вместе с Кириллом, можно сказать, на своей шкуре испытал большинство из способов. Самые изощренные и экзотические. Перепробовали невероятные и неожиданные. Результат всегда один – мне неприятно, словно все не с ним, а со мной происходит, а прыщавый раз за разом воскресает.

– Послушай, – говорю я. – У меня есть отличная идея.

И как я сразу не догадался до этого?

Кирилл внимательно слушает. Ему нравится мой настрой. Он рад, что я не опускаю руки, несмотря на неудачи.

– Почему бы нам не собрать фокус-группу?

– Это как?

– Ну соберем группу людей. Можем разного пола и возраста для чистоты эксперимента. И будем тестировать, смотреть на то, кто как реагирует на разные варианты. Это ускорит…

– Нет, – коротко отрезает Кирилл.

– Это ускорило бы процесс. Да и тебе не пришлось бы так мучиться.

– Нет. Я запрещаю прикасаться к людям. Никогда!

– Ну ты же понимаешь, что они все равно мертвы?

– Я запрещаю.

– А как же парочка охотников? – подключается к спору Соня.

– Да! Как же те двое? Они до сих пор там висят. Умирают-оживают и уже, наверное, не помнят, почему с ними это происходит.

– Это исключение. Они заслужили.

Я смеюсь. Исключение, говоришь? Заслужили?

– Тогда давай соберем фокус-группу из тех, кто «заслужил». Уверен, таких ублюдков пару сотен тысяч без труда найдем.

Я смолкаю.

В какой-то момент я себя услышал со стороны.

Теперь молчу.

Даже страшно как-то стало. Что со мной произошло?

Я подыскиваю для себя новые жертвы. Поначалу меня тошнило от одной мысли об убийстве. Чего стоило Кириллу уговорить помогать ему.

А теперь?

Наблюдаю с наслаждением за агониями. Записываю. И не просто помечаю, стараюсь сфотографировать в памяти детали. Никакого отвращения.

Сначала появилось любопытство, а сейчас оно переросло в нечто иное.

– Втянулся, – говорит Соня.

Это она мне? Она читает мои мысли? Нет. Она спокойно себе жует. Кажется, она даже внимания не обращает на меня.

Я схожу с ума?

Трудно в этом признаваться. Но. Хочу продолжения! Хочу бесконечно смотреть, как умирает человек. Хочу смотреть, а лучше помогать умереть и лучше не Кириллу, а кому-нибудь еще.

Смерть – самое увлекательное занятие.

Кто я теперь?

«Вежливый и приветливый». «Внимательный и услужливый».

Таксист?

Нет.

Уверен, мое настоящее призвание – смерть.

– Смерть! – говорю шепотом.

Жаль, поздно понял.

Жаль, что смертную казнь уже много где отменили. Жаль, что все и так мертвы. А еще очень жаль, что четвертование Кирилла уже было.

Эх. Какой изящный и профессиональный палач вышел бы из меня. Думаю и продолжаю листать журнал смертей прыщавого, журнал, созданный моими руками, записи моих приятных воспоминаний.

– Скоро вернусь, – говорю и выхожу из номера.

Никто не отвечает.

Соне безразлично, ей плевать, хоть расстреляй весь город, а Кирилл, наверное, знает, о чем я думаю и что никому не причиню вреда. Знает, что мне просто нужно побыть одному. Он ждет, что я, как в тот раз, опять вернусь в ссадинах и синяках и мы поговорим.

Ухожу подальше от гостиницы.

Сажусь на скамейку и наблюдаю за прохожими. Они счастливы в своем мире. Безмятежны. Из динамиков звенит очередной ремикс. Компания молодых девчат фотографируется на фоне фонтана, старичок выгуливает своего любимого мопса, женщина эмоционально трясет кудряшками, говорит по телефону и смеется.

Для всех жизнь идет своим чередом.

Выискиваю среди прохожих мужичка покрепче. Я уже знаю, как поступить.

Выбираю самого здоровенного спортсмена. Провоцирую и жду, пока он не переломает мне все кости. Игрушка-антистресс. Это такой мой своеобразный ритуал очищения-прочищения.

Прочищение мозгов.

Чтоб никто не помешал, включаю Сонин режим маскировки. Я не такой специалист, как она, но умений достаточно, чтоб полиция и прочие прохожие не замечали и не вмешивались в мое «прочищение».

По алее идут трое парней. С виду достаточно крепкие.

Оцениваю – если хорошенько потрудятся втроем, мне точно хватит. Проходят мимо скамейки. Я напрягаюсь, транслирую ненависть, агрессию и негромко, но так, чтоб они расслышали, говорю в их адрес гадости.

Они оборачиваются, чтобы убедиться, может, послышалось. Я повторяю свою речь и подкрепляю ее немногозначными жестами.

Дальше все идет по обычному сценарию.

Они возвращаются. Подходят ко мне. Я продолжаю хамить. Они сдерживаются. Я изо всех сил провоцирую. Они пытаются все решить словами. Воспитанные спортсмены. Я перегибаю палку. Несколько колкостей в адрес их жен, мам, подруг и детей.

Меня метелят. Все просто.

Обычно я даже не слушаю, что они там говорят. Автоматически отвечаю матом, скрепленным со словами «ты, твой папа и весь твой род». Эти фразы подогревают интерес публики, я заметил.

Диалог идет сам собой.

А я не теряю ни минуты, уже погрузился в мысли.

В такие моменты представляю себя героем фильма. Тускло светит фонарь.

Слышу:

– Разрешите прикурить?

Оборачиваюсь, протягиваю зажигалку.

И – на, два раза ножом под ребро.

В голове звучит мелодия.

Я улыбаюсь.

Моя улыбка еще больше раздражает парней. Один из них пожимает плечами, мол, сам напросился.

Он делает жест, и его компания окружает меня.

– Разрешите прикурить?

Он бьет дважды в живот, я опускаюсь на землю, а он подкуривает от зажигалки, зажатой в моей руке. Снег укрывает землю, плечи, шляпу.

Компания стоит, смотрит на меня, ждет, что скажу. Стоят. Ждут повод. Естественно, им просто нужен повод.

Нужен? И я его дам.

Бью кулаком ублюдка в лицо. Окурок вылетает вместе с зубом на тротуар. Град ударов сыпется на меня. На голову, на спину.

Я и не пытаюсь сопротивляться. Падаю на асфальт. Ботинки с треском встречают мои ребра, костяшки кулаков крошатся о мое лицо.

Рот твердит через хрипы и стоны:

– Сильнее, ребятки. – Сплевываю алую слюну. – Мне нужно больше. Это все, на что вы способны?

Даже сейчас, выдержав столько ударов, я могу встать и разбросать компанию, сломать им позвоночники, открутить головы. Но я лежу. Жду, когда боль отвлечет от мыслей. Жду, когда из меня, словно пыль из ковра, под ударами выйдет злоба.

Я лежу, постанываю:

– Это все, что ли? Друзья, мне щекотно. – Кровь мешает говорить, а я еще пытаюсь смеяться.

Парни перестают бить.

Сплевываю красную слюну.

– Бьете как бабы…

С него хватит, говорит один, показывает на меня.

– Ненормальный какой-то. – Он двигает пальцем у виска.

– Уходим! – говорит другой и на прощанье еще пару раз пинает меня в живот. Его примеру следуют и остальные.

Они удаляются.

А я лежу на асфальте, смотрю, как шагают их ботинки. Не спешу вставать. Тело болит, но я знаю, что боль не настоящая. И не такая уж сильная.

– Спасибо, ребятки…

Нельзя слишком часто нарываться. Вырабатывается иммунитет к боли. В один прекрасный день проснусь и пойму, что этот способ мне больше не помогает. И что тогда?

Пошатываясь, иду назад в гостиницу.

Маскировку не выключаю. Совсем не хочу, чтобы кто-то начал жалеть меня или предлагать свою бесполезную помощь.

* * *

«Поверьте!»

«Пожалуйста, послушайте! Вы все умерли».

Доносится из-за двери голос подростка. Он плачет, умоляет. Спрашивает, почему никто ему не верит, говорит, что он это не придумывает.

– Ничего страшного. Мы понаблюдаем за вашим сыном. Не переживайте, я уверен, он скоро поправится.

Врач с умным видом идет по коридору. Одной рукой он приобнимает маму Кирилла, в другой несет папку с документами. Голос у него спокойный, уверенный.

– Я просто не знаю, что на него нашло. Он… Мой мальчик был всегда спокойным… Он, – женщина всхлипывает. – Он – моя радость. Понимаете? Помогите. Прошу вас.

Врач бережно освобождает свой рукав от вцепившейся женщины, вежливо выпроваживает рыдающую даму и просит медсестру присмотреть за ней и дать успокоительное. На прощанье еще раз повторяет, что все будет хорошо, и обещает, что мальчика вылечат.

– Смотри внимательно, – слышу голос Кирилла прямо у себя в голове. – Наблюдай, и ты сам поймешь, что значит система и что бороться с ней просто бесполезно. И даже вредно.

Я переключаюсь в тело доктора. Наблюдаю за происходящим с его глаз.

Врач возвращается в палату. Открывается дверь, и я вижу, как на краю кровати, весь в слезах, сидит связанный Киря.

– Здравствуй, Кирилл.

Мальчик не отвечает.

– Я могу развязать тебя? Ты будешь хорошо себя вести?

Киря кивает.

– Вот так. Хорошо, – говорит он тоном дрессировщика, который воспитывает собачку, и медленно освобождает руки мальчика. – Вот. Молодец. Теперь давай поговорим.

Он усаживается в стул, напротив.

– Расскажи, мой хороший, что тебя беспокоит?

– Мы все мертвы. И… Планеты больше нет.

– Понимаю-понимаю. А как же тогда мы с тобой говорим? – Я чувствую, что доктора веселит разговор. Чувствую, как внутри его нарастает смех и как он старается его скрыть.

– Ну я же уже объяснил! – всхлипывает подросток. – Почему вы меня не слышите? Издеваетесь?

Доктор смотрит прямо в глаза Кире, заставляет его отвести взгляд.

– Ни в коем случае. Не ругайся. Тише, мой хороший. На вот, – доктор подает таблетки. – Прими, – он подает стакан с водой. – Прими и отдохни, – доктор контролирует, чтобы мальчик проглотил пилюли. – Вот так. Молодец. Завтра продолжим беседу.

– Какое, в жопу, завтра?! – кричит Кирилл.

Доктор не реагирует, просто смотрит. Сидит, и я чувствую, что он чего-то ждет. А, вот, понятно. Врач ждет, когда мальчик отключится.

– Чем вы меня накачали? Сволочи… – не успевает договорить пацан, падает на кровать и засыпает.

Я просил у Кирилла разрешения узнать, что произошло с ним, что так сильно изменило обычного парня.

Я хотел разобраться, с чего все началось и почему именно этот мальчик стал замечать «странности». А вместо этого прыщавый показывает обрывки своих воспоминаний о психиатрической лечебнице.

– С каждым днем я приближался к открытию, наблюдал, изучал и в какой-то момент понял… – голос Кирилла вновь звучит в голове. – Понял, что не старею, что мир тоже не меняется, вернее, что мир изменился навсегда. Жизнь остановилась.

Я смотрю на сидящего мальчика глазами санитара.

Мальчик связан по рукам и ногам. Его рот заклеен. Я смотрю на застывшую немую сцену, а Кирилл продолжает рассказ у меня в голове:

– Больше года я пытался объяснить людям. Хотел убедить родственников, что не спятил, что это не я спятил, что это они не видят очевидного.

– Планеты больше нет, – говорит санитар голосом Кирилла. – И теперь нет смысла раскладывать на столе счета за квартплату, собирать деньги на отдых, покупать продукты, дышать.

Санитар смотрит в одну точку, вещает загробным тоном мальчика и не шевелится.

– Я пытался открыть правду, – звонко кричит Киря с заклеенным лентой ртом.

– Все тщетно, – произносит санитар, но его губы не движутся.

Кирилл произносит свой монолог из ртов разных людей, отчего жуть происходящего только усиливается.

– Больничная палата по соседству с Наполеоном и человеком-открывалкой, – смеясь, говорит врач, когда проходит мимо по коридору и заглядывает в палату. – Все, чего удалось добиться мне, молодому старику, – соседство с психами.

– Отчаявшись, мальчик готовит план побега, – я снова слышу Кирилла у себя в голове. Он говорит о себе в третьем лице. – Не из клиники побег, скорее из нынешней реальности.

– Он исправно пьет лекарства, посещает процедуры. Очень даже послушный пациент, – продолжает санитар.

– Думает, ну уж врач-то точно заметит, что я не псих. Главное – выждать время. Наивный, – говорит доктор и смеется.

– Врач наверняка разберется. Скажет, например, что поправился мальчик, что это все его заслуга… – отвечает санитар.

– Ан нет! – продолжает Кирилл у меня в голове: – Этот чмошник в белом халате проживает свой собственный «день сурка». Он не замечает изменений пациента. Совершает обход, хлопает больных по плечу, «молодцом», говорит заученную фразу «идем на поправку».

Киря, остановись!

Хватит!

Я хочу прекратить балаган. У меня начинает кружиться голова. Вот почему нельзя нормально объяснить и рассказать? Зачем прыщавый меня путает?

Стой, Киря!

Я хочу остановить это, но язык не слушается. Я сижу связанный на больничной койке с заклеенным лентой ртом.

– В распоряжении Кирилла знание, вера, сосед Наполеон, молчаливый санитар и человек-открывалка. Как тебе?

Убирайся из моей головы, прыщавый!

Убирайся!

– Отчего тебя так зовут? – интересуется у Открывалки Наполеон. – Пиво глазом откупориваешь?

– Я м-могу отпереть л-любой зам-мок, – заикаясь, отвечает сосед.

– Открой палату тогда. Что сидим?

– Н-не м-могу. Доктор запретил.

Как ни уговаривал я Открывалку, продолжает голос Кири из динамика в углу, уговорить не получалось. Пришлось пойти на хитрость.

Пообещал Наполеону свои таблетки.

– На. Все колеса теперь твои. Но ты должен пригрозить Открывалке своей имперской расправой.

Я вижу, как Наполеон берет лекарства.

Пускай, думаю, напугает, ударит пару раз, рассуждает Кирилл, для профилактики, легонько…

– Но… – голос Кирилла становится веселым, – Наполеон слегка перестарался. Своим командным тоном так запугал бедного соседа, что тот вовсе перестал говорить. Забился в угол сидит, боится голову поднять.

Хорошо, Император не довел угрозы до реального рукоприкладства. Бедняга Открывалка, если бы не помер с испугу, так уж точно переселили бы его в другой «номер» нашей уютной гостиницы.

Я выждал пару дней, продолжает свой рассказ голос, выждал и вновь обратился к заике:

– Я слышал, дорогой друг, что Наполеон собрался тебя убить.

Я теперь наблюдаю из тела Открывалки.

Чувствую, как его лицо холодеет, а все тело трясется от страха.

– Тише. Не волнуйся. Я не дам тебя в обиду. Перестань. Ты же мой лучший друг. Забыл?

– Д-да. Ты м-мой друг. Друг, – отвечает рот, а я вижу, знаю, что Открывалка так не думает.

– Взамен я попрошу об услуге.

Открывалка смотрит, не отрываясь от спасителя.

– Все, что от тебя потребуется, дорогой мой, – просто открой двери камеры. И я смогу защитить тебя от Наполеона.

– Н-нет, я же с-сказал…

– Заткнись! Или открывай, или разбирайся с императором сам!

Человек-открывалка хватается за голову и падает. Он бьется руками и ногами о бетонный пол. Изо рта у него текут слюни, он то ли плачет, то ли смеется, не понять.

Я вижу сомнения Кирилла. Ему страшно. Он не знает, что теперь делать с Открывалкой. Чувствую, что он готов позвать доктора, собирается бежать и звать на помощь.

Но заика его опережает.

Встает и сам решительно подходит к двери.

– Л-ладно.

Открывалка мнет кисти рук, выгибает пальцы, нервничает, потеет. Смотрит по сторонам, озирается на Кирилла.

Он долго смотрит, затем резко хватается за ручку и дергает.

Заперто.

Еще раз дергает – не открывается.

– Н-ну ж-же. Д-давай от… от-ткрывайся!

Он стучит в дверь ногой, молотит кулаками и зовет санитара. Кирилл оттаскивает Открывалку от двери, но поздно.

Слышится звон ключей, и в палату входит огромный санитар.

– Что случилось? – спрашивает он сухо.

Заика шепотом говорит Кириллу, что он выполнил уговор, дверь открыта и теперь он должен, нет, теперь он просто обязан спасти от Наполеона.

– Открывалка, ты олень!

– Чего шумим?

Убедившись, что с пациентами ничего не случилось, санитар грозит кулаком и закрывает за собой дверь.

Заика удивленно смотрит и не понимает, чем недоволен Кирилл. И почему это он обзывается.